Луис Ламур
Конагер

   Посвящается Ричарду Л. Уолдо

Глава 1

   Унылая, выжженная солнцем равнина простиралась до самого горизонта. Справа она плавно переходила в невысокую гряду холмов, поросших редкими кедрами. Лошади брели устало, монотонно помахивая головами в такт движению. Только цокот их копыт да тоскливое постанывание тяжелого фургона нарушали первозданную тишину прерии, изнывающей от зноя под медно-красным небом. Последний городок остался в пятидесяти милях позади, последнее ранчо — ненамного ближе. И на всем пути — ни фермы, ни лачуги золотоискателя, ни изгороди… ни лошади, ни коровы, ни даже следа копыт.
   Наконец он сказал:
   — Еще пара миль — и мы дома. Видишь скалистый мыс? — Джейкоб указал рукояткой кнута. — Сразу за ним.
   Она почувствовала, как в груди екнуло сердце.
   — Какая здесь сушь!
   — Да, сухо, — согласился он. — Плохой год. — И, помолчав, добавил: — Я не обещал тебе золотых гор, но эта земля наша, и все, что она принесет, тоже будет наше. И только от нас зависит, как воспользоваться дарами природы.
   Фургон двигался слишком медленно, чтобы обогнать поднятую пыль, и она оседала на одежде, на бровях, в складках кожи. Дети, истомленные жарой, слава Богу, заснули. Наконец измученные путники перевалили через плоскую скалу и обогнули выступ.
   Сердце ее упало. Перед ними, у подножия холма, стояла хижина — квадратный домик, один как перст — ни загона, ни сарая, ни кустика, ни деревца вокруг.
   — Вот он! — В голосе Джейкоба звенела гордость. — Наш дом, Эви.
   После трех лет совместной жизни она хорошо представляла, что чувствует сейчас ее муж. У него никогда не было своего дома, и до сих пор он ничем не владел, кроме одежды, которую носил, да плотничьих инструментов. Потребовалось много труда и сил, чтобы скопить денег на переезд. Для Джейкоба, уже немолодого человека с годами тяжкой работы за плечами, это был дом. Нет, она не может огорчить его своим разочарованием. Ее долг помочь ему.
   — Мы посадим деревья, пробурим колодец… Ты увидишь, какая тут будет красота. Но перво-наперво надо купить скот. Без него здесь нечего делать.
   Фургон покатился под уклон и остановился у дверей небольшой, но добротно сделанной хижины. Облако пыли, тянувшейся за ними всю дорогу, наконец улеглось.
   Проснулся Лабан и сел, покачиваясь со сна.
   — Пап, мы уже приехали? Мы дома? — спросил он.
   Джейкоб подошел к двери, повозился чуть-чуть с замком и распахнул ее настежь.
   — Вперед, Эви, у нас столько дел! Утром я уеду. Не будем терять времени.
   Эви помедлила — в надежде, что по такому-то случаю он хотя бы поможет ей сойти с повозки. Она же не просит перенести ее через порог… в конце концов, они давно не молодожены. Но ведь это их первый дом! А он забыл о ней, сразу погрузившись в новые заботы, принялся распаковывать вещи.
   Лабан и Руфь тем временем побежали к двери.
   — Папа! — воскликнула девочка, первой сунув голову внутрь хижины. — Тут нет пола! Одна только земля!
   — Придется обойтись, — буркнул отец.
   Эви вздохнула и медленно слезла с повозки, сняв шляпу, стряхнула пыль с волос и вошла вслед за детьми в единственную комнату. Что делать, как расставить вещи — она знала, потому что все распланировала заранее, еще когда они складывали свой скарб в фургон. Да и носить-то предстояло немного.
   До наступления сумерек ужин стоял на столе, постели были разостланы, дрова на завтра сложены у очага. Заботливо воссозданный маленький мирок их семьи, вращавшийся вокруг Эви, вновь ожил и приготовился к встрече с будущим.
