А вдруг содержание этих похотливых мемуаров на самом деле только сексуальные мечтания импотентного хвастающего старика? Не мог ли импотентный поэт-комедиант из голубого воздуха создать сверхпотентную кривляющуюся фигуру, всеми страстями пылающего балагура и паразита любви?
   Или приапические мемуары являются волшебным отблеском необузданного и радостного бытия некоего в высшей степени подозрительного, глубоко аморального, опьяненного жизнью эротического гения?


КНИГА ПЕРВАЯ «Молодой Казанова»




Глава первая

Два отца и мать



   «Я был рожден для дружбы»

   Жан Жак Руссо, «Исповедь»



   Джакомо Казанова родился 2 апреля 1725 года в Венеции. Для сына счастья то был верный час и верное место, чтобы провести жизнь полную любви и наслаждения.
   Но счастье не было ему подарено. Этот человек из народа был богат на слова и беден счастьем! Если бы он стократно не помог сам себе и не поправил бы счастье удачей, то стал бы несчастнейшим из людей и погиб вместе с отбросами своего времени.
   Он был дитя любви и нелюбимым ребенком. У него было два отца, один бедный и законный, а другой незаконный и богатый; ни один о нем не заботился. У него была юная прелестная мать, делавшая карьеру на сценах и в постелях, от Лондона до Дрездена, но этого ребенка она отдала чужим людям, как только ему исполнился год; с того времени он более никогда не жил с нею вместе. У него было пять братьев и сестер, а он рос как сирота.
   Его детство было отвратительным. До девятого года жизни он болел. Думали, что он вскоре умрет, и не больше не обращали на него внимания.
   Нищета продолжалась всю юность. Если вдуматься, у него была ужасная жизнь, какую едва бы вынес другой.
   Однако в воспоминаниях этот человек смеется день и ночь, бродит по миру, играет, любит и ведет прекрасную жизнь, принимая восхищение тысяч мужчин и любовь тысяч женщин.
   Счастье и несчастье — и то, и другое правда.
   Джакомо был дитя театра, — и мать, и оба отца вышли оттуда. Джованна, которую в семье звали Дзанетта, а в театре ла Буранелла, девушка из Бурано, была дочерью сапожника Фарузи. Она поспешно вышла за актера Гаэтано Казанову, который жил напротив и похитил ее пятнадцатилетней. Они обвенчались против воли родителей у патриарха Венеции (27 февраля 1724 года). Она изменила ему с директором своего театра, нобилем Микеле Гримани, и принесла ребенка. Это случилось через тринадцать месяцев после свадьбы.
   За день до рождения Джакомо у его матери возникло страстное желание креветок. Джакомо любил всю жизнь — креветок, а не мать.
   Год спустя Дзанетта отдала своего сына Джакомо Джеронимо (так он был окрещен) своей матери Марсии и уехала с мужем в Лондон. Обоими ногами прыгнула Дзанетта в Лондоне на сцену и упала в постель принца Уэльского, ставшего потом в Англии королем Георгом II. Говорили, что второй сын Дзанетты, Франческо, которого она родила в Лондоне в девятнадцать лет, был от него. Франческо стал известным художником-баталистом, членом Парижской Академии, и много раз зарабатывал и проматывал миллионы.
   Дед Казановы, уважаемый сапожник Фарузи, который считал профессию комедианта бесчестной, умер как жертва уязвленной профессиональной чести: от разрыва сердца после свадьбы единственной дочери с комедиантом. Вдове Марсии комедиант Гаэтано Казанова торжественно поклялся, что никогда не станет склонять ее единственную дочь Дзанетту к театральной игре, и сразу же взял ее в театр, как прежде в постель — подходящий отец для будущего соблазнителя.
   Он происходил из Пармы. В 1715 году с девятнадцатилетней субреткой он убежал в Венецию. Ее звали Фраголетта, «Земляничка», из-за родинки на груди. Она его оставила, он стал танцором, а пять лет спустя в Венеции комедиантом — без успеха. В 1723 он играл в театре Сан-Самуэле. Лишь после свадьбы на соблазненной дочери сапожника он внезапно стал вхож в лучшие дома и сделал своей жене шесть детей за десять лет. Как многие рогоносцы, Гаэтано стал снобом.
   Из Лондона он привез юную жену назад в Венецию и Дзанетта играла в театре Сан-Самуэле, где ее муж был актером, а ее друг Гримани директором. Для своих третьего и четвертого сыновей в качестве крестных отцов она нашла патрициев. (Джамбаттиста стал директором академии в Дрездене, Дзанетто, бездельник, окончил чтецом канцелярии в Риме. Одна дочь умерла в четыре года от оспы, другая танцевала в Дрездене в балете и вышла замуж за придворного учителя музыки Августа.)
