Тем не менее он продолжал переходить от окна к окну, оставаясь в затененной глубине помещения. Всякому терпению есть предел, если только ты не индеец или не Кон Конагер.
   Внезапно произошло какое-то движение — точнее, за корралем мелькнула тень. Кто-то полз но земле, прячась за дальней стенкой сооружения, и приближался к угловому столбу — такому же, как тот, что Кон выбрал в качестве возможного укрытия. Из своего окна он не видел ползущего, но вдоль его пути поднимались легкие облачка пыли. Возможно, добравшись до угла, противник попытается встать на ноги под прикрытием углового столба и усилительных подпорок. В этом случае часть его тела покажется между жердями ограды.
   Конагер быстро пробежался вдоль всех окон и вернулся обратно. И снова заметил легкое облачко пыли. Он поднял раму — она, по счастью, не издала ни звука. Тщательно оценив место наиболее вероятного появления противника, Кон снял предохранитель, прицелился в просвет между жердями возле самого столба и замер.
   Струйка пота потекла, щекоча, по щеке и дальше на шею. Утро становилось все жарче, к тому же печка еще хранила ночное тепло. Его палец замер на курке и ждал.
   Вдруг в прицеле мелькнул голубой клочок, и Кон нажал на спуск. Так как противник находился от него не более чем в шестидесяти футах, раздался оглушительный удар пули, и Кон подумал, что попал в жердь, но тут же услыхал, как стукнула о жерди ограды падающая винтовка и застонал тяжело раненный.
   Это был первый выстрел Кона и всего лишь второй за все утро.
   Ответных выстрелов не последовало. Все опять успокоилось и затихло. Несколько минут Кон перебегал от окна к окну, ожидая немедленной атаки… Или они снова собираются ждать? Чего? Темноты?
   Неожиданно до него донесся душераздирающий стон из-за корраля.
   — Сильно задел? — тихо спросил он, надеясь, что его услышит только раненый.
   — Да, черт тебя побери!
   — Что ж, ты сам напросился. Я приглашений не рассылал.
   Ответа не последовало. Через минуту Кон сказал:
   — Если хочешь, позови своих приятелей, чтобы они помогли тебе, я позволю им подойти, но первый же, кто поднимет винтовку, будет убит.
   — Они не поверят тебе.
   — Это твои проблемы. Я не люблю смотреть, как человек мучается, кто бы он ни был, и мой тебе совет, если выживешь — заведи других приятелей… если эти к тебе не придут.
   — Я не могу… они не услышат.
   Голос раненого слабел, и Кон, подойдя к двери, крикнул:
   — Там у вас раненый. Если хотите его забрать, оставьте оружие и выходите. Но учтите: я убью первого, кто попытается стрелять.
   После долгого молчания раздался голос:
   — Не стреляй! Я выхожу!
   Осторожно сгорбившись, поднялся молодой кудрявый парень, готовый в любой момент упасть. Так как выстрела не последовало, он медленно двинулся дальше. Конагер слышал о нем. Его звали Скотт, новый кадр у Парнелла.
   — Хоть один пока не ссучился, — сказал Конагер. — У него еще есть шанс.
   Он говорил будто для себя, но достаточно громко, чтобы услышал раненый, если он еще не потерял сознание. Пуля, видимо, прошла навылет. В момент выстрела Кон вроде бы видел кончики патронов в его поясе чуть ниже точки прицела, но поручиться не мог.
   Скот спускался по склону, медленно и методично приближаясь к корралю.
   — У мальчика есть порох в пороховницах, — снова будто рассуждая вслух, заметил Конагер. — И бахвальство тоже, однако. Он словно в индейцев играет.
   Скотт добрался до раненого и снова выпрямился.
   — Эй, ты! Я не могу его унести! Он помрет раньше, чем мы куда-либо доберемся. У него все кишки разворочены.
   Очередная ловушка? Конагер не боялся ловушек. Те, которые он не применял сам, применялись против него.
   — Хорошо, малец, неси его сюда.