   Джейкоб построил хижину своими руками из местного камня, добытого тут же, неподалеку от ранчо. Состояла она из одной большой комнаты, но зато высокую крышу украшал веселый конек. Под ней разместился просторный чердак, на который вела приставная лестница. Все убранство комнаты состояло из квадратного стола, двуспальной кровати, двух стульев и лавки. Центром интерьера являлся большой очаг, придававший помещению некоторый уют. Полом служила крепко утрамбованная земля. Воду поселенцы брали из источника, находившегося в двадцати пяти ярдах за домом, футах в двадцати выше по склону.
   Дети будут сидеть за столом на лавке, решила Эви, а спать на чердаке, на соломенных тюфяках. Она хорошо знала, что чердак — самое теплое место в хижине.
   — Вот продадим скот, — пообещал Джейкоб, — и сразу все деньги пустим на достройку дома. Тогда и дощатый пол настелим.
   Продадим скот! В лучшем случае через два года. А то и через все три. Три года на земляном полу? Эви всегда жила в бедности, но не в такой же. Однако вслух ничего не сказала. Она не станет ныть и приставать к нему. Джейкоб слишком долго вынашивал свою мечту. Что толку в жалобах или спорах, если они уже прибыли на место!
   Он сберег четыре сотни долларов на покупку скота. Пусть покупает. Она потерпит. Муж говорил ей, что грезил о собственном ранчо еще задолго до свадьбы — даже задолго до своей первой женитьбы, до рождения детей… Сто шестьдесят акров земли и дом.
   Джейкоб был степенным, работящим человеком доброй закваски, искусным плотником и каменщиком, но неудачи преследовали его, как свою добычу. Ему мало что удалось скопить в тяжелые годы депрессии и борьбы за выживание, во время долгой болезни его первой жены. К тому же ему постоянно приходилось выручать шурина, Тома Эверса, который не стеснялся брать у них взаймы.
   От этого по крайней мере они теперь избавились. Когда покидали Огайо, Том ушел в очередной набег и наверняка потерял их след.
   На заре, после завтрака на скорую руку, Джейкоб и Эви недолго постояли у дверей.
   — Меня не будет несколько недель, — сказал он, глядя на восток. — Запасов у вас по крайней мере на месяц, если расходовать с умом, и деньги вам ни к чему, но я все же оставлю тебе пятьдесят долларов. Не трать их без крайней нужды.
   Не так уж и много, но после смерти отца она впервые держала в руках деньги. Когда же от тех двухсот долларов отца осталась последняя пятерка, она вышла замуж за Джейкоба Тила, вдовца с двумя детьми, доброго, хотя и сурового человека.
   — У вас есть ружье, — продолжал он, — а Лабан хороший охотник. Здесь водятся перепелки и дрофы. Если повезет, он подберется на выстрел к оленю.
   Эви и дети, уже повскакавшие с постелей, долго стояли и смотрели, как он уезжал, сидя на гнедом коне прямо, не сгибая спины, полный планов и решимости, нечувствительный к пустякам, под весом которых ломаются иные судьбы.
   Эви вернулась в хижину и притулилась у стола.
   Ее отец, бродяга и мечтатель, плывущий по течению жизни, вечно полный мудрых советов, которых сам никогда не выполнял, говаривал:
   «Когда не знаешь, как быть, Эви, сядь и подумай. Лишь разум выделяет человека из мира животных».
   Вот сейчас ей очень надо подумать. Стояла засуха. Солнце опалило, иссушило землю, высосало влагу из травы, превратило деревья в сушняк. Джейкоба не будет несколько недель. К его возвращению она должна приготовить ему подарок — показать что-то такое, о чем можно сказать: «Вот, смотри, это сделала я!»
   Выцветшее, затянутое пылью небо да пустынная, унылая земля мало давали пищи для ума, во всяком случае, для ее пытливого, беспокойного, живого ума. Прежде всего ей необходимо занять себя, а также и детей. На их попечении три лошади, которых надо выезжать, кормить, поить и давать им работу. Лабану одиннадцать лет, но ему приходилось помогать отцу и соседям — случалось доить коров, рубить дрова, участвовать в уборке урожая. Он сильный, честный мальчик и, похоже, испытывает к ней симпатию.
