— Хм. Но с чего ты взял, что это было двенадцать?
   — Должно было быть. Если бы цифра была десять или одиннадцать, Марко наверняка не засиделся бы за столом, играя в бридж, до половины двенадцатого. Он ушел бы пораньше, чтобы успеть на свидание. Тогда очевидно, что свидание было назначено на час, ближайший к одиннадцати тридцати, — то есть на двенадцать.
   — Понятно, понятно, — кивнул судья. — К несчастью Каммера. Каммер прибыл на террасу чуть позже половины двенадцатого и стал ждать Марко. Полагаю, он плыл обнаженным для полной свободы и, видимо, думал, что так будет меньше всего шансов оставить улику. Но Марко, задержанный неожиданным визитом миссис Годфри, опоздал на целый час. Ты только представь себе — прождать голым ночью на морском ветру целый час!
   — Для него это было еще хуже, чем ты думаешь, — сухо обронил Эллери. — Ты явно не понял главного. Из-за того, что Марко неожиданно задержался на час, Каммеру и пришлось взять его одежду! Если бы Марки пришел вовремя, то никакой улики против Каммера не осталось бы вовсе.
   — Не понимаю, — нахмурился судья.
   — Как ты не понимаешь, — воскликнул Эллери, — что преступник должен был рассчитывать на прилив! Если он приплыл чуть позже полуночи, когда прилив достигал максимального уровня, он мог практически шагнуть на нижнюю ступень террасы, не оставляя на песке никаких следов. Появись Марко вовремя, он убил бы его и точно так же вернулся бы морем, опять не оставляя следов. Потому что прилив был бы достаточно высоким — на убийство понадобилось не больше пары минут, — чтобы он мог прыгнуть с последней ступени террасы через узкую полоску в воду. Но ему пришлось сидеть на террасе, наблюдая, как начинается отлив; полоска песка становилась все шире и шире, а Марко по-прежнему не было. Да-да, ему здорово не повезло. Он решил остаться и выбрал сложный путь отступления, обдумав все в деталях, пока ждал. Думаю, он понимал, что ему не удастся еще раз выманить Марко в такое место, где его можно будет убить безнаказанно. Взять одежду Марко его, скорее всего, вдохновила мысль, что он одного с ним роста и размера.
   Как бы там ни было, теперь я знал, что преступник пришел морем около полуночи и совершенно голым. Проживал ли этот человек последнее время в доме Годфри? Но если проживал, то зачем ему понадобилось приплывать с моря, проделывая долгий, кружной путь, когда маршрут по дорожке от дома был бы несравнимо легче?
   Пожилой джентльмен поскреб подбородок.
   — Зачем? Если он и в самом деле жил в доме Годфри и решил приплыть на террасу, то только затем, чтобы создать впечатление, будто убийца — пришлый и поэтому ему пришлось плыть морем. Другими словами, чтобы скрыть тот факт, что он жил в доме.
   — Совершенно верно, — одобрил Эллери. — Но если он поступил так именно по этой причине, то тогда это означает, что он все заранее спланировал, не так ли?
   — Если по этой, то конечно...
   — Разумеется. Если бы он хотел заставить нас поверить, будто убийца приплыл морем, он должен был оставить следы на песке. Однако, наоборот, предпринял все усилия, дабы никаких следов, что он пришел с моря, не было!
   — Я ничего не понимаю. Что ты имеешь в виду?
   — Видишь ли, он не стал возвращаться тем же путем, каким пришел, — через песок в воду. Если бы он ушел этим маршрутом, то оставил бы на песке следы, которые явно указывали бы на это. Нет-нет, он не возражал бы против таких следов, если бы жил в это время в доме. Но что на самом деле сделал убийца? Он приложил все усилия, чтобы не оставить нам следов на песке! Потому что раздел Марко и надел на себя его одежду, и все для единственной цели: чтобы уйти маршрутом отличным от моря... Другими словами, преступник сделал все, чтобы не оставить следов на песке, желая утаить тот факт, что он пришел морем. Но любой, кто проживал в доме Годфри, не стал бы скрывать этого. Отсюда вывод: непосредственно в период убийства преступник не находился в доме Годфри. Что и требовалось доказать.
   — Но это еще не все, — усмехнулся судья. — Куда ты пришел, исходя из этого?
   — Видишь ли, — нахмурился Эллери, — мой вывод, что преступник не находился в доме в период совершения убийства, — просто детские игрушки. Любой, кто был в доме или около него, исключался из подозрения как возможный убийца. Это исключало мистера и миссис Годфри, миссис Констебль, Сесилию Мунн и ее бесценного муженька. А также Корта, Тиллера, Питтс, Джерома — всю эту распрекрасную компанию, за исключением Розы Годфри, Каммера и Кидда.