   В тридцать шесть лет бедный комедиант Гаэтано Казанова заболел гнойным воспалением среднего уха, врач прописал капли и противосудорожные средства. Тогда комедиант предусмотрительно собрал у своего ложа пять сыновей, молодую беременную жену и знатных братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе). Прежде всего он попросил трех братьев оставаться друзьями его жены. Потом он обратился к прелестной жене, истекавшей слезами, и попросил торжественно поклясться, что никого из детей она не потащит в театр, где он испытывал лишь пагубные страсти.
   Дзанетта поклялась. Владельцы театра Сан-Самуэле, трое братьев Гримани (Микеле, Дзуане, Алвизе), торжественно подняли руки как свидетели клятвы. Два дня спустя бедный Гаэтано умер от судорог (18 декабря 1723).
   Джакомо Казанова описал в воспоминаниях сцену клятвы и смерть отца с остроумием и без малейшего сочувствия. Что он обязан Гаэтано Казанове лишь именем, а жизнью Микеле Гримани, Казанова упомянул не в мемуарах, а в памфлете, который опубликовал в Венеции в 57 лет. «Нет Женщин — Нет Любви, или Очищение Авгиевых Конюшен». В главе «Нарушитель супружеской верности» Казанова обвиняет свою мать в связи с Микеле Гримани, а жену Гримани в связи с двоюродным братом Гримани, и пишет с курьезным триумфом: «Итак, каждый из нас был бастардом». Сообразно с этим Джакомо Казанова был отпрыском знатного нобиля Гримани и должен был наследовать его имя и деньги. Он не наследовал ничего.
   О своем отце, Гаэтано Казанове, Джакомо говорит, что он гораздо больше выделялся своими нравами, чем талантами, обладал техническими знаниями, чтобы делать оптические игрушки, и оставил после себя родовое древо знаменитого семейства Казанова.
   Вместо Дзанетты, которая шла из театра к кавалерам, от кавалеров на роды, и снова в театр и опять к кавалерам, о детях заботилась бабушка Марсия, вдова сапожника.
   Джакомо, болезненный ребенок без сил и аппетита, «выглядел идиотом». Он всегда держал рот открытым, вероятно, у него были полипы в носу.
   Кровотечение из носа составляет его первое воспоминание, «начало апреля 1733», ему восемь лет и четыре месяца, он стоит в углу комнаты, прислонившись к стене, держит голову обеими руками и пристально смотрит на кровь, капающую из носа.
   Бабушка повезла его в гондоле на остров Мурано в жилище ведьмы с черной кошкой на руках и пятью кошками вокруг. Ведьма уговорила ребенка не бояться и заперла его в сундук. Там Джакомо слышал смех, плач, пение, кошачье мяуканье. Потом ведьма освободила ребенка, раздела и положила на постель, сожгла корешки и, снова одев с заклинаниями, дала пять сахарных облаток и приказала под страхом смерти молчать обо всем, обещав ему ночное посещение феи.
   Ночью из камина пришла фея в пышной юбке и в короне. Она долго декламировала, как все феи Казановы, поцеловала его в лоб и исчезла. Казанова вскоре забыл бы ее, если бы бабушка под страхом смерти не приказала ему молчать. Не было людей, с которыми можно было поговорить. Болезнь сделала его печальным. Никто, кроме бабушки, не занимался им. «И родители не говорили мне ни слова.» Старый Казанова, описывая колдовское лечение, думает не о ведьме, а о ее психологическом успехе.
   Проснулась ли его память так поздно из-за полипов? Или у Казановы ее вытеснили тяжелое детство и равнодушие родителей? О семье он сообщает только злобные или гротескные анекдоты, но нежно бережет бабушку, чьим любимцем он был. Показывая развитие своего характера, Казанова говорит о проделке, которую он устроил отцу и брату Франческо «через три месяца после поездки на остров Мурано и шесть недель до смерти отца», как пишет он с предательской точностью.
   Отцу для его оптических игрушек нужен был отшлифованный кристалл. Восьмилетний Джакомо и шестилетний Франческо наблюдали. Когда отец встал, Джакомо схватил кристалл, глянул сквозь него и пораженно увидел многократное преломление мира. Он захотел владеть этим чудом и сунул его в карман. Отец спросил, куда делся кристалл. Дети отрицали, отец грозил. Джакомо притворился, что ищет кристалл во всех углах, а сам сунул его в карман брату. Он сразу же пожалел об этом. Отец нашел кристалл в кармане у Франческо и ударил невиновного. Через год Джакомо обо всем рассказал Франческо, но тот не простил ему и «не упускал случая отомстить».
   Это единственное воспоминание Казановы об отце, который считал его идиотом, и которого Казанова обманул играючи, как и брата Франческо, хоть и младшего по возрасту, но всегда игравшего роль «старшего брата». Именно Франческо был «знаменитым Казановой» во все время жизни братьев.
   У таких юмористов, как Казанова, запутанные мотивы чувств и поступков. Стал бы он холостяком, не будь мрачного семейного опыта?


