И почему соколы – самые свободолюбивые из Божьих созданий – едят только из рук хозяев, садятся только на их запястья, откликаются только на их особый зов.
   – Пища тебе не по вкусу? – спросил Доминик.
   – Она очень хороша.
   – Тогда почему же ты перестала есть?
   – Я думаю, о соколах и их хозяевах.
   – У соколов нет хозяев.
   – Они охотятся, только чтобы доставить радость хозяину.
   – Соколы охотятся только ради собственного удовольствия, – возразил Доминик, просовывая еще кусочек между губами Мэг. – А их хозяева просто используют возможность заполучить добычу.
   – Разве все люди так думают?
   Доминик хмыкнул:
   – Мне все равно, как понимают другие связь между соколами и людьми. Если дурак считает, что птица летает ради него, к чему мне переубеждать его?
   Неторопливо жуя, Мэг обдумывала слова Доминика. Как только она проглотила последний кусок, перед ней появились хлеб и сыр. Она открыла рот – и почувствовала нежное прикосновение его пальцев к своим губам, когда он отнимал руку.
   – Ты когда-нибудь отпускала сокола на свободу?
   – Однажды.
   – Почему?
   – Птица не могла привыкнуть к путам.
   – Да. Но все другие соколы привыкают.
   Мэг кивнула.
   – И, поступая так, – продолжал Доминик, – твои бедные братья познают иную свободу.
   В зеленых глазах Мэг светился немой вопрос.
   – Они узнают, что о них могут заботиться, когда землю сковывает лед, – сказал Доминик, – что их кормят, когда ни в поле, ни в лесу нечем поживиться, и живут в неволе в два, а то и в три раза дольше, чем их дикие сородичи. Кто знает, какая свобода лучше?
   Мэг попыталась что-то сказать, но Доминик положил ей в рот сушеный инжир.
   – Все зависит о того, как сокол воспринимает свою новую жизнь, – продолжал он.
   Мэг быстро проглотила сладость, вновь желая что-то сказать, но только получила новую порцию пищи. Взглянув исподлобья на Доминика, она заметила, что тот улыбается.
   – Эль? – с невинным видом осведомился он.
   Она проглотила то, что было во рту, и резко кивнула, не пытаясь уже ничего возразить.
   Когда Доминик взял в руки кубок с элем и пригубил, Мэг решила, что он поднесет его к ее губам, как в детстве, когда ее учили пить из чаши.
   Однако вместо холодного края кубка она встретила горячие губы Доминика. Поток крепкого эля полился в ее горло. Она инстинктивно начала глотать. Подняв голову, Доминик осторожно прикусил ее губу, потом снова хлебнул из кубка. И снова нагнулся и стал поить Мэг из своих губ.
   Их невольная близость заставила ее трепетать. Колокольчики подрагивали почти бесшумно, их звон скорее ощущался, чем слышался. Он прихлебывал из кубка, а она пила из его губ, пока не почувствовала головокружение.
   – Довольно, – прошептала Мэг.
   Ее губы почти касались его губ. Она ощущала тяжелый запах эля, которым было пропитано его дыхание, чувствовала острый край его зубов, когда он осторожно покусывал ее нижнюю губу.
   – Ты уверена? – спросил он, вновь предаваясь этой изысканной ласке.
   – Боюсь, я опьянею от эля. У меня уже кружится голова.
   Смех Доминика был подобен его голосу: низкий, бархатный, мужской.
   – Это не от эля – ты выпила всего несколько глотков, – пробормотал он сквозь ее губы. – Это оттого, как ты его выпила, у тебя кружится голова.
   Мэг не стала спорить.
   – Может, это просто от голода? – лукаво спросила она.
   Беззвучно засмеявшись, Доминик продолжал кормить Мэг из рук. Сердце ее стало биться спокойнее, словно она привыкла есть так. Мясо и смоквы, сыр и хлеб и свежая зелень исчезали с удивительной быстротой.