   — Но как ты вышел на Каммера? Или ты выбрал его как наиболее вероятного? Ведь у тебя не было причин подозревать, что он остался жив, а?
   — Спокойно, — протянул Эллери. — Это было доказуемо. Ибо каковы были отличительные черты преступника, следующие из феномена его преступления? Их всего шесть, и я внимательно перебрал все подряд.
   Первое: он знал Марко и связи Марко очень близко. Поскольку он знал вполне достаточно об отношениях между Марко и Розой, чтобы выманить Марко на свидание фальшивой запиской, напечатанной вроде как Розой.
   Второе: он знал, что миссис Годфри спускается рано утром к морю поплавать. Если бы он этого не знал, то ушел бы тем же самым путем, каким пришел, — по пляжу в бухту и потом в море, оставив следы. Ибо следующий прилив смыл бы следы, оставленные им на песке. Тот факт, что он отказался от этого маршрута, говорит о том, что он знал, что Стелла Годфри появится на пляже раньше, чем наступит прилив; следовательно, он знал, что она придет.
   Третье: он знал местность настолько хорошо, чтобы быть осведомленным о приливах и отливах.
   Четвертое: он был прекрасным пловцом. Поскольку он пришел морем, то должен был приплыть с лодки, находящейся на якоре на некотором расстоянии от берега, и не слишком близком, дабы не привлекать внимания. Но если он приплыл с лодки, он должен был снова вернуться в лодку после совершения преступления. Однако, как я уже говорил ранее, он был вынужден уйти другим маршрутом...
   — Подожди...
   — Позволь мне продолжить. Чтобы уйти по шоссе, ему потребовалась одежда, поскольку на нем не было ни плавок, ни купального халата; заведение Стеббинса прямо напротив выхода с Испанского мыса — единственного места, через которое он мог уйти из поместья по суше, — а он не хотел рисковать и выходить на этот залитый светом перекресток нагишом. Поэтому вышел на шоссе в одежде Марко и направился к одному из общественных пляжей. Все пляжи находятся приблизительно в миле от бухты, как мы уже отмечали. Так что же он сделал? Разделся на общественном пляже — совершенно пустынном в половине второго ночи, — связал одежду в узел (он не хотел рисковать, оставляя ее на берегу) и проплыл с узлом в руке обратно к лодке, как минимум, милю. Отсюда, как я сказал сам себе, следует логический вывод: убийца был превосходным пловцом.
   — Тут есть просчет, — заметил судья, когда Эллери замолчал, переводя дыхание. — Ты говоришь, что он должен был вернуться в лодку. Не обязательно...
   — Еще как обязательно! — возразил Эллери. — Он приплыл голым, верно? Разве он рассчитывал возвращаться сушей — голым? Нет, он собирался поплыть обратно к своей лодке. Если он планировал преступление, то позаботился о средстве передвижения, поджидавшем его. Но продолжим.
   Пятое: физически он должен был походить на Марко. Почему? Чтобы одежда Марко оказалась ему впору и чтобы Стеббинс или какой-либо другой встречный, увидев его по дороге на общественный пляж, не заметил ничего несуразного в его наряде, что могло бы привлечь внимание и навлечь на него подозрения, если впоследствии их допросили бы как свидетелей. Высокий мужчина — явно схожий строением тела с Марко.
   И шестое: у преступника прежде имелся доступ к дому Годфри. Это было самым важным.
   — Ты имеешь в виду записку?
   — Ну да. Он воспользовался машинкой Годфри, чтобы напечатать фальшивую записку. Но машинка никогда не покидала дом. Следовательно, тот, кто напечатал записку, должен был посетить дом или принадлежать домашнему кругу Годфри, чтобы иметь возможность воспользоваться машинкой. — Эллери притормозил на красный свет, затем вздохнул. — Итак, к чему я пришел? Роза Годфри, если даже предположить, что мы сомневаемся в правдивости ее истории, что девушка всю ночь провела связанной в коттедже Уоринга, могла ли она после всего быть преступницей? Роза не умеет плавать. Не умеет печатать. И если бы она замаскировалась в одежду Марко — теоретически, — то непременно взяла бы его шляпу, чтобы скрыть длинные волосы. Но шляпу Марко не взяли. Так что Роза сразу отпадает.