Глава вторая

Голод и любовь



   Каждого периода жизни человек достигает неопытным.

   Шамфор



   В девять лет Джакомо впервые выехал в большой мир. Казалось, это его последнее путешествие.
   В десять вечера сели на суденышко для восьмичасового путешествия в речной карете, ведомой по берегу лошадью — ребенок с оливково-зеленым лицом, веселая вдова Дзанетта, уже двадцатипятилетняя, и оба ее кавалера: аббат Алвизе Гримани, опекун ее шести детей и скупец уже в тридцать два года, и сорокалетний Джорджо Баффо, нобиль и автор двусмысленных стихов, впервые опубликованных посмертно в четырех томах.
   Венецианские врачи предсказывали, что Джакомо истечет кровью. Баффо «спас жизнь Казановы»: врач из Падуи, с которым Баффо письменно проконсультировался, посоветовал смену воздуха. Гримани разыскал в Падуе дешевый пансион.
   Мать и сын спали в одной, кавалеры в другой каюте. Под утро Дзанетта открыла окно. Джакомо со своей нижней койки увидел деревья, марширующие вдали по берегу, как зеленые солдаты.
   «Деревья ходят?», спросил он, как только появились кавалеры. «Это мы плывем», ответила Дзанетта, вздыхая.
   Тогда Джакомо открыл гелиоцентрическую систему мира: «Значит солнце тоже стоит, а мы движемся с запада на восток.»
   «Идиотик!», закричали актриса и аббат. Однако Баффо сказал: «Правильно, Джакомо! Вращается земля, а не солнце. Всегда думай логично и заставишь людей смеяться!»
   «Какая глупость!», объявила Дзанетта. Тогда Баффо сделал целый доклад о Копернике.
   Через шестьдесят лет Казанова написал, что его первым настоящим удовольствием в жизни было то, что «идиотик» оказался правым перед матерью и опекуном. Без Баффо он стал бы трусливым конформистом. Баффо помог ему найти наслаждение в собственном разуме. Оно развлекало его в одинокие часы. Оказывается, пресловутый соблазнитель Казанова был интеллектуалом. Он был им даже в объятиях любви.
   Джорджо Баффо, о котором говорили: «Он высказывается, как девственница, а думает, как сатир», — был последним в семье патрициев. Человек некрасивый и в жизни чрезвычайно застенчивый в своих скабрезных стихах был безудержно дерзким. Это первый поэт, которого Казанова видел и слышал въявь, он был первым покровителем Казановы, он первым распознал в ребенке следы духа. И вероятно именно с него взял Казанова свои представления о поэтах и кавалерах: чувственный поэт стал образцом для чувственного автобиографа.
   Актриса, аббат и двусмысленный поэт быстро сдали больного ребенка в дом одной хорватки, которая выглядела как переодетый солдат. За шесть месяцев отсчитали шесть цехинов. Напрасно старуха ворчала, что этого слишком мало за еду, жилье и уход. Второпях они приказали ребенку слушаться и исчезли.
   «Так они избавились от меня», пишет Казанова, через шестьдесят лет все еще полон горечи.
   Хорватка показала ему каморку под крышей, где стояло пять кроватей в ряд: для него, еще троих детей и служанки.
   На обед давали водянистый суп и треску, вечером доедали остатки супа. В общей миске дети торопливо шарили ложками, пили из одной кружки. Ночью их кусали общие вши, клопы и блохи. Даже крысы бегали. Когда утром Джакомо попросил свежую рубашку, его высмеяли и дети и служанка. Они были привычны к нищете.
   Во второй половине дня его повели к доктору Гоцци, молодому священнику, которому хорватка ежемесячно платила сорок сольди за уроки, двенадцатую часть ее цехина. Доктор Гоцци посадил Джакомо за свой стол. Уже через месяц ребенок перешел в класс грамматики. Новая жизнь, голод и воздух Падуи вылечили его. Ночью из коптильни хорватки он крал копченую селедку и колбасу, пил яйца в курятнике. Он тащил все и в кухне Гоцци. Он стал тощим, как селедка.
   Через четыре или пять месяцев он был первым учеником и исправлял работы тридцати одноклассников. От голода продажный, он получал от нерадивых учеников жареных рябчиков и цыплят, он брал даже деньги и шантажировал хороших учеников, пока не был выдан, разоблачен и отстранен.