   – Ты ничего не берешь, – протестующе сказала она, когда Доминик протянул ей еще кусочек смоквы.
   – Но я же не птенец, соколенок.
   – Даже орлы иногда едят, – ответила она сухо.
   Но при этом улыбалась ему, и ее глаза блестели, глядя из-под длинных золотистых ресниц.
   Доминик рассмеялся и слизнул крошки хлеба с уголков ее улыбки. Потом продолжал кормить ее, пока она уже больше не могла есть.
   Но Мэг совсем не хотелось прекратить все это. Человек, так бережно державший ее на коленях, так изящно поддразнивающий ее, так нежно кормящий, был ей в диковинку. Ее сердце шептало ей, что он больше, чем просто норманнский рыцарь, искусно владеющий мечом и копьем.
   Упрямая надежда, которую женщины рода Глен-друидов передавали из поколения в поколение, нашептывала Мэг, что человек, который так смеется и может быть таким нежным, вероятно, способен полюбить. Она не могла бы любить человека, слишком холодного и расчетливого, чтобы полюбить ее в ответ, но если бы он мог полюбить ее… если бы это было возможно…
   Тогда станет возможным все.
   Даже сын Глендруидов.
   Доминик предложил ей еще кусочек хлеба, она покачала головой, отказываясь; но в то же самое время она коснулась губами его пальцев в мимолетном поцелуе. От ласки, которую она сама, безо всякого принуждения подарила ему, глаза Доминика сузились и дыхание участилось.
   – Что-нибудь сладкое? – хрипло произнес Доминик.
   Мэг посмотрела на поднос и увидела турецкие сладости, лежавшие под хлебом. В неверном свете очага она не могла рассмотреть, какая конфета издает аромат, так понравившийся ей.
   – Которая из них с лимоном? – тихо спросила она.
   – Сейчас поищем.
   С ленивой грацией Доминик взял что-то с подноса. Он положил это в рот, попробовал, а потом протянул Мэг.
   – Теперь попробуй меня, соколенок.
   Нежная паутина огня накрыла Мэг, когда она взглянула на четко очерченные губы Доминика. Они казались твердыми, словно высеченными из камня, но она знала, что они могут быть упоительно мягкими и податливыми.
   Доминик разглядывал свою жену, и ему казалось, что он видит ее насквозь, как и других людей, города, которые предстоит взять, и обороняющиеся крепости. У них у всех была, вероятно, своя сила, но его интересовали их слабые места. Через их слабости лежал путь к победе.
   Слабостью Мэг была ее потребность верить в любовь.
   "Иди ко мне, колдунья Глендруидов. Найди во мне то, что ты хочешь видеть. Сдай мне свою крепость. Откройся моим прикосновениям, не противься мне.
   Дай мне сына, который мне так необходим".
   Мэг медленно прижалась губами ко рту Доминика. Он не шевелился, она коснулась языком кончика его языка и, быстро отпрянув, с опаской поглядела на него широко распахнутыми глазами. Он поднял брови в безмолвном недоумении.
   – Сладко, но не похоже на лимон, – низким голосом сказала она.
   – А-а. Тогда попробуем еще.
   Доминик отбросил конфету и выбрал другую. Почувствовав во рту сладость, он выжидающе посмотрел на Мэг. На этот раз она приблизилась к нему без прежней нерешительности, прикоснулась не так осторожно и отпрянула не так поспешно.
   – Лучше? – поинтересовался он.
   – Да…
   – Но не то, что вы искали? Мэг медленно покачала головой.
   – Тогда продолжим поиски, – произнес он.
   Она кивнула, слегка улыбаясь.
   В улыбке Доминика мелькнуло что-то хищное, но Мэг не заметила этого, так как в этот момент он снова отвернулся, чтобы выбрать что-нибудь из сладостей. В напряженной тишине он взял конфету, лизнул и почувствовал теплое движение языка Мэг у себя во рту.
