Теперь незнакомцы стояли спокойно; их темные застывшие силуэты вырисовывались на фоне красного костра Ла-Рошели. В свете фонарного луча было видно, что один из них держал в руке что-то длинное. «Трость, — подумал я. — Но зачем она?»
   В следующее мгновение случайный отблеск света на металле да мне понять, что это отнюдь не трость.
   Незнакомец держал в руках ружье.

Глава 13

   У меня подкосились колени.
   — La chasse[16], — сказал он. Судя по голосу, его обладатель улыбался.
   Луч фонарика вновь ослепил меня, а ружейный ствол уперся в грудь. Ружье оказалось двустволкой, стволы которой располагались один под другим. «Для стендовой стрельбы», — отметил я.
   Ствол дернулся и с силой пырнул меня в солнечное сплетение. Я рухнул на камни, лицом в устричные раковины, силясь сообразить, как дышать и как убежать. Дыхание постепенно восстанавливалось. Нет, бежать по гальке неудобно, особенно если у вас перехвачено дыхание, а люди с двустволками и фонариками жаждут с вами побеседовать.
   — Куда он отправился?
   Легкий бриз, напоенный запахами соли, ила и лосьона «После бритья», тихо вздыхал в траве береговой полосы. Я страшно перепугался.
   — Может быть, он не говорит по-французски? — промурлыкал спокойный голос. — Он ведь англичанин.
   «Ирландец», — мысленно поправил я.
   — Говорит, — уверил другой.
   Мне припомнились слова Тибо: «Он начнет задавать вопросы, причем вовсе не по-хорошему».
   — Отлично, — сказал первый. — Не будем тратить времени даром. — Куда он отправился?
   Я молчал, сосредоточившись на поглощении воздуха: кубический сантиметр за один вдох. Что-то холодное мягко коснулось моей щеки: сдвоенные кольца металла.
   — Это дробовик, — пояснил второй. — Раз ты любишь молчать, я могу оказать тебе услугу. Спущу курок и твои зубы повылетают на берег вместе с челюстью. Ты не умрешь, ты истечешь кровью. Ты никогда не поцелуешь женщину и всю оставшуюся жизнь будешь питаться через соломинку. Хочешь этого? Считаю до трех. Раз...
   Меня вырвало в грязную воду, но ружье не сдвинулось с моего лица.
   — Я не знаю, куда он отправился.
   — Два... — продолжал считать незнакомец.
   Холодный металл, казалось, напрягся, как если бы курок уже поддался нажиму.
   — Я пришел повидаться с Тибо. Он задолжал мне деньги. Откуда мне знать, куда он направился.
   Первый незнакомец что-то сказал второму, я не расслышал, что именно. Но человек с двустволкой произнес:
   — Merde!
   Ружье отодвинулось от моего лица. Сердце стучало в груди, как паровой молот.
   — Поднимайся, — сказал первый своим спокойным голосом. — Так ты говоришь, он задолжал тебе. За что?
   Я привстал на корточки.
   — Я построил Тибо яхту, за которую он так и не расплатился.
   Воцарилась тишина. Лишь небольшие волны плескались о грязный берег.
   — Твое имя?
   Я подумал: с какой стати я должен представляться? А затем: почему бы и не представиться?
   — Майкл Сэвидж, а ваше?
   Страх отодвинулся от меня одновременно с ружейным стволом. Теперь меня охватила злость.
   Незнакомец с двустволкой зарычал как-то по-собачьи, но другой поднял руку. Я ощутил запах его лосьона «После бритья»: пахло не то цветами, не то ракетным топливом.
   — Это не важно, — мягко промурлыкала все еще плохо различаемая фигура. — Хорошо.
   Раздался мягкий металлический щелчок. Мои спина и руки покрылись испариной. Тот, что с ружьем, доставал из него гильзы.
   — Но ты не нравишься нам. А потому — уберешься из ресторана, понял? И покинешь Ла-Рошель.