   Руфь — живая, темпераментная, непоседливая девочка. Ей, пожалуй, больше всех будет недоставать общества.
   Постепенно Эви определила свои планы. Они начнут с обследования окрестностей, изучат местную растительность, вскопают огород и проведут оросительную канаву от источника, заготовят дрова для очага и запас на зиму. Работа тяжелая и изнурительная, к тому же еще что-нибудь обязательно возникнет. Но должны быть и развлечения… какие-то увлекательные занятия после трудов. Лабану нужно давать больше свободы, хотя и не забывать о воспитании ответственности — он всего лишь мальчик, и довольно маленький мальчик.
   А картина вокруг открывалась такая безрадостная. Только два цвета — бурый и серый. Когда-то, в давно ушедшие времена, здесь, среди холмов, плескалось озеро. Теперь его дно поросло травой, которую прямо на корню высушило солнце.
   — Лабан, — позвала Эви, — мы должны поближе познакомиться с нашей землей. Для скота потребуется много воды. Может, рядом есть другой источник. Хорошо бы его найти.
   Мальчик поднял на нее глаза.
   — Да, мама, но… вдруг встречу индейцев?
   Она пытливо заглянула ему в лицо.
   — Почему ты так решил?
   — Сокорро говорил, что здесь в горах живут апачи, а еще иногда приходят дикие индейцы с Границы.
   Она не знала, верить ему или нет. Джейкоб не упоминал об индейцах, и слухов о них до нее не доходило. Но Лабан правдивый мальчик. Если он сказал, что слышал разговор, значит, слышал… или так понял.
   Они медленно прошлись по холму за хижиной, описав полукруг. Под кедрами валялось немало сушняка — упавших сучьев, разбитых молнией или рухнувших от старости стволов деревьев. По крайней мере в этом году им не придется беспокоиться о топливе. Кроме того, она увидела несколько хороших бревен.
   — Если бы нам удалось притащить их к хижине, — вслух подумала Эви.
   — Запросто, — откликнулся Лабан. — Обмотаем их цепью или веревкой и впряжем лошадь. Можно Черныша, он спокойный старичок.
 
   К заходу солнца Джейкоб Тил находился в двадцати милях к востоку от дома и искал место для ночлега. На гребне гряды, как ему помнилось, за небольшой расселиной есть кедровое урочище. Там, в скалах, во впадине часто скапливалась вода. Он добрался до конца тягуна, перевалил за гребень и въехал в расселину. Приседая на задние ноги, лошадь соскользнула с крутого обрыва и стала подниматься на другую сторону оврага — и тут из-под копыта сорвался некрепко сидевший плоский камень. Лошадь упала. Отчаянно пытаясь найти опору ногам, она перекатилась на спину. Сапог Джейкоба зацепился за стремя, и, когда лошадь перевернулась, передняя лука седла тяжело придавила ему грудь.
   Внутри что-то хрустнуло. Не было ни боли, ни страха, только какое-то удивление.
   Смерть, как он всегда себе представлял, есть событие драматическое, полное боли; или же можно медленно умирать от болезни, в окружении друзей. Лошадь брыкалась, напрягалась, попыталась подняться и снова упала. И тут пришла боль… сокрушительная, страшная, удушающая боль.
   Но вес лошади больше не давил на него, хотя нога все еще оставалась в ловушке. Ему удалось приподняться на локте и осмотреть себя. Рубашка и куртка покраснели от крови. Он почувствовал головокружение и слабость. Затем взглянул на лошадь.
   Нога у нее оказалась сломана, из рваной раны уродливо торчала кость.
   Он нащупал ружье, медленно и осторожно вытянул его из чехла.
   — Прости меня, Бен, — сказал он и выстрелил коню в голову.
   Тот резко дернулся и замер.