   Кидд? Это невозможно, по той причине, что, по описаниям, это громадный детина, настолько огромный, что ни за что бы не влез в одежду Марко. И ботинки — помнишь, с каким ужасом Роза описывала его гигантские ботинки? Нет, нет. Только не Кидд.
   Могли также иметь место, — с усталой улыбкой продолжил вспоминать Эллери, — непредвиденные возможности. Например, Констебль — несчастный Лаурин муж, инвалид. Но даже он исключался с точки зрения логики. Он никогда не встречал Годфри и поэтому не мог знать о любви миссис Годфри к утреннему плаванию; он никогда не бывал в доме Годфри и не мог бы напечатать письмо Розе.
   И еще Уоринг, хозяин коттеджа и яхты. Почему нет? Хотя бы потому, что, по Розиному описанию, он очень маленький человек, и он никогда не был, следуя твоим собственным показаниям, Солон, внутри дома Годфри.
   Оставался только Каммер. Я не знал наверняка, что он мертв, и должен был принять его во внимание тоже. Он был близок с Розой, поэтому знал о ее связи с Марко. Каммер определенно знал, что его сестра Стелла каждое утро рано купается. Если помнишь, миссис Годфри говорила нам, что он часто сопровождал ее? Он был спортсменом — любил мыс, ходил на яхте и, несомненно, должен был знать о приливах и отливах. Как Каммер плавал? Просто превосходно, со слов его сестры. Подошли бы ему вещи Марко? О да; он был с убитым одного размера — со слов Розы. И последнее, Каммер явно имел доступ к пишущей машинке Годфри, поскольку постоянно проживал в его доме. Так что Каммер — единственный, кто соответствовал всем этим условиям, и, более того, единственный, кто находился в море (исключая Кидда) в ночь убийства и мог быть преступником. Вот и все.
   — Я думаю, — заметил судья после некоторого молчания, — что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы реконструировать то, что должно было случиться, после того как ты вышел на Каммера как единственно возможного убийцу.
   Эллери с силой нажал на акселератор, и мимо них со свистом пронесся грузовик.
   — Разумеется, это было проще пареной репы. Если Каммер — преступник, то тогда становилось ясно, что весь инцидент с похищением был подстроен. Подстроен самим Каммером, чтобы удалиться с поля действия при таких обстоятельствах, которые вызывали бы сочувствие, и чтобы все считали, будто он не мог не только эмоционально, но и физически совершить преступление. Очень умно, слишком даже умно.
   Было ясно, что он нанял для своего похищения этого негодяя Кидда, вероятно сказав монстру, что это просто розыгрыш, или же правду, заплатив черт знает какую сумму за молчание, хотя бы временное. Каммер вовлек в похищение Розу, потому что ему был нужен свидетель — надежный свидетель, который потом рассказал бы полиции, как отважно держался ее дядя, как он сопротивлялся и каким беспомощным оказался в лапах этого гориллы. К тому же немаловажно было устранить с пути Розу, чтобы она не испортила игру.
   Все представление было заранее прорепетировано Каммером и Киддом, даже удар в живот Кидда и хук, лишивший Каммера «сознания». И все это ради Розы! Намек на то, что Каммер был явно перепутан с Марко — чтобы он настойчиво обращался к нему как к Марко! — был придуман с целью подготовить полицию к невиновности Каммера и к той мысли, что убийца Марко пришел откуда-то со стороны. Каммер достаточно хитер, чтобы понимать, что полиция не примет Кидда за убийцу Марко всерьез; между ними двоими не было никакой связи. Поэтому он придумал телефонный звонок Кидда «кому-то» — можешь быть уверен, он предусмотрел, чтобы Роза могла все слышать, — как если бы Кидд докладывал своему боссу; как если бы у Кидда имелся босс (отличный от самого Каммера, разумеется). Учитывая, что, пока Кидд звонил, а сам Каммер лежал на песке «без сознания», все вышло на редкость убедительно! На самом деле происходило, думаю, следующее: Кидд набрал один из номеров Годфри, подождал, пока не раздался щелчок соединения на другой стороне, означавший, что кто-то взял трубку, немедленно нажал на рычаг, разорвав связь, и затем спокойно провел одностороннюю беседу. Нет-нет, мы все попались на удочку о капитане Кидде, как ехидно и рассчитал Каммер. Он представлялся нам ни кем иным, как полным недоумком, способным лишь тупо следовать указаниям. Одним словом, актер-моряк.
   — Но как смог Каммер подбросить записку? Его ведь не было в доме, когда она была...