   На мгновение мне показалось, что они уходят. Но тут же темный силуэт резко повернулся на фоне горизонта и ружейный ствол блеснул, словно змея, в свете звезд. Теперь он ткнул меня мягко, но точно под ложечку. Очень больно.
   — Мы бьем без промаха, — услышал я спокойный голос и затем быстрые шаги.
   Гравий скрипел под их ногами. Щелкнула зажигалка, послышался звон разбитого стакана. Пелена, застилавшая мои глаза, окрасилась оранжевым цветом. Я поморгал, и она спала.
   По крыше эллинга Кристофа бежало пламя. Оно струилось от водосточных труб, растекалось вниз по обшитым досками стенам и ползло обратно вверх под карнизами. В его свете я увидал самого Кристофа, застывшего, руки торчат из плеч, как у распятого. В отсвете огня бежали две фигуры. В одной из них я узнал водителя Креспи. В другой, с копной волос, отливающих в отблеске пожара красным и золотым, — человека, который распахивал перед Креспи дверь агентства «Джотто».
   Кристоф закричал, пронзительно, словно чайка. Вместо того чтобы бежать в темноту за поджигателями, я кинулся к эллингу.
   — Ведро! — заорал я.
   Кристоф повернул ко мне свое лицо с обезумевшими глазами и перекошенным ртом. Тут он, казалось, очнулся.
   Сбегав к задней двери, Кристоф вернулся с двумя резиновыми ведрами. Пламя быстро охватывало эллинг. Его просоленные деревянные стены уже пылали ярким пламенем изумрудно-зеленого оттенка. Затрещали перекрытия.
   Мы кинулись с ведрами к морю, набрали воды. Первый приступ огонь встретил шипением и ревом. Языки пламени взметнулись кверху. Издали, с побережья, послышались крики. Это бежали люди с ведрами: высокие и сильные мужики, в ботинках и комбинезонах. Я тут же выстроил их в цепочку от моря до лачуги. И вода полилась на нее, пульсируя словно поврежденная артерия. Кто-то притащил шланг от резервуара для устриц. Огонь отступил и наконец сдался.
   — Bien[17], — сказал высокий мужчина, наклонившись, чтобы прикурить сигарету. — C'est fini[18].
   Кристоф, перевернув свое ведро вверх дном, сидел на нем.
   — Как же это случилось?
   Кристоф приподнял свое старческое невинное лицо и сказал:
   — Сигарета.
   — Ты же не куришь, — удивился высокий.
   Кристоф сунул руки в карманы своей поношенной голубой куртки, встал и вошел в открытую дверь эллинга.
   — Сумасшедший, — сказал высокий. Он выглядел встревоженным и, похоже, хотел что-то еще спросить.
   — Шок, — объяснил я ему. Мне хотелось перехватить инициативу.
   — Ему повезло, — сказал высокий.
   Мы обменялись рукопожатием, и он отправился вдоль побережья вслед за другими рыбаками.
   Я проводил глазами желтые кружки от их электрических фонариков, поглощаемые чернотой, и вошел в лачугу.
   Кристоф зажег лампу и стоял под обуглившимися крошащимися стропилами в зловонии дыма, ощупывая полурасплавившуюся териленовую сеть.
   — Кто эти парни? — спросил я.
   Кристоф взглянул на меня круглыми и невинными глазами ребенка.
   — Какие парни?
   — Те, что подожгли твой эллинг.
   Горлышко уцелевшей бутылки коньяка постукивало о край стакана, который наполнял Кристоф.
   — Я никого не видел, — стоял он на своем.
   — Кристоф, я же — друг Тибо. И хочу помочь ему, — взмолился я.
   — Он задолжал вам. Так вы сказали тому человеку.
   По крайней мере, Кристоф признал, что здесь кто-то был.
   — Когда кто-то приставляет к твоему лицу ружье, поневоле согласишься даже с тем, что ты — китайский император.
   Кристоф пристально взглянул на меня и сказал:
   — Merde! Я был в Сопротивлении.
   — Воина закончилась, Кристоф.
   Он обвел глазами обугленный черный интерьер лачуги так, словно видел его впервые. И открыл рот. В его нижней челюсти торчали, словно желтые надгробные памятники у открытой могилы, два зуба. Кристоф засмеялся.