   По совету Гоцци он написал бабушке что умирает от голода, но может за два цехина в месяц перейти в дом своего учителя. Бабушка, которая писать не умела, приехала посмотреть на доктора Гоцци. Это был красивый священник двадцати шести лет, круглый и почтительный. Она оплатила пансион за год и купила Джакомо наряд аббата и парик, так как из-за вшей его остригли наголо. Как обещал доктор Гоцци, Джакомо будет спать вместе с ним на его широкой постели, «и за это благодеяние я был ему очень благодарен».
   Доктор Гоцци, говорит Казанова, был лицемер, хотя в семейном кругу становился веселым, любил кружечку пива и хорошую постель.
   Мать Гоцци была бранливая крестьянка, восхищавшаяся сыном, отец — сапожником, говорившим только по праздникам, когда он заполночь возвращался из кабака и пел песни на стихи Тассо.
   Сестра Гоцци, Беттина, тринадцати лет, красивая, «une riense de premier ordre» (насмешница первого сорта) и заядлая читательница романов, сразу же понравилась маленькому Джакомо, «я не понимал почему». Она бросила, говорит Казанова, в его сердце первые искры той страсти, которая впоследствии им завладела.
   В следующие два года Казанова выучил все, что знал Гоцци: логику Аристотеля, небесную систему Птолемея, латынь и немного греческий, он читал классиков и играл на скрипке. Кроме того, он выучил нечто, чего не знал доктор Гоцци. Днем и ночью он читал все напечатанное и среди прочего латинскую порнографию, например, Мурсия.
   Своему учителю Казанова выносит тяжелый приговор. «Доктор Гоцци не был философом.» Фигура философа была идеалом восемнадцатого века и Казановы. Век понимал под этим скептическую оппозицию аристократии мантии и короны. Казанова же под этим понимал людей, похожих на себя, бонвиванов с широкими познаниями и смелостью в суждениях.
   Доктор Гоцци осуждал все суждения, в которых был так силен Казанова. Они рождали сомнение, мрачнейший грех после плотского греха. Молодой священник, не расположенный к женщинам, настроил против Казановы других своих учеников.
   Дзанетта невольно содействовала первой любви Джакомо и его литературному честолюбию. Она выступала на античной арене Вероны в комедии с музыкой «La Pupilla» («Опекаемая»), которую написал ее земляк Карло Гольдони специально для нее и ее нового директора Имера, побуждаемый комической связью директора со своей субреткой. Старый Гольдони писал в автобиографии изданной на французском языке в Париже: «Дзанетта Казанова была прелестной и очень ловкой вдовой. Не умея прочесть ни единой ноты, она пела очаровательно и нравилась!» Ее гравированный портрет появился в венецианском издании трудов Гольдони: крупная женщина с острыми чертами лица, хорошей фигурой и прекрасной осанкой.
   Перед турне в Санкт-Петербург она позвала Джакомо и его учителя на два дня в Венецию, где снимала дом с большим залом, в котором принимала своих кавалеров и грабила их за игорным столом. Там ребенок Джакомо увидел жизнь, которую вел впоследствии: игорные страсти и радости, легкомыслие и сладострастие; и людей своей жизни: театральных дам и литераторов, кавалеров и аббатов.
   Доктор Гоцци опускал глаза долу перед открытой грудью Дзанетты. Аббат Гримани и поэт Баффо делали ему комплименты за отличное здоровье и разум его ученика. Дзанетта бранила светлый парик Джакомо, который не подходил к его черным глазам и бровям и к оливковой коже. К всеобщему хохоту Гоцци пробормотал, что его сестре было бы легко следить за ребенком.
   «Она замужем?», спросила Дзанетта, и Джакомо громко крикнул, что Беттина самая красивая девушка квартала и ей уже четырнадцать лет. Дзанетта обещала подарок Беттине, если она согласиться причесывать Джакомо. Тем она сделала детей ближе друг к другу.