   Подозрение, что Доминик вряд ли знает, у какой конфеты вкус лимона, росло с каждой новой сладостью, которую они пробовали и отвергали, но Мэг не возражала. Напоенные медом поцелуи увлекали ее, и эта чувственная игра была приятнее, чем любая сладость.
   Наконец осталась только одна конфета. Мэг томно смотрела, как Доминик взял ее губами, распаленными от поцелуев. Ему уже не нужно было просить ее попробовать. Она приподняла свое лицо навстречу ему так же нетерпеливо, как сокол рвется в небеса.
   Острый вкус лимона разлился по ее рту, и из глубины ее существа вырвался вздох наслаждения.
   – Это ведь лимон? То, что ты искала?
   – Да.
   – Поделись со мной.
   Сказав это, Доминик опустил голову. На этот раз поцелуй не прерывался, пока не растаяла конфета. Мэг не знала, он целует ее или она целует его, их уста сплелись, и она уже не различала, где кончаются ее и начинаются его губы.
   Когда Доминик наконец поднял голову, Мэг часто дышала, ища поцелуя, ее тело было опалено нежным пламенем. Она открыла глаза, голодные, томные, чувственные, и увидела, что ее разглядывают холодным взглядом.
   – Ты попробовала моего прощения и узнала, что оно сладко, – сказал Доминик внятно. – Но мудрый человек прощает только один раз.
   Мэг не шевелилась.
   – Больше не сражайся со мной. Я прошу тебя об этом.
   Г лава 16
   С каждым днем Мэг становилось все труднее сдерживать свою клятву.
   – Но что же будет с моим садом? – запротестовала она, когда Доминик выходил от нее. – Я должна…
   – Старая Гвин позаботится о нем, – перебил ее Доминик, закрывая за собой дверь. – Я вернусь еще до того, как колокола пробьют полдень.
   – Но когда же я буду свободна? – крикнула Мэг ему вслед.
   – Когда я буду уверен, что каждый твой ребенок – мой. Я скоро вернусь, соколенок. А пока ты будешь ждать меня, вспомни свое обещание.
   Мэг со стоном ударила по двери кулаком, и золотые колокольчики на руке зазвенели, словно сочувствуя ее горю.
   «Вспомни свое обещание, – передразнила она Доминика. – Господи, да как же я могу его забыть? Последние три дня я только об этом и думаю».
   Мэг держали одну в сумрачной комнате, как купленного за большие деньги охотничьего сокола. Хорошо еще, что там был очаг. И конечно, комната не шла ни в какое сравнение с птичьей клеткой.
   Властитель замка Блэкторн – ее муж – был для Мэг единственной связью с внешним миром. Доминик приказал никого к ней не пропускать, и никто, кроме него самого, не разговаривал с ней.
   Доминик всегда входил без стука. Иногда он приносил Мэг только что распустившийся цветок или речную гальку – у нее уже собралась целая коллекция. Доминик часто задерживался, чтобы поговорить с женой о своих делах: о работах на полях, о подновлении арсенального оружия. Или о выводке котят, которые точь-в-точь походили на Черного Тома, или о саде Мэг.
   Если случалось, что Доминик приходил к обеду, то он кормил Мэг из своих рук, не обращая никакого внимания на ее протесты. В постель, занавешенную тяжелым балдахином, они ложились рядом. Эта близость тел была неудобна для Мэг, но давала неожиданное преимущество – тепло.
   А когда наступало время купаться…
   Мэг задрожала, вспомнив, как, пока она мылась и, соблюдая ритуал, распевала руны, Доминик смотрел на нее своими серо-стальными глазами, прислонившись к дверному косяку. Но хотя в его глазах то и дело вспыхивал чувственный блеск, он никогда не терял контроля над собой. Доминик дотрагивался до Мэг только для того, чтобы напоить, накормить или согреть холодной ночью.
   Первый раз в жизни Мэг желала, чтобы она умела то же, что умеет норманнка. Тогда воля Доминика сгорела бы в пламени страсти, как горит в огне сухая солома. Он взял бы Мэг даже без ее согласия и узнал бы, что его недоверие напрасно.