   Он смеялся, пока слезы не брызнули из его глубоко запавших глаз.
   — Тибо и мне должен деньги, — сказал Кристоф.
   И еще раз оглядел порушенный огнем эллинг. Он так смеялся, что даже согнулся пополам.
   — А он удрал!
   Немного погодя Кристоф успокоился.
   — Когда Тибо был ребенком, — начал он, — то обычно приходил сюда, чтобы помочь собирать устрицы. Однажды я построил ему лодку. Настоящую яхту: из дерева, с красным парусом. Он был мне почти как сын. Да, в самом деле, Тибо должен мне, хоть и маленькие суммы: не такие, как сыновний долг. О вас он всегда хорошо отзывался. И доверял вам.
   В его улыбке вновь появилась напряженность. Преданный Кристоф и мой старый друг Тибо!
   — Что изменило его?
   — Что-то в последние четыре недели. Поначалу Тибо просто был озабочен. Затем возникли проблемы с банками. А потом он сказал: «Все кончено. Спрячь меня».
   — Позавчера?
   — Позавчера. Мне приходилось видеть людей, расстраивающихся из-за денег, и людей, боящихся за свою жизнь, ну, вы понимаете, во время войны. Тибо опасается за свою жизнь.
   — Но кто его так напугал?
   Кристоф пожал плечами.
   — Люди с юга. Я не в курсе.
   Отпивая коньяк уже прямо из горлышка, Кристоф выглядел старым, одиноким и растерянным, ведь эти неизвестные ему люди пытались убить человека, приходившегося ему почти что сыном.
   — Не волнуйтесь так. Каков старина Тибо, а?
   Кристоф ухмыльнулся.
   — Угу, — сказал он. — Старина Тибо.
   Мы сидели, улыбаясь друг другу. Кристоф все наливал и наливал коньяк.
   Но улыбки наши были искусственными, как ресницы слепой Анни.
   Наконец Кристоф поднялся и засунул бутылку в карман своей синей спецовки. Он отвез меня на фургончике обратно в ресторан. Пришлось воспользоваться ключом, чтобы войти внутрь. Кухонные часы, висящие в дальней части бара среди фотографий Тибо, показывали час двадцать. Мой желудок бурно протестовал, а голова трещала от коньяка. Я доковылял до кровати и будто провалился куда-то.
   Коньяк не лучшее обезболивающее средство. Я пробудился с ощущением, что еще слишком рано. Серый утренний свет просачивался через окно и растекался по потолку. Внизу, на набережной, кто-то закидывал ящики из-под рыбы в грузовик. Часы показывали половину шестого. Не было никакой возможности вновь заснуть. Возникло предчувствие тяжелого дня.
   Я соскочил с кровати, смешал немного растворимого кофе с водой и добрался сквозь джунгли женской косметики до раковины, чтобы сполоснуть лицо.
   Кто-то колотил в дверь ресторана. С трудом держась за перила, я спустился вниз. Это оказался Джонзак, полицейский; на нем был желтовато-коричневый плащ, потемневший от мелкого дождика, под глазами синели мешки.
   — Надеюсь, я не слишком рано: возвращаюсь домой с ночного дежурства.
   — Да нет. Входите.
   Мы поднялись в квартиру, и я угостил его кофе.
   — Так я насчет вашего приятеля Жан-Клода.
   — Да?
   — Я счел, что следует предупредить вас: он сбежал из госпиталя. Мы разыскиваем его. Полагаю, он покинул город. Но я подумал, что, поскольку дело касается вашей дочери...
   — Благодарю вас.
   — Конечно, Жан-Клод Дюпон — не настоящее его имя.
   — Да?
   — Он — Лукас Бараго. Уроженец юга. Отбыл пять тюремных сроков. Кража, вооруженное нападение, продажа наркотиков. Все это в прошлом, правда. Похоже, он нашел постоянную работу. У кого именно — нам неизвестно.