   — Найдена? Очень просто. Ее нашли не тогда, когда он ее подбросил. Он оставил ее в гардеробной Тиллера сразу же после ужина, перед тем как пригласил Розу с ним прогуляться. Он знал, что Тиллер не обнаружит записки раньше девяти тридцати — еще одна характеристика убийцы: его знание привычек Тиллера, — из чего следовал бы вывод, что она была напечатана и оставлена после «звонка» Кидда своему «боссу». Ты помнишь, что Корту в то утро, когда мы нашли в коттедже Уоринга связанную Розу, позвонил анонимный голос и сообщил, где можно найти девушку. Где бы он ни скрывался на побережье, он рискнул появиться в публичном месте ради этого звонка. Я подумал, что он скорее был готов сдаться, чем позволить упасть с головы Розы хотя бы волоску. Он хотел убедиться, что ее найдут как можно скорее.
   — Мало на то похоже, если вспомнить, что Каммер подставил Розу, подписав ее именем записку.
   Эллери покачал головой:
   — Он знал, что у нее верное алиби: не умеет печатать и была найдена связанной в коттедже Уоринга. Он ничего не имел против, если полиция решит, что записка фальшивая; на самом деле Каммер этого хотел ради блага Розы. И не забывай, если бы Марко не был таким небрежным, то записка никогда не была бы найдена, и на Розу никто и ничего не подумал бы.
   Они приближались к большому городу, и поток транспорта стал намного гуще. Какое-то время Эллери полностью сосредоточился на дороге, не давая «дюзенбергу» в кого-нибудь врезаться. Судья Маклин сидел глубоко задумавшись и поглаживая подбородок.
   — Насколько ты веришь, — неожиданно спросил он, — в искренность признания Каммера?
   — Э? Не понимаю, что ты имеешь в виду?
   Они вползли на оживленную главную улицу.
   — Знаешь, вчера вечером я все время размышлял о том, что он сказал относительно Кидда. Я имею в виду, когда он сказал, что одержал верх над ним во время шторма и сбежал, намеренно перевернув яхту, и поплыл к острову, пытаясь спастись. Он признался, что солгал насчет того, что убил Кидда в драке на яхте. Потом рассказал, что произошло на самом деле, когда они уплыли на яхте Уоринга в субботу ночью после «похищения». Как только Испанский мыс скрылся из вида, он причалил яхту в уединенном месте, заплатил Кидду и отправил его собирать вещи. Дал нам возможность узнать, что Кидд жив, и отбыл в неизвестном направлении. Но мне почему-то кажется, что это неправда.
   — Ерунда. — Эллери нажал на клаксон. Его лицо передернулось, когда он высунулся из машины и в праведном гневе автомобильного маньяка выкрикнул в сторону битком набитого такси: — Куда ты прешь, черт тебя подери? — Затем усмехнулся и убрал голову обратно. — Естественно, когда я пришел к выводу, что убийца — Дэвид Каммер, я задался вопросом: «А что стало с Киддом?» Он, очевидно, был лишь инструментом. Вопрос состоял в том: знал ли он правду, или Каммер обманул его насчет фокуса-покуса с «похищением»? И я понял, что есть две вещи, свидетельствующие против crime en double [13]. Ты подозреваешь, что Каммер также убил и Кидда?
   — Должен признаться, что подобные мысли приходили мне в голову.
   — Нет, — возразил Эллери. — Я уверен, что это не так. Во-первых, не было никакой необходимости говорить Кидду правду. И во-вторых, Каммер не убийца, так сказать, по натуре. Он абсолютно нормальный человек, законопослушный, как и любой другой гражданин. Каммер не из тех, кто мог бы потерять голову, и не из тех, кто мог бы убить ради страсти или потому, что слишком мал шанс его разоблачения. Кидду, явному проходимцу, было очень хорошо заплачено. И даже если бы он где-либо прочитал про убийство и решил шантажировать Каммера, то не стал бы этого делать хотя бы из соображений, что у него и самого рыльце в пуху. Это дало бы защиту Каммеру от своего наемного помощника. Нет-нет, Каммер сказал правду.
   Далее оба молчали, пока не покинули город и снова не оказались на открытом шоссе. Воздух был холодноват, как бы напоминая о приближении осени, и пожилой джентльмен поежился.
   — В чем дело? — заботливо спросил Эллери. — Холодно?
   — Не знаю, — усмехнулся судья, — то ли это реакция на убийство, то ли на ветер, но, кажется, мне действительно холодновато.
   Неожиданно Эллери остановил машину. Затем выпрыгнул на землю, открыл битком набитый багажник и извлек что-то большое, мягкое и черное.
   — Что это? — подозрительно спросил пожилой джентльмен. — Где ты это взял? Не думаю...