   — Мне снять кобуру?
   — Оставь при себе. Если хочешь испытать удачу, попытайся к ней прикоснуться. Я не убиваю тех, кто не нападает.
   Скотт поднял раненого и потащил к двери барака. С молчаливого согласия Кона бережно уложил его на койку.
   Раненым оказался Хай Джексон, один из двух парней, которых Конагер встретил на станции «Лошадиный Источник». Нижняя часть рубахи и штаны его набухли от крови. Пуля, как и предполагал Кон, прошла навылет, но ранение оказалось тяжелым.
   Скотт побледнел. Видимо, раньше ему не приходилось видеть так много крови. К тому же он сам был весь в крови — и руки и рубашка.
   — Можешь умыться у входа, — предложил ему Кон, — если хочешь рискнуть.
   Скотт взглянул на него.
   — А ты, значит, Кон Конагер. Ты, наверное, о нас не очень высокого мнения?
   — О банде дешевых ворюг, крадущих коров у соседей? Да, я о вас невысокого мнения. Будь у Смока Парнелла хоть на унцию гордости, он предпочел бы сам зарабатывать себе на жизнь, вместо того чтобы грабить стариков.
   Юноша вспыхнул, и Конагер холодно оглядел его.
   — Да, парень, если хочешь знать — я не нахожу ни на грош романтики в том, чем вы занимаетесь. И не считаю, что это дело требует мужества и возбуждает кровь, как думают некоторые. Те, с кем ты связался, — просто свора жадных воров.
   Скотт повернулся, чтобы уйти.
   — Подумай хорошенько, — крикнул ему вслед Конагер. — Я вижу, у тебя есть кое-какие добрые задатки. Чтобы прийти сюда за этим парнем, требовалось мужество. Посмотри получше, малец, что за карты у тебя на руках, и бросай банду к чертовой матери.
   — Они мои друзья, — обернулся Скотт.
   — Ему они тоже друзья. И знали его намного дольше, чем ты. А кто из них пришел за ним? И кто из них придет за тобой? Парень, ведь это чистое везенье, что ты сейчас стоишь тут и точишь лясы, а не лежишь на койке с развороченным нутром.
   — Ты можешь что-нибудь для него сделать?
   — А чего ради? Он пришел сюда по мою душу, ну и получил по заслугам. Но я помогу ему, парень, потому что уж такой я неисправимый идиот, — если выкрою время, обороняясь от твоих дружков. — Конагер осторожно посмотрел в окно. — Они ждут темноты, чтобы навалиться разом и покончить со мной. Что ж, я готов поспорить на все свои деньги, что уложу еще двоих, если не троих — и у тебя есть шанс оказаться одним из них.
   Скотт стоял неподвижно, бледный, по-прежнему раздираемый гневом и сомнениями.
   — Ты можешь остаться здесь, — предложил Конагер, — и позаботиться о своем друге, если он твой друг.
   — Ты доверяешь мне?
   — Ни на грош. Одно неверное движение — и я разнесу тебе череп. Но все же здесь для тебя безопаснее, чем там. Решай, парень.
   — Я… я не могу. Это предательство.
   — Это предательство предателей, и все. Ладно, малец, раз ты так решил — катись назад на свой холм, но, когда снова будешь спускаться — целься хорошенько, потому что я не промахнусь.
   — Тяжелый ты человек, Конагер.
   — Жизнь в нашей стране тяжелая. Но страна у нас неплохая, Скотт, и она станет еще лучше, если мы повесим или пристрелим некоторое количество вороватых крыс.
   Белее простыни, Скотт вышел из барака. Постояв в нерешительности, он начал свой долгий путь к холму. Конагер задумчиво следил за ним, понимая, как тяжел и долог выбранный юношей путь. Он возвращался к своим преступным приятелям, зная в глубине души, что не должен туда идти. Его вело неверно понятое чувство товарищества.