   Я и бровью не повел. Хотя знал у кого. Но поставить в известность полицию — вряд ли означало помочь Тибо в его затруднениях.
   Джонзак нервно прокашлялся.
   — Я читал в газетах, что завтра вы с Тибо примете участие в гонке «Бель-Иль».
   — Верно, — подтвердил я.
   Джонзак улыбнулся и тронул ладонью щетину каштановых волос.
   — Позвольте пожелать вам успеха.
   Он уже снял с себя полномочия полицейского. И говорил, как моряк на уик-энде, убежденный, что общается со знаменитостью.
   — Вы счастливчик, что стали профессиональным яхтсменом, — позавидовал Джонзак. — Такая свобода, такое невинное удовольствие!
   Я улыбнулся с деревянным выражением лица.
   — Это точно.
   Джонзак ушел.
   Я приготовил еще чашку кофе. Затем порылся в кармане в поисках документа, который накануне вручил мне Тибо. Там стояла его подпись. И подпись Кристофа. Все было в полном ажуре.
   Я положил документ в конверт, адресовав его моему страховому брокеру в Англии, приложив письмо с просьбой застраховать яхту. Ровно в девять я отнес конверт на почту и отправил его заказным в Англию.
   Так тому и следовало быть. Сплавать гонку, вернуться домой и продать яхту.
   Но кто-то сломал кингстон и пытался утопить меня, к тому же я обеспечил работой Джастина Пибоди.
   Да и мой старый друг Тибо...

Глава 14

   Я вернулся в ресторан. Следовало подготовиться к гонке. А потому я достал с полки позади стойки бара ежегодник, морскую карту и приливно-отливный атлас, отыскал прогноз погоды и принялся выписывать сроки приливов и сведения о течениях. Ведь предполагалось, что на судне будет находиться Тибо, плыть же предстояло в его родных водах мне, так что любая моя ошибка бросилась бы в глаза. Конечно, на борту будет Ян, а это и его родные воды. Но такова уж сила привычки: надеяться только на себя.
   Кроме того, подобное занятие — прекрасная возможность успокоиться после того, как тебе ткнули в лицо ружьем.
   Дело это привлекало меня еще со времен моего прибытия на британские Виргинские острова. Я высадился там, имея на дне чемодана одежду, в которой присутствовал на похоронах дяди Джеймса, и отправился в Роуд-Таун к своему троюродному (или более отдаленных кровей) кузену, владевшему судами, сдаваемыми им внаем по чартеру. Хенри обрадовался мне. Это был рослый парень с таким заспанным видом, что трудно было определить, проснулся он уже или нет. Благодаря моему росту Хенри счел, что мне больше пятнадцати. Ему требовался капитан на судно, которое наняла по чартеру группа дилетантов из Де-Мойна, штат Айова. Я продемонстрировал Хенри, что знаю, как дать задний ход с места стоянки, и он предоставил мне работу. Клиентам чартеров требуется солнце, море и удовольствия, по-видимому, в произвольных сочетаниях. Разработка этих сочетаний требует дотошного планирования. Последнее доставляло мне большое удовольствие. Шкиперы, считающие, что добьются прекрасных результатов, пустив дело на самотек, доставляют своих клиентов домой усталыми, обгоревшими на солнце и перенесшими морскую болезнь. Я же высаживал их на берег здоровыми, бодрыми и даже без похмельных синдромов.
   За месяц я получил ускоренное незаконченное образование в отношении клиентов чартеров, Вест-Индии и больших яхт. У меня был опыт в состязаниях, привитый годами гребных гонок в Пул-Харбор. И я умел наяривать буги-вуги на фортепьяно.
   Спустя полгода я преуспел в яхтенной гонке «Антигуа Уик», выиграв ее. К тому времени я едва помнил Ирландию и убежденно считал себя героем.
   На деньги, оставленные отцом, я приобрел тридцатифутовый кеч «Фрея», доставленный с Азорских островов двумя датчанами. Судно продавалось дешево, так как местами прогнило. Я затащил его на слип, выпросил либо позаимствовал детали крепления, краску и лесоматериал. Люди сочувствовали долговязому ребенку с облупившимся носом и выпирающими из туфель большими пальцами ног. Четыре месяца спустя «Фрея» вновь была на плаву и днем я совершал на ней путешествия вокруг островов, а по ночам — спал в ее рулевой рубке.