   За столом литератор-англичанин обратился к доктору Гоцци на латыни. Ко всеобщему веселью доктор Гоцци ответил, что не понимает по-английски. Джакомо вмешался. Смеющийся англичанин процитировал латинский дистих с вопросом из грамматики: в каком случае латинские вокабулы для мужских родовых частиц являются женскими, а для женских — мужскими. Джакомо с места ответил латинским пентаметром, что раб носит имя хозяина. Дзанетта все точно перевела. Громкие аплодисменты сделали ее сына счастливым. Англичанин подарил ученику свои часы, Дзанетта учителю — свои. Она также разбудила в Джакомо литературное честолюбие. Так пишет он в своих воспоминаниях. Восхваленный и одаренный за латинскую непристойность, он расточал еще много непристойностей и разбрасывал латинские цитаты всю свою жизнь, но за это ему уже часов не дарили.
   В Падуе он передал Беттине подарки Дзанетты: пять локтей черного шелка и дюжину пар перчаток. С тех пор Беттина причесывала его каждый день. Через шесть месяцев он больше не нуждался в парике. Ему было уже двенадцать лет, он быстро вырос и рано созрел.
   Во время причесывания он полулежал в постели. Она умывала ему лицо, шею и грудь и ласкала его со всей невинностью детства. Это волновало, но она была на три года старше — слишком много по его мнению, чтобы его полюбить.
   Смеясь садилась она на постель. «Ты опять подрос», говорила она, и щекотала и целовала его, и смеялась над его застенчивостью. Тогда он стал отвечать на ее поцелуи. Но когда его желания росли, он в смущении отворачивался. Почему оно могла делать с ним все так спокойно, а ему было так тревожно? Каждый раз он пытался заставить себя пойти дальше, но не хватало решимости.
   Когда Гоцци взял в дом трех других пансионеров и среди них пятнадцатилетнего крестьянского невежу по имени Кордиани, который быстро подружился с Беттиной, Джакомо почувствовал, что в нем растет благородное презрение к Беттине. Однажды утром он уклонился от ее ласк. «Ты ревнуешь к Кордиани», сказала она со смехом.
   Как-то она захотела примерить ему пару белых чулок, которые для него связала, но вначале вымыть ему ноги. Она села на постель, намылила его ноги, но простерла свои прекрасные усилия немного дальше чем следует, что вызвало в нем сладострастное чувство, которого еще никогда не было, потому что она не делала этого раньше.
   Он почувствовал себя виноватым и сокрушенно попросил у нее прощения. Такого она не ожидала. Она мягко сказала, что сама виновата и больше не будет так делать.
   Тогда Джакомо отчетливо понял, что нарушил законы гостеприимства и обманул доверие семьи; только женитьбой он сможет искупить свое преступление, конечно если Беттина захочет взять в мужья такого развратника.
   Таким невинным был когда-то Казанова.
   Беттина его больше не навещала, и он догадался, что она любит его, и написал ей, чтобы смягчить муки ее совести и воодушевить ее любовь. Но она не пришла.
   Однажды, когда сапожник и его ученый сын уехали в деревню к умирающему двоюродному брату, Джакомо попросил, чтобы Беттина навестила его ночью, он оставит дверь открытой. Напряженно он ждал ее в темноте. Снег бился в окно. За час до рассвета он в носках спустился по лестнице. Вдруг ее дверь открылась. Оттуда выскочил Кордиани и так ударил его в живот, что Джакомо согнувшись упал на снег через распахнувшуюся входную дверь. Когда Джакомо снова подбежал к двери Беттины, та была заперта. Залаяла собака. Джакомо побежал в свою комнату и униженный лег в постель. Он хотел отравить Кордиани или Беттину, или донести на них ее брату. Но мать Беттины вдруг закричала, что ее дочь при смерти.
   У постели Беттины Джакомо нашел всех домочадцев. Полуобнаженная, она била руками и ногами. Наконец пришли врач и акушерка. Они констатировали судороги.
   В сумочке Беттины, которую он бесцеремонно обыскал, Джакомо нашел записку Кордиани, что он как обычно придет ночью. Джакомо понял, что его предают.