   Вдруг Конагер прокричал:
   — Скотт, скажи Смоку Парнеллу: если у него есть хоть на кроличий Хвост порядочности, пусть спустится сюда, и мы поговорим как мужчина с мужчиной. Он, говорят, большой мастер в стрельбе, а я — всего лишь ковбой.
   Едва Скотт перевалил за вершину холма, как его встретили Пит Кейзьюс, Тайл Кокер и сам Смок Парнелл.
   — Долгонько ты там прохлаждался, — процедил Смок. — Как Хай?
   — Он ранен в живот. Очень тяжело, насколько я понимаю.
   — Худо. Но зато, пока Конагер возится с ним, он не смотрит за нами, не так ли?
   Кудрявчик Скотт поднял на него глаза и пересказал предложение Конагера.
   — Я слышал, — беспечно отозвался Парнелл. — Но я не такой дурак. Птичка в ловушке, и надо лишь дождаться темноты.
   Кудрявчик Скотт опустился на землю. Он страстно желал оказаться где-нибудь в другом месте. Встреча с этим небритым, потрепанным, одиноким мужчиной в бараке произвела на него тяжелое впечатление. В нем было что-то такое…
   — С ним непросто сладить, — тихо заметил он. — К тому же мы до сих пор не знаем, где Леггет и Тэй.
   — Ха! Они давно сбежали. Потихоньку слиняли еще ночью. Этот придурок сражается за тех, кто его бросил!
   Поглядывая из окон, Кон промыл Джексону рану и перевязал его чем смог.
   В доме до сих пор не наблюдалось никаких признаков жизни. Возможно, его бросили и убрались потихоньку, пока он спал. Что ж, это неважно — он не уйдет. Пусть считают его тупым идиотом.

Глава 10

   Раненый потерял сознание и бормотал что-то невнятное, потом неожиданно попросил пить. Кон принес ему воды в ковшике с длинной ручкой и подержал, пока тот утолял жажду.
   Хай Джексон взглянул ему в глаза.
   — Я, кажется, совсем плох, да?
   — Честно сказать, да.
   — Ты Конагер?
   — Угу. А принес тебя сюда мальчишка Скотт.
   — Он… славный парень. Ему бы домой уехать.
   Хай Джексон лежал неподвижно, тяжело дыша. Он потерял много крови, и жить ему, по мнению Конагера, оставалось недолго.
   — Мне придется скоро оставить тебя одного. Как только стемнеет, вся твоя банда явится за мной.
   — Ты не бросишь меня, Конагер. Ты ведь сам знаешь, что не бросишь!
   — Ничего я такого не знаю. Но если я не уйду, то им придется хоронить четверых-пятерых ваших ребят вместе со мной. Я подобные заварушки видывал, и не раз.
   От дома потянулась тень, сгущаясь на лужайке перед бараком. Пора… иначе будет поздно.
   Он налил в кружку кофе и, прихлебывая, обошел комнату, заглядывая в окна; потом, рассовав по карманам патроны и взглянув еще раз на раненого, направился к дальнему окну.
   И снова он поглядел на дом. Где же Тэй и Леггет? И вдруг краем глаза увидел тень — тень бегущего человека. Стрелять было поздно. Он прозевал момент начала атаки.
   Кон бросился к окну, выходившему на корраль, и нырнул в него. Возле дальнего угла корраля шевельнулся человек, тишину вечера разорвал выстрел. Бегущий, скорчившись, упал. В то же мгновение раздались еще три выстрела, и все из дома!
   Еще один нападавший упал, и до Кона донеслись проклятия.
   Кто бы там ни затаился в доме, он весьма мудро выждал, чтобы атакующие поверили в отсутствие опасности с этой стороны. А теперь двое подстрелены, причем один, очевидно, погиб.
   Сгорбившись за углом корраля, Кон заметил какое-то мерцание — какое-то белое пятно. Приглядевшись, узнал листок бумаги, привязанный к кусту перекати-поля, — еще одно письмо вроде того, что нашел раньше. Листок был в пределах досягаемости, и Кон протянул руку, отвязал его и, не читая, сунул в карман.