   За неделю до моего семнадцатилетия в голубых водах близ Роуд-Тауна бросил якорь круизный теплоход, подобный большому белому многоквартирному дому. Я одолжил канистру дизельного топлива и выехал посмотреть, не найдется ли для меня какого дела. Я причалил к громадному белому борту лайнера. Высоко над его поручнями нависал фриз из голов, чернеющих на фоне бриллиантово-голубого неба Карибского бассейна. Помощник капитана, с которым я познакомился еще раньше, сказал, что для выплаты обычного магарыча пошлет мне нескольких понтеров для того, что он называл опытом Длинного Джона Силвера.
   И вот я сидел, попивал кока-колу и заматывал линь, превосходно чувствуя себя на собственной яхте в потоках солнечного света, струившегося на синее море. Как вдруг услышал женский голос:
   — Можно подняться на борт?
   Девушка была высокой, с черными волосами, постриженными в стиле «Принц Храбрый», с ровным загаром кожи. Ее серовато-голубые глаза сверкали белоснежными белками. Коротенькая юбка открывала длинные стройные ноги. Девушку звали Мэри Эллен Соумз. Она посмотрела на меня, потом — на «Фрею». И спросила:
   — Это в самом деле ваша яхта?
   Я кивнул, не решаясь заговорить.
   — Здорово! — воскликнула Мэри Эллен. — Она великолепна!
   По трапу круизного лайнера спускались, тяжело дыша, две упитанные дамы в ситцевых платьях, сопровождаемые почтительными мужьями в белых шапочках. Мэри Эллен бросила на них взгляд, в котором я немедленно распознал отчаяние и ненависть.
   — Отходим, — сказал я.
   Я отпустил тросы и оттолкнулся от борта лайнера. Я проворонивал две сотни таких необходимых мне долларов, да и помощник капитана, должно быть, разъярится из-за своего магарыча. Но мне уже было все равно. Я влюбился.
   За полгода до нашей встречи Мэри Эллен окончила университет. Круизную путевку она выиграла в лотерее. Ей нравились устрицы, крабы и прочие дары моря, она предпочитала белое вино пиву и Арта Татума «Роллинг Стоунз». Никогда прежде ей не доводилось плавать на маленькой яхте.
   Мы стартовали. И я привез ее на остров Верджин-Горда, которого в те времена еще почти не коснулась рука человека. Через пролив Фрэнсиса Дрейка мы следовали за китами. На вторую ночь Мэри Эллен сказала, что не собирается возвращаться на круизное судно. На третью — повторила это снова с полной убежденностью. На четвертое утро я опустошил свои счет в банке Роуд-Тауна, а Мэри Эллен написала письмо родителям и мы отправились в плавание вдоль островов на юг.
   Год спустя мы очутились на Арубе, став на якорь недалеко от побережья, покрытого телами служащих сомнительных прибрежных банков. Вдали виднелись и сами банки — лес белых бетонных коробок, кишащий отпетыми преступниками. Мэри Эллен загорала, положив голову на мое колено. Ее бриллиантово-голубые глаза сияли на фоне кофейно-загорелой кожи лица.
   — Я собираюсь стать матерью, — сказала она.
   Мы выпили по этому случаю. Наша любовь была исполнена такой пронзительной нежности, какой ни одному из нас не доводилось испытывать прежде. Затем мы отправились через черное фосфоресцирующее море в Венесуэлу, чтобы остепениться. И обвенчались в душной мрачной церкви в предместье Каракаса. Мне только что стукнуло восемнадцать, а Мэри Эллен уже исполнился двадцать один год. Хозяйка, у которой мы сняли комнату, организовала нам вечер под шепчущимися пальмами, с ромом и широкими белозубыми улыбками приглашенных. Перспективы были самые радужные.