   Если бы она это умела! Но – увы… Зато Мэг была уверена, что с каждым днем ее заключения все больше и больше растет недовольство жителей поместья. Она вспомнила, как на другое утро после ее свадьбы Гарри обратился к ней от их имени:
   «Если господин будет жесток с тобой, дай нам знать… Мало ли что может случиться с человеком на охоте… Я обещаю тебе».
   Мэг содрогнулась, вспомнив слова Гарри. Саймон все чаще упоминал о привязанности Блэкторна к Дункану из Максвелла. Голос его при этом был очень злым. Если крестьяне причинят хотя бы малейший вред Доминику, месть Саймона будет быстрой и жестокой.
   Золотые путы Мэг тихо и нежно позванивали, а она ходила безостановочно по комнате, думая о будущем своих людей. Зазвонили колокола, и ее внимание привлекли звуки, доносившиеся со двора. Лязганье мечей и стук щитов были слышны даже сквозь закрытые ставни.
   Мэг подошла к окну и обнаружила, что можно немножко приоткрыть ставни. Щелочка была слишком мала, чтобы в комнате стало хоть немного светлее, но сквозь нее можно было рассмотреть двор внизу.
   Под строгим надзором Доминика рыцари совершенствовали свое боевое искусство. Кольчуга и шлем, наколенники и кованые латные рукавицы защищали воинов, пока они орудовали мечами, специально утяжеленными для тренировки. Мечи эти были не остры, но в руках сильного рыцаря даже тупое оружие представляет опасность: им можно тяжело ранить неосторожного и неумелого противника.
   Норманнка разлила по кружкам эль. Она ходила среди бойцов, предлагая им пенящийся напиток. Даже с высоты своей башни Мэг могла видеть, как Мари покачивает бедрами.
   Ледяным взглядом Мэг следила, как молодая женщина приблизилась к Доминику. Норманнка почти прижалась к нему и запрокинула лицо, глядя на рыцаря, как на бога.
   Когда Доминик рассмеялся в ответ на какие-то ее слова, руки Мэг сжались в кулаки. Она была уверена, что в последнее время он не делил ложе с Мари, и все-таки с детским гневом подумала, что хорошо было бы открыть окно и выплеснуть на голову негодяйке все содержимое ночного горшка. Слава Богу, что все свободное время Доминик проводил со своей женой.
   Если Мэг и была пленницей Доминика, то и он тоже был ее пленником. Эта мысль немного утешила ее.
   Мэг обрадовалась, когда Доминик отвернулся от Мари и стал разговаривать с Саймоном. Мгновение спустя он кивнул и подал знак своему оруженосцу.
   Вскоре братья были снаряжены для боя. Когда они вышли на свободное место, все остальные рыцари перестали сражаться. Даже самые закаленные в боях воины учились чему-то новому, когда Доминик и Саймон сходились в поединке.
   По какому-то невидимому сигналу братья рванулись навстречу друг другу, с обманчивой легкостью орудуя тяжелыми мечами. Физически они очень хорошо подходили друг другу. Оба были намного выше, сильнее и проворнее остальных мужчин во дворе. Их поединок скорее напоминал бой человека со своей собственной тенью.
   Зловещий скрежет стали заставил Мэг затаить дыхание. Удары, которые братья наносили друг другу, давно свалили бы с ног любого другого воина. Сначала всем казалось, что кто-то должен сдаться первым, но вскоре стало ясно, что, если Доминик превосходит брата в силе, то Саймон был куда проворнее его. Вопрос заключался только в том, кто сумеет использовать свое преимущество быстрее и лучше.
   Всякий раз, когда Мэг казалось, что Доминик вот-вот получит жестокий удар в ребра или по голове, она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Но каждый раз он упреждал удар, в самый последний момент закрываясь щитом. Опускаясь, его меч свирепо сверкал, и Саймон едва успевал ускользнуть от удара. Мэг решила, что братья так и будут кружиться, маневрировать и атаковать друг друга, пока силы одного из них не иссякнут.