   Напряженно всматриваясь в обманчиво изменившуюся в сумерках местность, он пытался вовремя засечь движение противника, но вокруг стояла тишина.
   Прошла еще минута, и он услышал шепот:
   — Тайл? Назад… отходим.
   Он отчетливо увидел силуэт ползущего человека. Кон держал револьвер в руке и наверняка мог увеличить счет поверженных врагов, но к чему?
   Если он выстрелит, они откроют ответный огонь и, весьма вероятно, ранят его. Уходят, и Бог с ними. Бесполезно стрелять теперь. Насколько знал Конагер, у Смока Парнелла никогда не бывало больше десятка работников на ферме, а сегодня он потерял троих.
   Кон неподвижно стоял на месте, пока не услышал стук копыт, замирающий вдали.
   Стало совсем темно, когда он вернулся в барак и раздул угли в печи. В отблесках огня увидел, что Хай Джексон мертв.
   Чиркнув спичкой, зажег лампу, держась подальше от окон на случай, если бандиты вздумают задержаться, что само по себе после такого отпора, по его мнению, маловероятно. Они ведь могут вернуться в любой другой день — если хватит духу.
   Кон постоял минуту — наконец-то ему расхотелось покидать барак. Во двор вышел одновременно с Леггетом и Тэем.
   — Конагер?! — воскликнул Тэй. — Ну и баню ты им устроил!
   — Я старался.
   — Мы долго не имели возможности сделать ни одного выстрела, а потом наконец отыгрались.
   — Вы сломали им хребет. Подкосили всю решимость, — сказал Конагер, сдвигая шляпу на затылок. — Я устал и голоден как пес, Тэй, а там в бараке мертвец, которого принес Скотт.
   — Кто это?
   — Хай Джексон.
   — Жаль, — вздохнул Тэй. — Он работал у меня когда-то. Хороший был ковбой, но связался с плохой компанией.
   — Оставьте его мне, — сказал Леггет. — Ты свое дело сделал, Кон.
   Конагер с Тэем вошли в дом. Сиборн налил кофе, достал хлеб, холодное мясо и четверть яблочного пирога и пригласил Кона к столу:
   — Садись скорей, ты, должно быть, умираешь с голоду.
   Ковбой ел молча, а Тэй стоял у окна и смотрел, как Леггет уносит мертвеца в холмы.
   — Недолог век человека в этом мире, но он уходит к чему-то лучшему. Ты думал когда-нибудь об этом, Кон?
   — Не слишком много. Я представляю себе рай вроде того, каким его рисуют равнинные индейцы — счастливые охотничьи просторы. По крайней мере, я бы так хотел. Некая местность с горами, ручьями, реками и зелеными травянистыми берегами, где можно лежать, прикрыв глаза шляпой, и слушать жужжание пчел.
   По сложной ассоциации Кон вспомнил о записке в кармане, вытащил ее и развернул. Он так устал, что мог заснуть прямо за столом, не окончив еду. В записке была всего одна строчка:
   «Я никогда не была влюблена».
   Он долго глядел на нее, потом сунул обратно в карман. Женщине не просто решиться высказать то, что на душе, если она уже не девчонка. Кто писал записки и посылал их в никуда по воле ветра?
   Одинокая женщина, сказал он себе, чертовски одинокая. Ее чувства были ему понятны. Порой человеку как воздух нужен друг, с кем можно просто поговорить. Иногда увидишь что-то и до смерти хочется обернуться и сказать: «Здорово, правда?» А за спиной никого нет.
   Что ж, здесь, на Западе, много одиноких людей. Мужчины и женщины, живя вдали друг от друга, работают, тоскуют, и души их пронизывают пространства в поисках ответного зова. Они глядят на горизонт, и мучает их один вопрос: а что там за ним? Но, запертые в пространстве расстояниями, как стенами, они находятся в пустоте… Пленники, вот кто они.
   Конагер тоже чувствовал себя пленником. Ему не удалось получить образование. Он начал работать, как только его ручонка смогла обхватывать рукоятку инструмента, и с тех пор всегда трудился. Все, что подарила ему жизнь, — это взгляд из седла на бескрайний простор.