   Спустя полтора часа я отложил карты, встал, чтобы поразмять ноги, и побрел наверх в квартиру.
   В комнате Фрэнки около кровати лежали две книги: «Митридат» Расина и «Европейские баллады» Энтуистли — из университетского списка для чтения. В одну из книг было засунуто письмо от декана колледжа Фрэнки. Три ситцевых платья в цветочек — ее каникулярные наряды — висели на вешалке, прикрепленной к рейке для фотографий. На одной из карточек улыбалась возле клумбы люпина в своем коттедже в Суффолке Мэри Эллен.
   Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, я задел ногой корзину для бумаги. В ней блеснуло стекло. Я всмотрелся: стекло оказалось от рамки с фотографией, на которой был изображен я.
   В ресторане никого не было. Когда я вышел на набережную, все еще накрапывал дождь, мелкий моросящий дождик Атлантики. Продавцы устриц сидели на тротуаре и, покуривая «жиганы», вскрывали раковины.
   Я вернулся в ресторан и включил кофеварку. Шеф-повар вернулся с рыбного рынка. Вошел булочник с хлебом. Из кухни доносилось звяканье фарфоровой посуды. Очередной день набирал обороты, раскручивая свои колесики.
   В небе над пилонами солнце пробилось сквозь тучи и лучи его окрасили воды гавани в молочно-зеленый цвет. Я сыпанул кофе на фильтр кофеварки и подогрел молоко. Появился Жерард. Колесики пришли в движение, работа закипела.
   Зазвонил телефон.
   — Господин Сэвидж? — услышал я в трубке мужской голос. — Рад, что представился случай пообщаться с вами.
   Человек говорил по-английски с легким американским акцентом.
   — Моя фамилия Креспи.
   Все затихло вокруг.
   — Чем могу служить, господин Креспи?
   — Я разговаривал со своим другом — господином Фьюлла. Он сказал, что у вас затруднения с яхтой, которую вы построили господину Леду.
   — Сказал? В самом деле?
   — Нам нужно встретиться.
   — Где?
   — Я нахожусь в Ла-Рошели со своей яхтой, прибыл для участия в гонке. В порту «Минимес» у меня есть офис: агентство «Джотто».
   — Я был там.
   — Да, мне сказали. В два тридцать вас устроит?
   — Устроит.
   Это мог быть и не Креспи, и я позвонил в офис Фьюлла.
   — Господин Фьюлла? — бархатным голосом переспросила секретарь. — Конечно.
   — У меня тут люди, — сказал Фьюлла. — Впрочем, говорите.
   Я слышал в трубке неразборчивые голоса его визитеров. Офисы Ла-Рошели — места деловые, где поддерживаются внешние приличия. Офис Фьюлла, вероятно, был душным, подернутым табачным дымом заведением, пропитанным горьким кофе, где почтенные джентльмены отменно вежливы друг с другом, замышляя свои планы.
   — Итак, — сказал Фьюлла. — Все готово?
   — Ян и Бьянка Дафи пригонят яхту из Ле-Сабль-де-Олонн. Сегодня утром.
   — Отлично. Отлично! А кто еще участвует в гонке?
   У меня был список заявок на участие. Я быстро ввел его в курс дела. Гонка не относилась к разряду серьезных. Там был класс «макси», пара шестидесятифутовых судов типа «Плаж де Ор», масса второразрядных яхт водоизмещением в одну тонну и лодок промышленного производства.
   — А!
   Наступила пауза. Фьюлла хотел что-то сказать.
   — А вы сможете обойти «макси»?
   — Это не так уж сложно. Они в большинстве своем стары и медлительны. Никто не станет рисковать своими шикарными быстроходными океанскими судами в неразберихе восточной бухты Бискайского залива.
   — Включая Креспи.
   — Мы сделаем все, что в наших силах.
   — "Уайт Уинг" — совсем не то, что ваш легковесный прибрежный «макси», но он, вероятно, прекрасно чувствовал бы себя в кругосветной гонке, и судно это быстроходное.
   — Вы англичанин? — спросил Фьюлла. — Вы так скромны.