   – Миледи! – позвал кто-то из-за двери. – Вы там? Это Марта.
   – Господин запретил говорить со мной, – нехотя ответила Мэг. – Уходи, пока тебя не заметили и не наказали.
   – Миледи, у жены Гарри уже два дня продолжаются схватки, но она очень слаба и не может разродиться.
   – А где же Старая Гвин?
   – Ушла в Дейл торговать лекарствами вместе с одной женщиной, которая пришла с юга. Вы так нужны нам, миледи.
   Мэг начала снимать золотые колокольчики с запястий. Драгоценности будут мешать в работе, которая ей предстоит.
   – Я иду, Марта. Уходи, пока тебя не увидели.
   – Хорошо, миледи.
   Марта немного помолчала, потом нерешительно спросила:
   – Вы прямо так и выйдете? Ведь здесь стража норманнского дьявола – рыцарь вашего мужа увидит вас.
   – Я знаю другой выход. А теперь иди!
   – Бог да вознаградит вас, миледи. Я ухожу.
   Мэг достала из причудливо изукрашенного сундука рубашку, взяла из потайной ниши бутылку и открыла дверь в залу. Когда она выходила из комнаты, в голове у нее эхом отозвались слова Доминика: «Ты попробовала моего прощения и узнала, что оно сладко. Но мудрый человек прощает только один раз. Больше не сражайся со мной. Я прошу тебя об этом».
   И вот опять она должна пойти против своего мужа.
   Мэг решительно закрыла за собой дверь и прошла через залу. У нее не было выбора – жена Гарри умрет без помощи и ребенок вместе с ней!
   Не обращая внимания на любопытные взгляды прислуги, которая наверняка знала приказ господина, Мэг спустилась по витым ступенькам в сад. Оставшиеся на ней золотые колокольчики отчаянно звенели. Она плотно набила корзину лекарственными травами.
   Потом Мэг направилась в самую глухую часть зарослей. Листья, травы и ветви причудливым узором оплетали все кругом. Раздвигая их руками, жмурясь, когда гибкая ветвь ударяла по глазам, Мэг с трудом двигалась вперед. Наконец перед ней встала стена. Мэг сделала вдоль нее несколько шагов, ища нужное место. Оказалось, она чуть-чуть забрала вправо. К стене было прислонено тяжелое деревянное колесо, почти незаметное за густой зеленью. Оно прикрывало черное отверстие, такое маленькое, что протиснуться в него можно было только на четвереньках. Это был потайной ход из Блэкторна, сделанный на случай войны.
   Мэг навалилась на колесо плечом, оттолкнула его в сторону и опустилась на колени. В самом дальнем конце тоннеля слабо мерцал едва различимый свет. Она поползла вперед, толкая перед собой корзину. Мэг не один раз случалось так выбираться из замка, когда ее мама еще была жива. Они спасались таким образом от гнева Джона. Когда денег не хватало (а их не хватало всегда), он вспоминал, что женился на бесприданнице, и злился.
   Дно тоннеля было выстлано камышом, прикрывавшим острые камни. Он скрипел и шуршал от каждого движения. Мэг старалась ползти как можно быстрее – она никогда не любила липкие объятия тоннеля. Но теперь она уже не боялась, как тогда, когда была ребенком.
   Перед выходом Мэг немного помедлила, вдыхая чистый воздух и прислушиваясь, как ее учила мать. Но ничего не было слышно, кроме шума ветра, игравшего листьями в чаще. Под прикрытием ее деревьев можно было незаметно выбраться из подземного хода.
   Выскользнув из густого кустарника, Мэг оглядела открывшееся перед ней пастбище. Вдалеке овцы жевали молодую траву. Рядом с ними резвились ягнята, похожие на белых бабочек, порхающих над поверхностью зеленого моря. Ни пастуха, ни сторожевых собак не было видно. Овцы лениво приподняли головы, когда Мэг вышла из чащи.