   Он перегонял стада, задыхаясь в пыли, поднятой к пылающему солнцу двумя тысячами жарких движущихся тел. Он отбивал все внутренности, несясь по прерии на облучке дилижанса, прежде чем ему удавалось заставить слушаться испугавшихся полудиких лошадей.
   Ему хотелось, чтобы скорей пришла весна и ветры подули в обратную сторону. И он послал бы ответ той, которая написала эти послания, — сказал ей, что она не одинока, что ее письма достигли цели. Но ветер дул не туда, да и разве надежный почтальон перекати-поле? Едва ли она найдет его письмо.
   Размышления прервал Тэй.
   — Чего нам теперь ждать? — спросил он. — Как думаешь, Конагер?
   — Они не оставят нас в покое. В другой раз придумают что-нибудь новенькое… Попробуют увести весь наш скот или перестрелять нас поодиночке.
   — Тебя когда-нибудь ранили?
   — Да, пару раз, и ничего хорошего в этом нет.
   Кон доел пирог, выпил еще одну чашку кофе и отодвинулся от стола.
   — Я пошел спать. И не будите меня, если не случится чего-нибудь действительно серьезного.
   Пошатываясь от усталости, он побрел назад в барак, стащил сапоги, отстегнул ремень с кобурой, плюхнулся на кровать и тут же заснул. Снились ему целые полки перекати-поля, мчавшиеся на него с привязанными письмами, и он бросался к каждому кусту, пытаясь достать белый клочок бумаги, прежде чем ветер унесет его в безвестную даль.
 
   С неделю бандиты зализывали раны и не появлялись в окрестностях ранчо «СТ». Конагер съездил в Плазу и доложил о перестрелке, Шериф выслушал его, подрезая ногти перочинным ножом, а под конец встал и пожал ему руку.
   — Я знаю Сиборна Тэя, — сказал он. — Это хороший человек. Крепкий старик. И я знаю Леггета. Тебя до сих пор не встречал, но слышал достаточно, чтобы пожать тебе руку. Ты помог очистить наш край от некоторых нехороших людей. Ты упомянул Кудрявчика Скотта, — продолжил шериф. — Он ранен?
   — Вроде нет. — Конагер сдвинул шляпу на затылок. — Шериф, если этому мальчику дать шанс, он порвет со своей шайкой. Его держит при них ложное чувство товарищества, которого они не заслуживают.
   — Похоже, я кое-чем могу ему помочь. Сейчас в городе находится его сестра. Увидишь парня — сообщи ему об этом. Она специально приехала с Востока, чтобы повидать его. — Подумав, шериф добавил: — Она не знает, что он связался с бандитами.
   Вернувшись из Плазы, Конагер вместе с Леггетом продолжил сгонять скот на пастбища, которые легче охранять. А потом в один прекрасный день вернулся Джонни Мак-Гиверн.
   — Что же ты так плохо описал мне этот край, — упрекнул Джонни. — Я бы потратил вдвое, втрое меньше времени на поиски.
   — Но ты нашел его? — спросил Конагер.
   — Он придет. Отправится через день-другой, у него остались кое-какие дела. — Джонни оглянулся вокруг. — Но, насколько я понял, его помощь уже не нужна?
   — Да нет, еще нужна.
   В своих одиноких поездках по прерии Конагер поймал себя на том, что ищет взглядом кусты перекати-поля. Но следующее письмо он обнаружил только через неделю, и то совершенно случайно — спустился на широкую равнину и увидел старый корраль, построенный когда-то для охоты на диких мустангов. Сколоченный наскоро из жердей и веток — из того, что нашлось под рукой, — корраль давно забросили, и он теперь, полуразвалившись, доживал свой срок, но возле его северной стены громоздилась большая куча перекати-поля.
   Кон подъехал к ней и, обследовав по привычке каждый куст, наше две записки.