   Еще мгновение он помедлил, опираясь на локоть, посмотрел на вечернее небо, где зажглась первая звезда; оглядел пыльную расселину, окровавленное седло. Он был обречен — даже если бы здесь оказался врач, ему уже ничем нельзя помочь. Он все еще держал в руке ружье, но воспользоваться им у него не хватало духу.
   Он лег на спину, чувствуя, как что-то рвется в груди, взглянул в небо и позвал:
   — Эви… Эви, что же я с тобой сделал?.. Лабан… Руфь…
   Если бы он смог доползти хотя бы до тропинки. Если бы его кто-нибудь нашел. Если бы он смог…
   Потом он умер. И лежал неподвижно, а легкий ветерок шевелил его волосы и набивал понемногу пыль в складки одежды.
   Он умер в одиночестве, как часто умирали на Западе люди, пытавшиеся что-то совершить, чего-то добиться. Иногда тела их засыпало песком, иногда их кости растаскивали койоты, оставляя несколько пуговиц, потрескавшийся каблук да проржавевший кольт.
   Кого-то из них находили и хоронили, другие высыхали, рассыпались в прах, и ветер уносил его в прерию. Одним из них и был теперь Джейкоб Тил.

Глава 2

   Через три недели после отъезда Джейкоба у хижины Тилов появился дилижанс.
   Первой его увидела Руфь. Она собирала хворост на склоне холма и вдруг заметила вдалеке облако пыли. Несколько мгновений она вглядывалась в даль, затем, бросив охапку, помчалась к дому с криком:
   — Мама! Мама! Кто-то едет!
   Эви упустила тряпку, которой мыла посуду, и, вытирая руки о фартук, подошла к двери. Прибежал Лабан из загона, где он мастерил из веток кустарника навес для трех лошадей и коровы, приведенной из Миссури на привязи за фургоном.
   Прикрывая ладонями глаза от солнца, они смотрели, как приближаются несущиеся галопом лошади, полускрытые облаком пыли. Внезапно упряжка свернула на дорожку, ведущую к их двору.
   Это был конкордовский дилижанс, запряженный четверкой лошадей. На облучке сидели двое мужчин. Еще двое находились внутри кареты. Возница натянул вожжи и воззрился на семейство, стоявшее в дверях хижины.
   — Ради всего святого, откуда вы взялись? — выпалил он.
   — Я — миссис Джейкоб Тил, — с достоинством ответила Эви, — а это мои дети. Не желаете ли пройти в дом? Вы, должно быть, голодны.
   — Что есть, то есть, — согласился возница. — Позвольте представиться, леди. Чарли Мак-Клауд. Наш охранник — Бивер Сэмпсон. Но ему чаще приходится драться с краснокожими, чем с грабителями. Тот высокий джентльмен — Том Уайлди, суперинтендант линии почтового сообщения, помоги ему Боже. Другого парня нетрудно узнать по его форме: он из Кавалерии Соединенных Штатов, и зовут его капитан Херли. Мы гоним первый дилижанс до Плазы.
   — Проходите, пожалуйста, — пригласила Эви. — Мы не ожидали гостей, но что-нибудь найдется. Лабан, будь добр, принеси еще дров, я заварю свежий кофе.
   Том Уайлди оглядел каменное строение, затем загон для скота.
   — Простите наше удивление, миссис Тил, но мы были уверены, что в этих краях никто не живет. Встретить вас здесь никак не ожидали.
   Сэмпсон переводил взгляд с Эви на детей.
   — А вас предупреждали, что это Индейская Территория, мэм?
   — Мы их ни разу не видели. Правда, далеко от дома не уходим. Только за дровами, поблизости. А мистер Тил уехал покупать скот.
   — Тил? Не слышал такого имени. Не то чтобы я знаю всех и вся, но человек, покупающий скот… Обычно об этом становится известно.
   Эви первая вошла в хижину.
   — Мы еще не готовы принимать гостей, но рады вам.