   — Завернись в это, дружище, — посоветовал Эллери, садясь обратно в машину и подтыкая ткань вокруг колен судьи. — Так сказать, на память о нашем путешествии.
   — Что за черт... — начал судья, удивленный, стряхивая с себя накидку.
   — Вынужденный убийца ради справедливости, в обход всякой логики! — выкрикнул Квин голосом оратора, ослабляя тормоз. — Не смог побороть искушения. Честно говоря, я просто умыкнул это сегодня утром прямо из-под носа Молея.
   Судья поднял вещь вверх. Это был черный плащ Марко.
   Пожилой джентльмен снова поежился, глубоко вздохнул, затем смелым движением набросил плащ себе на плечи. Эллери, ухмыляясь, нажал на акселератор. И немного погодя пожилой джентльмен запел сочным баритоном бесконечный припев «Поднимайте якоря».

Послесловие

   Помню, как однажды осенним вечером я сидел вместе с судьей Маклином и Эллери в одном русском ресторанчике в Ист-Сайде, беседуя под аккомпанемент балалайки и потягивая горячий чай из высокого стакана. За соседним столиком располагался громадный русский детина, согласно традиционному русскому обычаю шумно прихлебывающий чай из блюдца. Внушительная фигура этого человека естественным образом навела нас на разговор о капитане Кидде, а с него мы перешли на убийство Марко. Я уже давно наседал на Эллери, чтобы он привел в порядок свои записи и написал книгу о его приключении на Испанском мысе, и тут решил возобновить давление, пока Квин был в подходящем настроении.
   — О, хорошо! — наконец согласился он. — Ты жесточайший в мире эксплуататор, Дж.Дж. К тому же я считаю, что это одно из самых интереснейших моих дел за последнее время. — Он все еще выглядел удрученным после неудачи с делом Тирольца минувшим летом.
   — Если ты собираешься приукрасить это дело, — сухо заметил судья Маклин, — то я предлагаю тебе, сынок, заткнуть одну зияющую дыру.
   Голова Эллери вскинулась, как у насторожившегося сеттера.
   — Что ты хотел сказать, воткнув в меня эту шпильку?
   — Дыру? — удивился я. — Я слышал все подробности об этом деле и не обнаружил в нем ни одной дыры.
   — О, но одна там все же есть, — ухмыльнулся пожилой джентльмен. — Очень личная для меня. Ты математик, сынок! Но до тех пор, пока ты преклоняешься перед строгой логикой, ты не захочешь, чтобы твоя жизнь становилась несчастной из-за писем обожающих тебя читателей.
   — Лучше не раздражай меня, — рассердился Эллери.
   — Итак, — загадочно произнес судья, — ты полагаешь, что смог исключить всех с помощью этого анализа, верно?
   — Разумеется!
   — Но это не так.
   Эллери нервно закурил сигарету.
   — О, — удивился он, — неужели? Кого же я пропустил, скажи?
   — Судью Маклина.
   Я чуть не поперхнулся чаем, наблюдая за удивленным выражением обычно невозмутимого лица Квина. Судья подмигнул мне и принялся подпевать в такт балалайки.
   — Боже мой, — буркнул Эллери с досадой. — Я явно заблуждаюсь. Хм. Дорогой Солон, как говорила старая овца молодой, когда та уходила из дому, смотри не обманись.
   Пожилой джентльмен перестал подпевать.
   — Хочешь сказать, что ты и меня принимал во внимание? Ах ты, щенок! Это после всего того, что я сделал для тебя!
   Эллери широко улыбнулся:
   — Но я знаю рецепт, согласно которому правда — это, прежде всего, красота, а красота — это правда, и к черту всех старых друзей, так? Я рассматривал твою персону исключительно с точки зрения уравнения логики. Должен признаться, что я испытал сильное облегчение, когда смог исключить тебя.
   — Вот спасибо, — отозвался судья; он выглядел подавленным. — Ты об этом ни разу не упоминал.
   — Ну... это не та вещь, которую приятно говорить друзьям.
   — Однако на каком основании ты его исключил, Эллери? — воскликнул я. — В твоем рассказе мне явно не было ничего...
   — В рассказе, может, и не было, — рассмеялся Эллери. — Но это будет искусно предано забвению в книге. Помнишь, Солон, наш разговор со Стеббинсом в то воскресное утро?
   Пожилой джентльмен кивнул.
   — Помнишь, что я сказал ему?
   Пожилой джентльмен покачал головой.
   — Я сказал ему, что ты не умеешь плавать.