   Первую, неразборчивую, написали, должно быть, несколько месяцев назад.
   «В детстве я мечтала о сказочном рыцаре, который приедет за мною на белом коне.
   Где же, о где же ты, мой Белый Рыцарь? Я жду, я так долго жду!»
   Судя по свежести чернил и состоянию бумаги, второе письмо отправили гораздо позже.
   «Прошлой ночью я вышла взглянуть на звезды. Я хотела бы знать их имена».
   Не осознавая того, Конагер начал рисовать себе образ девушки, которая писала эти странные записки. В его мечтах она предстала юной, стройной, белокурой и такой же одинокой, как он сам. С ней можно было говорить обо всем на свете.
   Работа продолжалась. Джонни помогал управляться со скотом, и они смогли расширить охраняемую территорию. Банда Парнелла не давала о себе знать, хотя Тайла Кокера видели в Плазе. В Черном Каньоне, недалеко к западу, какие-то подонки ограбили дилижанс. Никого из четверых грабителей не удалось узнать в лицо. Пятый держал лошадей.
   Около недели Конагер оставался на ранчо. Он починил ворота корраля, объездил двух мустангов, спилил рога драчливому быку и заготовлял дрова перед грядущими холодами.
   В конце недели выпал снег — первая пороша исчезла под лучами нежаркого уже солнца; но в течение следующей недели снег укрыл всю степь. Установилась тихая, морозная погода, ковбоям прибавилось хлопот: разбивать лед в поилках и проверять состояние скота. Конагеру приходилось спешиваться по пять-шесть раз в день и бежать за конем, чтобы хоть чуть-чуть согреть ноги.
   Однажды, вернувшись на ранчо, он застал в бараке Чипа Юстона.
   — Ну как, беда миновала? — спросил охотник, протягивая руку.
   — Она может нагрянуть в любой день. Держи ружье под рукой, а ушки на макушке.
   Понемногу Конагер взял на себя все управление делами на ранчо, и никто не возражал. Сиборн Тэй молчал, подолгу отдыхал, и у Кона закралось подозрение, что босса подводит сердце.
   Как-то утром Кон собирался сделать небольшой объезд. Однако за седлом все же привязал свернутое одеяло — так, на всякий случай, чтобы быть готовым к холодной ночевке, если буран застанет в пути.
   Отъехав мили четыре, увидел следы небольшого стада — голов двадцать. Животные шли плотно, и вели их три всадника на крупных, судя по ширине шага, конях.
   Выложив из камней небольшую пирамидку, чтобы пометить направление, Конагер поехал на север.
   След стада тянулся в одном направлении, и всадники, очевидно, нимало не заботились о конспирации. Скорее всего ловушка, решил ковбой. И едва он так подумал, как холодный пальчик коснулся его щеки, потом лба — пошел снег. Воры, возможно, на это и рассчитывали: через час все следы исчезнут.
   Тем не менее Конагер продолжал преследование. У него в сумке лежала дюжина замерзших галет, кусок бекона, немного вяленой говядины и кофе. Он должен попытаться. Но к трем часам дня след окончательно исчез, засыпанный снегом. Ветер усилился.
   Конагер заехал в рощицу кустарникового дуба вперемежку с пиниями и разжег костер.

Глава 11

   Эви Тил повязала голову шарфом и выглянула в окно. Медленный полет снежинок был сказочно прекрасен, но от этого зрелища сердце в груди ее екнуло. Вот пришла долгая зима. Для обогрева хижины потребуется огромное количество топлива. Судя по первым морозным неделям, дров, которые они заготовили, никак не хватит до теплых дней.
   Лабан ежедневно мотался по холмам в поисках топлива. Руфь и сама Эви ходили далеко, собирая хворост в груды, которые надеялись потом перетащить к дому.
   Ранчо требовало сильных мужских рук, и Эви видела, что Чарли Мак-Клауд тревожится за них. Иногда в свободное время он приезжал и чем-то помогал. Вместе с Лабаном соорудил волокушу для перевозки дров.