   — Спасибо, — ответил Том Уайлди, усаживаясь и кладя шляпу на колени. — Миссис Тил, у нас сейчас трудный период; обустройство почтовых станций займет немало времени. Не согласились бы вы временно принимать у себя пассажиров? Ваш дом находится в двадцати милях от последней предполагаемой станции. Вы могли бы кое-что подзаработать. У вас с деньгами негусто, как я понимаю.
   — Вы правы, мистер Уайлди. — Она бессознательно разглаживала на коленях фартук. — Да, я бы взялась, но мне нужна провизия.
   — Нет проблем, миссис Тил. Вы избавите нас от массы забот и расходов, пока мы не развернемся сами. Составьте список, что вам необходимо, и Мак-Клауд доставит вам все со следующим дилижансом… за наш счет. Компания внесет свой учредительный взнос, учитывая любезность, которую вы нам оказываете. А далее ваше право блюсти свои собственные интересы.
   — Вот и прекрасно.
   — Мы планируем разместить следующую станцию на пятнадцать миль западней, но пока суд да дело, вы избавляете нас от строительных расходов. — Он повернулся к Лабану: — Ты умеешь обращаться с лошадьми, сынок? Сможешь запрягать для нас упряжки и выводить их, пока не вернется твой папа?
   — Да, сэр. Я всегда помогаю папе с лошадьми. Я даже сам правил, когда мы ехали сюда из Миссури.
   — Так вы из Миссури? — спросил капитан Херли.
   — Мой муж миссуриец, капитан, а я из Огайо.
   Беседуя, Эви сновала вокруг них, готовя стол. Она разрумянилась от волнения. Так радостно было видеть людей, слушать их будничные разговоры о поездке, о состоянии дорог, о вероятности дождя, о выпасе скота.
   — Скоро у вас появятся соседи на юге, — сказал Херли. — Несколько скотоводческих хозяйств образовались в степи примерно в тридцати милях от вас.
   — Это замечательно. А как часто будут ходить дилижансы, мистер Уайлди?
   — Сначала не очень часто. Потом — три раза в неделю, один на запад, другой на восток. Как дела пойдут, а то и через день пустим.
   Она хлопотала, расставляя на столе еду и вновь наполняя чашки.
   Когда трапеза закончилась и гости пошли к карете, Мак-Клауд на минуту замешкался.
   — И все же держите ушки на макушке, мэм, — предупредил он. — Сейчас пока краснокожие ведут себя тихо, но заварушка может начаться в любой момент, и всегда найдутся молодые бычки, любители порезвиться за чужой счет. Не давайте им ничего даром. Они расценят это как признак слабости. Заставьте их меняться. Все краснокожие обожают меняться и большие мастера торговаться. Учтите, у них совсем иное мышление, нам их трудно понять.
   — Спасибо вам, мистер Мак-Клауд. Я постараюсь запомнить.
   — Вы сказали, что ваш муж уехал покупать скот?
   — Да, он хотел пригнать племенное стадо. Мы надеемся вырастить хороших животных и года через три начать продавать их.
   — Если встречу вашего мужа, передам ему, что у вас все в порядке. — Мак-Клауд галантно прикоснулся к шляпе. — До встречи, мэм.
   Эви постояла возле хижины, пока дилижанс не скрылся за поворотом, затем повернулась к детям.
   — Ну, пошли, ребята, — позвала она. — У нас много работы.
   Вся семья была возбуждена неожиданным визитом. Лабан преисполнился гордости в связи со своей новой должностью. Он будет главным конюхом, по крайней мере пока не вернется папа, но и потом он его уговорит, чтобы ему оставили эту обязанность — под папиным присмотром, конечно.
   На закате Эви ушла подальше от хижины и постояла на краю дороги одна, подставив лицо легкому ветерку. Ее поглотила тишина. Она не уставала восхищаться здешними восходами и закатами, их мягкими красками, переливами цветов на холмах, шорохом ветра в траве. Небо и степь были здесь бесконечны; Эви подумала, что до приезда сюда она не ведала, что такое простор. А по запаху неправдоподобно чистого воздуха, свежего и прохладного, который в тихие вечера хотелось пить как воду из родника, угадывалось направление ветра: он мог нести аромат кедра и сосны, или цветущего шалфея, или креозотовых кустов с песчаных пустошей после дождя.