   — Ирландец.
   — Простите.
   — Расскажите мне о Креспи.
   Фьюлла, казалось, колебался. Затем спросил:
   — Зачем?
   Я не хотел говорить о Тибо и потому сказал:
   — Предпочитаю знать соперника.
   — Я был знаком с ним некоторое время. Он до крайности неразборчив в средствах.
   Спокойствие и некоторая удовлетворенность его ушли. Голос Фьюлла зазвучал резко. Я представляю себе, как могут ожесточаться его глаза, пылая под седой гривой волос.
   — И разумеется, он многим попортил кровь, как здесь, в Ла-Рошели, так и у себя дома.
   Душевное равновесие вновь вернулось к Фьюлла.
   — Креспи добивается более дешевой страховки, чем его конкуренты. Мне ужасно хочется победить его. Желаю успеха!
   Яхты, выигрывающие гонки, были для Фьюлла рекламными щитами, а капитаны — теми, кто всего лишь отчитывался за исполнение.
   — Сделаю все, что смогу, — заверил я.
   Мы выигрываем гонку. «Плаж де Ор» приобретает славу. Тибо Леду получает кредиты. А Мик Сэвидж — чек.
   Чеки — вот что требовалось именно теперь. Чеки и сведения о Креспи.
   Я позвонил Яну и спросил, кого он знает в городе. Ян посоветовал обратиться к Иву Маршанду, журналисту из «Квест Франс». Я набрал его номер. Трубку поднял мужчина с высоким деловым голосом.
   — Ян? — переспросил он. — Да, конечно, я знаком с ним. И знаю, кто вы. Рад говорить с вами. Чем могу быть полезен?
   — Что вам известно о господине Креспи?
   — Он неожиданно появился здесь год назад. С дальнего юга. Осваивает земельные участки. Начал с нескольких мест к западу от Роны. Двадцать лет назад там были песчаные дюны, комары, устричные отмели да один-два туриста. Ну и солнце, вы знаете. Солнце, пышущее жаром доменной печи. И море. Лазурный берег установил такие высокие цены, что молодым семьям с детьми в августе месяце некуда податься. И он стал там строить, как в Порт-Гримауд, но не изысканные заведения, а огромные многоквартирные комплексы. Вы в последнее время видели Сет? Господи! Спаси и помилуй этот город! Я-то помню, каким он был прежде.
   Так что теперь там куча денег: личных, государственных и общеевропейских. И большое взаимодействие. «Уайт Уинг», эта яхта Креспи, стала спонсорским судном от нескольких тамошних городов. У них есть и верфь, где они строят такие яхты. Все на деньги налогоплательщиков.
   — И Креспи стоит в центре всего этого?
   Голос Маршанда приобрел ироничный оттенок:
   — Люди типа Креспи захватывают центр и получают преимущество, снимая сливки слева и справа, отовсюду.
   — Ради чего он прибыл в Ла-Рошель?
   — Ради денег. Он открыл цепочку страховых учреждений по всей Европе. По всему миру. Страхование необходимо всем.
   Я подумал о лачуге Кристофа, объятой пламенем.
   — Еще что-нибудь потребуется — звоните.
   Ив повесил трубку.
   Я выпил еще одну чашку кофе, силясь понять, какие же таланты требуются, чтобы затесываться в середину и снимать сливки со всех сторон. Похоже, сейчас я испытывал нужду именно в таких способностях.
   Но не в телефонных звонках. Я достаточно долго находился в Ла-Рошели, чтобы меня настигли.
   Из Пултни позвонила Мэри и в ее сообщении не было ничего утешительного.
   Затем из Марблхеда позвонил Арт Шеккер и сказал, что слыхал, будто дела мои не слишком хороши и почему бы мне не облегчить свое положение и не поучаствовать в их кампании, связанной с Кубком Америки, — повод, который вынудит моего банковского менеджера счесть, что все его дни рождения грянули одновременно. Арт настаивал, чтобы мы встретились и все обсудили. Он был упрямым человеком. Я пообещал, что подумаю, и вернулся мыслями к Креспи.