   Теперь, с помощью лошади, они притаскивали сразу несколько больших бревен. В лесу их за долгие годы скопилось множество.
   Дилижанс уже останавливался на станции, расположенной в нескольких милях в стороне. Так что основной источник дохода для семьи иссяк. Теперь Эви могла рассчитывать только на себя и на то, что может дать окрестная земля. Эви бережно хранила несколько заработанных долларов, чтобы при случае съездить в Плазу и купить теплую одежду.
   Выйдя во двор, Эви обратила внимание, что снег пошел гуще, поднялся холодный ветер. Руфь собирала щепки там, где Лабан недавно рубил дрова. Эви взяла лопату и принялась окапывать хижину.
   Она наваливала глину вокруг фундамента. Чтобы защититься от ветра и сохранить в доме тепло, так делали все жители на Востоке. Каждый год обычно занимался этим и ее отец.
   Когда занывшая спина попросила передышки, Эви разогнулась и огляделась. Дальние холмы исчезли. Падающий снег закрыл их как занавесом. Она снова взялась за работу. О Джейкобе вспоминала редко, ее мысли постоянно занимали повседневные заботы и труды. Иногда она говорила о нем с детьми, но его образ стирался со временем. Этот жесткий, несгибаемый человек по-своему очень любил своих детей, но никогда не демонстрировал нежных чувств. Эви сомневалась даже, что ему вообще приходило когда-нибудь в голову показывать свою любовь.
   Их маленькое стадо увеличилось на две головы. Корова отелилась, а кроме того, еще одна отбившаяся от стада рогатая тварь вышла однажды к их роднику и осталась у них. Клейма на ней не оказалось.
   Внезапно Эви услышала долгий крик и подобное выстрелу щелканье кнута — дилижанс, запряженный четверкой лошадей, мчался мимо. Сегодня правил Бен Логан, и он на ходу приветствовал ее. Кто-то, сидевший рядом с ним, тоже помахал ей рукой. В одно мгновение повозка скрылась за падающим снегом.
   Эви на минуту вошла в хижину, чтобы подбросить дров в очаг — комната не должна остывать, пока они работают снаружи. Выглянув в окно, увидела сквозь снежную пелену едва проступивший темный силуэт — лошадь тянула волокушу, высоко нагруженную хворостом. Рядом шел Лабан. Добравшись до хижины, он привязал лошадь и сразу окликнул Эви:
   — Мама, в лесу какие-то люди. Несколько всадников гонят скот.
   — Они не видели тебя?
   — Думаю, что нет. Шел сильный снег. Я выкапывал здоровый чурбан, когда отряд укрылся от ветра в рощице в нескольких ярдах от меня. Я видел только одного человека, и даже не разглядел, индеец он или белый, но вроде бы он сидел в седле. Они сильно шумели, значит, наверное, их много… Но я не стал разбираться, а сразу поехал домой.
   — Я рада, что ты так поступил. — Эви повернулась. — Руфь! Давай-ка домой. Как только Лабан расседлает лошадь, будем читать сказку и есть пончики.
   Что же это за всадники? На индейцев непохоже — те не станут разъезжать в такую метель без самой крайней нужды. Они мудро предпочитают оставаться в своих вигвамах.
   Бандиты? Более вероятно. Их путь вел в безлюдные, дикие места. Может, они идут к заброшенной лесной хижине?
   Два месяца назад, еще до первого снега, Эви отправилась в горы, описывая широкий полукруг, чтобы посмотреть, где можно еще собрать топливо.
   Очарованная тишиной и красотой окрестных холмов, она проехала шесть-семь миль и в лесу наткнулась на небольшое урочище. Под деревьями тек ручей, а на противоположном берегу стояла хижина-землянка, вырытая в склоне холма. Из трубы не шел дымок, и вообще хижина выглядела давно покинутой.
   Эви не стала подходить ближе, но объехала урочище кругом и обнаружила старую тропу. Свежих отпечатков на ней не было, но остались старые следы коров и лошадей и их засохший помет.