   Дом Гарри был расположен среди полей, на холме, по-весеннему ярко сверкавшем зеленью. Дорожка вилась между невысокими каменными стенами, с которых свисали лохмы зеленовато-черного мха. В самых солнечных местах, куда пока еще не добрались ни овцы, ни плуг, цвела роскошная ярко-желтая акация. Из травы, совсем как маленькие дети, которых наконец-то отпустили погулять, выпрыгивали нарциссы.
   В другое время Мэг наслаждалась бы жемчужным светом и кружевными очертаниями дубов, пока еще совсем обнаженных, острым запахом акации и беззвучным шепотом цветов, но сегодня она едва обращала внимание на весеннее великолепие природы. Она замечала только то, что могло бы помешать ей, сбить с ног и заставить уронить драгоценную корзинку.
   Мэг подошла к добротному каменному дому. В свое время отец Гарри был любимым рыцарем Джона, откуда и взялось благосостояние семьи. В четырнадцать лет Гарри, преуспевающий помощник – сквайр, собирался стать рыцарем. Но он был искалечен в том же самом бою, в котором убили его отца. Поэтому Гарри стал сторожем Блэкторна и свободным владельцем хотя и маленького, но собственного кусочка земли.
   Местная повитуха, должно быть, смотрела в окно: она выскочила на крыльцо, как только Мэг ступила на дорожку.
   – Спасибо, миледи! – воскликнула она с облегчением, хватая руку Мэг и целуя ее. – Бедняжка уже совсем без сил.
   – Здесь есть вода?
   – Есть.
   Повитуха, судя по всему, очень хорошо помнила те роды, когда Мэг звали на помощь. Она, может, и не понимала значения глендруидских водных ритуалов, но теперь уже не сомневалась в их чудодейственной силе.
   Мэг пришлось наклонить голову, чтобы пройти в дверь. Все в доме говорило о тяжелом состоянии Адели: везде грязь, на полу разлитая овсянка. Заботливые руки хозяйки не могли заняться уборкой – они беспомощно метались по одеялу.
   – Она только что задремала, – тихо сказала повитуха.
   Кровать Адели стояла у самой дальней стены. Во всем доме только у матраса был свежий запах, потому что Мэг послала с Гарри мешочки с травами.
   Хотя Адель была всего на три года старше Мэг, выглядела она на все сорок – старуха. Она вышла замуж в тринадцать лет и родила первого ребенка еще до того, как ей исполнилось четырнадцать. За девять лет замужества у нее было девять детей, трое из которых умерли.
   Мэг подошла к очагу и налила в чашу теплой воды, потом бросила туда три травинки и несколько щепоток мыла, которое она варила сама. Напевая про себя, Мэг сняла верхнюю тунику с длинными узкими рукавами и погрузила руки в воду.
 
   Сбрось одежды пыльных дорог
   И храни воду вдали от старых грехов,
   Покрой свое тело одеждой из трав,
   До болезни дотронься здоровой рукой,
   Останови, где должна, пляску смерти,
   Помоги, где можешь, цветку жизни.
   Бог хранит всех между небом и адом,
   Ради него терпишь ты эту муку.
   Аминь.
 
   Мэг дотронулась до своего золотого нательного крестика. Он принадлежал когда-то ее матери, и Анна хранила его в инкрустированной шкатулке, ожидая свадьбы дочери.
   "Если бы ты была здесь, мама! Твои руки так быстро облегчали боль страждущих.
   Но никто не смог облегчить твою боль".
   Стряхивая оставшиеся на пальцах душистые капли, Мэг натянула на себя ритуальную рубашку. Ее надевали только один раз, при рождении ребенка или у постели больного; после этого рубашка сжигалась под пение рун.
   – Где остальные дети? – тихо спросила Мэг.
   – Самые маленькие – у сестры Адели, а остальные в поле.
   – И никто не остался с Аделью?