   Она взглянула под ноги, на следы от колес проехавшего дилижанса — первые следы на этой дороге после отъезда Джейкоба. И вдруг ее охватил ужас. Поверх следов дилижанса она увидела отпечатки неподкованных копыт… Индейцы!
   Но когда же они проехали? Как она их не заметила?
   Наверное, это случилось во время ужина, когда они сидели за столом. Дилижанс отправился в путь вскоре после полудня, а она с детьми продолжала работу в доме и во дворе. Лабан задавал корм животным… Да, индейцы проехали, пока они ужинали.
   Эви прошла немного по следу. Похоже, всадники — их было двое, — увидев хижину, остановились и, развернув коней, прислушивались к разговору.
   После ужина не прошло и часа. Эви резко повернулась и, подобрав юбку, поспешила к дому. Они могут и сейчас стоять под кедрами, наблюдая за ней. Она почти бежала.
   В дверях столкнулась с Лабаном, который вытряхивал сено из своей одежды. Руфь читала газету, оставленную недавними посетителями.
   — Что случилось, мама? — воскликнул Лабан, заметив ее тревогу.
   Она поколебалась одно мгновение, но сказать было надо.
   — Индейцы, Лабан. Там, на дороге, их следы. Они, должно быть, проехали мимо, пока мы ужинали. Надо соблюдать крайнюю осторожность.
   В ту ночь она оставила приоткрытым окно, выходившее на загон, и положила рядом с собой дробовик, предполагая, что скорее всего индейцы явятся за лошадьми. Всю ночь до самого утра она напряженно прислушивалась к звукам степи, но ничего, кроме привычного надрывного воя койотов, не уловила.
 
   В ожидании следующего дилижанса Эви тщательно разровняла и утрамбовала земляной пол, а затем нарисовала на нем цветной узор. Еще раз оглядела пестрый «ковер» — так делала ее бабушка давным-давно, на ферме в Огайо. Потом поставила воду на огонь и приготовила обед.
   Грохот колес по камням и стук копыт они услышали задолго до появления дилижанса.
   Возницей снова оказался Чарли Мак-Клауд, но с дробовиком сидел длинный, сутулый мужчина с грубыми чертами лица и жестким ртом. На скуле у него виднелась ссадина, а под глазом синяк.
   — Это Кайова Стейплз, — представил Чарли. — Похоже, он налетел на что-то в темноте.
   Стейплз метнул на него яростный взгляд.
   — Я сцепился с одним вшивым бродягой, — зло процедил сквозь зубы Кайова. — Но недооценил его. В следующую нашу встречу одними кулаками мы не обойдемся.
   — Да брось ты, приятель, — усмехнулся Чарли. — Ты сам виноват. Есть люди, которых нельзя безнаказанно задевать, а ты его задел, и даже слишком сильно. Раскинь мозгами, и ты поймешь, что его трудно винить.
   — Я не стану его винить, — отрезал Стейплз. — Я его просто убью.
   Дилижанс вез всего одного пассажира, представительного мужчину в черном котелке и костюме. Он неуклюже слез с повозки, потянулся и направился к дому.
   — Мой тебе совет, Кайова, — оставь этого парня в покое, — очень серьезно сказал Чарли Мак-Клауд. — Я знаю таких людей. Они не ищут неприятностей, потому что повидали их в избытке, прошли огонь и воду, в одиночку охотились на бизонов, жили среди краснокожих и даже среди преступников. Для них все это — как для нас с тобой запрячь упряжку: обычная работа. Лучше держаться от таких подальше, если тебе дорога твоя шкура… и твоя репутация.
   Мак-Клауд и Кайова вдвоем распаковали привезенные припасы и сложили их в сторонке на полу. Накрыв на стол, Эви пригласила:
   — Прошу заморить червячка!