   Мать Гоцци думала, что Беттину заколдовала старуха-служанка. Доктор Гоцци надел облачение и перед постелью Беттины заклинал дьявола. Врач повторил, что у Беттины судороги, и недовольный ушел. Вдруг Беттина стала произносить латинские и греческие слова. Тут все поняли, что она в самом деле одержима бесом. Мать привела старого уродливого капуцина, который был знаменитым экзорцистом. Но Беттина лишь издевалась над ним. На другой день пришел второй заклинатель дьявола, тридцатилетний доминиканец, красивый, как Аполлон, но печальный. Про патера Манция ходил слух, что он обуздывает каждую одержимую женщину.
   Он побрызгал на нее святой водой. Она, увидев красавца-мужчину, зажмурилась в ожидании. Патер надел ритуальное облачение и столу, положил святую реликвию на нагую грудь Беттины, призвал присутствующих преклонить колени и полчаса молился. Затем он попросил оставить его наедине с одержимой девушкой. Дверь оставалась приоткрытой. Но кто отважился бы их потревожить? Три часа подряд царила глубокая тишина.
   В полдень монах созвал семейство. Беттина лежала тихая и чуть-чуть утомленная. Заклинатель дьявола сказал, что он надеется на лучшее.
   В воскресный полдень все семейство ушло в церковь. Лишь Джакомо, поранивший ногу, остался лежать в постели. Вдруг вошла Беттина, села не постель и спросила, не сердится ли он на нее. Он вернул ей взятую когда-то предательскую записку Кордиани и обещал хранить ее тайну. И тут Джакомо разразился очень длинной речью, что он не любит ее больше, и что если она соблазнила Кордиани, как и его, то по меньшей мере не должна делать Кордиани несчастным.
   Беттина возразила, что это Джакомо ее соблазнил, что она ненавидит Кордиани, который с чердака просверлил дыру в потолке Казановы, все подсмотрел и грозил, что расскажет брату и родителям, если она не проделает с ним то, что делала с Джакомо. Поэтому она не могла больше приходить к Джакомо, и чтобы задержать Кордиани должна была раз в неделю ночью говорить с ним через дверь. В ту роковую ночь Кордиани все время уговаривал ее сбежать с ним в Феррару к его дяде и там пожениться. Если бы она отдалась Кордиани, то он через час ушел бы удовлетворенный, но лучше ей умереть, сказала она, и начала плакать.
   Джакомо был растроган, но не убежден. Беттина печально взглянула на него и сказала, плача: «Ах, я бедная и несчастная!» После обеда служанка сообщила, что у Беттины лихорадка, ее постель перенесли в кухню. Джакомо расценил это как новую злую шутку. Но на четвертый день у Беттины выступили оспины. Только Джакомо, у которого уже была оспа, осмелился остаться с ней. Хотя болезнь ее сильно обезобразила, он перенес свой стул и стол к постели Беттины. На девятый день она получила причастие, на двенадцатый ожидали ее смерти. Никто не ухаживал за ней, кроме Джакомо. Она лежала в поту и грязи — никто не осмеливался мыть ее. Она выглядела ужасно, но вызывала у него чистую нежность. Он любил ее как никогда. «Сердце человека — это бездна», говорит Казанова.
   До пасхи она не могла встать с постели. С той поры три оспины остались на ее лице. Она выздоровела. Они любили друг друга, но оставались в границах. Потом он очень сожалел об этом; она вышла замуж за сапожника, который растратил ее приданное и бил ее, пока брат не забрал ее обратно.
   Когда в 51 или в 52 года Казанова разыскал своего старого учителя, он нашел Беттину смертельно больной старухой, которая умерла через двадцать четыре часа после его появления.
   Она была первой в галерее его возлюбленных. Он прожил с ней дольше, чем с какой-либо женщиной позднее, хотя и «не сорвал ее цветка» — как он (или его издатель) написал на поэтическом языке старомодных развратников.
   Казанова пишет, что Беттина представлялась ему чудесной, как героини романов. Из романов она заимствовала свою психологию, говорит он, и советует читать хорошие романы. Это сложное любовное приключение ранней молодости, пишет он, было хорошей школой для него, однако всю жизнь женщины водили его за нос, и даже ближе к 60 он хотел жениться в Вене на легкомысленной особе. Казанова подробно изображает истерию Беттины и даже называет ее помешанной на мужчинах. Она наполовину совратила его и плохо кончила.