   Повитуха пожала плечами:
   – Девочки еще слишком малы, а мальчики нужны для работы в поле. В доме не хватает рук, чтобы за всем следить. Как только полевые работы закончатся, кто-нибудь да выгребет эту грязь и принесет свежего камыша.
   – Это надо сделать сейчас.
   Повитуха поджала губы, но не стала спорить. Она вышла во двор за лопатой.
   Как только Мэг опустилась на колени перед кроватью Адели, та открыла глаза.
   – Миледи, – прошептала она, – я просила их не посылать за вами. Ваш господин будет вне себя от ярости.
   – Это не имеет значения. Как ты себя чувствуешь?
   Пока Адель говорила, Мэг наклонилась к ней поближе и начала осторожно ощупывать нежными руками большой живот.
* * *
   – Молодец! – сказал Саймон, прислонясь к каменной стене башни и тяжело дыша.
   – Ты тоже, – ответил ему Доминик. – К сожалению. Потому что моя голова гудит, как колокол.
   – А мои ребра визжат, как поросята.
   Доминик со смехом стащил с себя шлем и протянул его подбежавшему оруженосцу. Томас Сильный приказал Эдит открыть еще один бочонок эля. По сигналу Доминика рыцари опять начали тренироваться. Вскоре весь двор наполнили лязганье мечей и щитов и крики разгоряченных воинов.
   Доминик потянулся и движением мускулистых плеч поправил кольчугу. Он взглянул на верхний ярус башни. Все окна были открыты настежь, кроме окна Мэг; тяжелые деревянные ставни не пускали теплые солнечные лучи в ее комнату.
   Саймон проследил за взглядом брата.
   – До каких пор ты собираешься держать жену взаперти? До самой смерти?
   Доминик странно улыбнулся:
   – Я пока не решил. Мне нравится обращаться с ней, как с наложницей в гареме. Оказалось, что это очень приятно – кормить ее с руки. А самому есть из ее рук еще приятнее.
   Саймон испытующе посмотрел на него. Потом он повернулся и, взглянув брату прямо в лицо, взволнованно заговорил:
   – Мари права. Эта ведьма околдовала тебя. Ты совсем не занимаешься любовью со своей женой и не пытаешься делать это с другими женщинами.
   – Я слишком занят. Я приручаю своего соколенка.
   Мужское удовлетворение, явственно прозвучавшее в голосе Доминика, заставило Саймона всплеснуть руками.
   – Я и не надеялся, что ты поймешь. – Доминик взглянул на брата. – Но послушай, что я тебе скажу.
   – Да уж, будь добр! – ухмыльнулся Саймон.
   – Когда мы с женой запираемся ото всех и когда она сидит одна, мне нечего беспокоиться о том, что ее соблазнит этот шотландец с глазами газели и медоточивым языком, который хочет убить меня и овладеть моей женой и моим замком.
   Саймон был явно недоволен.
   – Ты можешь держать ее взаперти, сколько тебе хочется, – сказал он резко. – Но жители замка начинают беспокоиться. Они опасаются за жизнь своей хозяйки и говорят о Дункане из Максвелла.
   – А, дьявол! – взорвался Доминик. – Я не тронул ни одного рыжего волоска с ее головки. Я содержу ее, как охотник своего лучшего сокола.
   – Тогда сделай так, чтобы они увидели ее живой и здоровой. И побыстрее.
   Доминик, прищурившись, посмотрел на брата. Саймон ответил ему таким же взглядом. Он был уверен, что, если с его мнением и не соглашаются, то по крайней мере считаются.
   – Дункан шныряет где-то поблизости? – спросил Доминик после минутного раздумья.
   – Кто-то определенно шныряет, – ответил Саймон. – Собаки нашли в дальнем парке убитого оленя, от него остались только голова и копыта.
   – Это браконьеры.
   – Браконьеры, которые ездят верхом? – в голосе Саймона сквозила ирония. – И они…
   Доминик поднял руку в знак того, чтобы Саймон замолчал. К ним приближалась Эдит с двумя кружками эля. Саймон хотел взять одну из кружек, но она отступила на шаг.