   — Лихо это у вас получается насчет заморить червячка, — высказался Чарли, допивая ароматный кофе. — Не будь я женат, миссис Тил, я как пить дать пришел бы к вам свататься.
   Эви вспыхнула.
   — Благодарю вас, мистер Мак-Клауд. Мне всегда нравилось смотреть, как мужчина отдает должное еде.
   Кайова взглянул на нее.
   — Краснокожие не появлялись?
   — Мы видели следы двух всадников, — ответил Лабан, — сразу как вы тогда уехали.
   — Они выслеживали нас, — решил охранник. — Вам нельзя терять бдительности, мэм. Побеспокойтесь обо всем заранее. Очень может быть, что в этом ваше спасение.
   Когда они уехали, Эви и Руфь убрали привезенные запасы, а Лабан снова принялся за строительство навеса. Навес получился не слишком красивый и вряд ли мог служить защитой от чего-либо, кроме ветра, но Эви, наблюдая издалека за мальчиком, не могла не отметить, что он работал уверенно и не без мастерства. Очевидно, видел, как это делал его отец или кто-то другой, а может, помогал в подобных работах.
   С тех пор как уехал отец, Лабан вставал все раньше и трудился все больше, а с сестренкой возился все реже. Перемена озадачивала Руфь. Ей казалось, что Лабан вдруг стал взрослым и далеким. Он трудился с огромной ответственностью, не ожидая, пока его попросят, — сам видел, за что надо браться, и уважение Руфи к брату росло вопреки ее воле. Она ловила себя на том, что разговаривает с ним как со старшим. Порой это бесило ее, но Лабан не замечал; иногда она нарочно дразнила его, стараясь привести в ярость, чтобы он бросился на нее с кулаками, но тот только снисходительно усмехался или, что еще хуже, просто не обращал на нее внимания.
   За прошедшую неделю дилижанс останавливался у Тилов дважды, а в день, когда он должен был прибыть снова, появились три всадника с табуном лошадей. Дюжину они намеревались оставить здесь.
   Вдруг вперед вырвался один из погонщиков, мальчишка лет семнадцати, и галопом помчался к хижине. Заметил Лабана и весело закричал:
   — Отворяй ворота, малыш! Лошадки прибыли! — Лабан бегом бросился разгораживать загон, и лошади устремились в него, а Джонни Мак-Гиверн, нагнувшись, положил жерди на место и широко улыбнулся: — Я слышал, ты здесь за конюха. За нами следом идет дилижанс, к полудню дотащится, так что будь на стреме. А как у вас насчет пожрать?
   — Сейчас я спрошу у мамы, — с достоинством ответил Лабан, не вполне понимая, как ему реагировать на такие вольные разговоры.
   — Меня зовут Крис Малер, сынок, — представился длинный, тощий и рыжий ковбой, у которого даже руки поросли рыжими волосами. — А этот недотепа, что щеголяет фонарем под глазом, — Кон Конагер. Лучше держись от него подальше, паренек, ему репей под седло попал.
   Конагер, худощавый смуглый мужчина лет тридцати пяти, черноволосый и черноусый, с многодневной щетиной, был одет в потертую куртку и кожаные штаны. На голове его красовалась видавшая виды черная шляпа. Каблуки его сапог стерлись почти до основания, а ореховые рукоятки револьверов блестели как отполированные от частого применения.
   Конагер посмотрел на Лабана очень серьезно.
   — Ты, парень, не очень-то доверяй россказням Криса. Я самый миролюбивый человек на свете.
   — А кто это вам фонарь подарил? — спросил Лабан.
   — Никто не дарил, — ответил Конагер. — Я заслужил его в честном бою.
   — У нас тут уже проезжал один человек с синяком, — вмешалась Руфь. — Его звали Кайова Стейплз. — Не дождавшись реакции на свои слова, она добавила: — Он сказал, что убьет того, кто засветил ему в глаз.