– Для начала я хочу вдвое увеличить численность сената, – заявил Друз.
   Это сообщение вновь было встречено общим молчанием и разинутыми ртами. Присутствующие напряглись.
   – Марк Ливий, ты начинаешь походить на Гая Гракха, – в голосе Сцеволы прозвучало предупреждение.
   – Я понимаю, отчего тебе так кажется, Квинт Муций. Суть же заключается в том, что я руководствуюсь стремлением усилить влияние сената в правительстве. И мне достанет широты взглядов, чтобы использовать идеи Гая Гракха, если те способствуют достижению поставленной мною цели, – парировал Друз.
   – Каким же образом введение в состав сената всадников может способствовать усилению его могущества? – вмешался Красс.
   – Именно такова была идея Гая Гракха… Я же предлагаю кое-что иное, – принялся объяснять тот. – Прежде всего, кто из вас не согласен с тем, что нынешний состав сената недостаточен? Все меньше сенаторов посещают заседания, так что порою нам даже не удается собрать кворум. А если в придачу суды будут доукомплектованы сенаторами, у многих ли из нас достанет сил и на то, и на другое? Согласись, Луций Лициний, что даже в былые времена, когда в состав присяжных входили только члены нашего сословия, добрая половина или более того отказывались от исполнения возложенных на них судейских обязанностей. В отличие от Гая Гракха, который хотел пополнить сенат за счет всадников, я предлагаю ввести в его состав новых представителей нашего же сенаторского сословия с незначительным добавлением первых – чтобы они чувствовали себя польщенными. У всех нас есть дядья, двоюродные или троюродные младшие братья и дальние родственники, которые хотели бы войти в сенат и достаточно состоятельны, чтобы себе это позволить, – но не могут, так как он полностью укомплектован. Именно этих людей я ввел бы в первую очередь в качестве новых членов. Что касается всадников, то не лучше ли таким способом превратить самых ярых противников сената из их числа в наших союзников, чем давать им титул сенаторов? Кандидатуры новых членов сената принимаются цензорами. В настоящий момент у нас нет для этого ни одного цензора, однако в апреле, либо год спустя, мы изберем двоих…
   – Мне нравится эта мысль, – откликнулся Антоний Оратор.
   – Какие еще законопроекты ты намерен выдвинуть? – спросил верховный жрец Агенобарб, пропустив мимо ушей замечание Друза насчет цензоров, ибо именно он, в паре с Крассом Оратором по праву должен был бы исполнять ныне эти обязанности.
   – Пока не знаю, Гней Домиций, – туманно ответил Друз.
   – Я так и думал, – фыркнул верховный жрец.
   – Ну, возможно, на самом деле я знаю, – невинно улыбнулся Друз. – Но не готов изложить их перед столь высоким обществом. Но будьте уверены, вам дана будет возможность высказать по их поводу свое мнение.
   Агенобарб лишь скептически хмыкнул.
   – Я бы хотел знать, Марк Ливий, как давно ты решил выдвинуть свою кандидатуру в народные трибуны? – вмешался Скавр. – Я не раз спрашивал себя, почему, будучи эдилом, ты не стремился выступать в сенате. Видимо, ты приберегал свою тронную речь до лучших времен?
   – Марк Эмилий, что ты такое говоришь? – в удивлении распахнул глаза Друз. – Эдилу ведь не о чем говорить перед сенатом…
   – Хм… – пожал плечами Скавр. – Мне нравится твой образ мыслей, Марк Ливий, и ты можешь рассчитывать на мою поддержку.
   – И на мою! – подхватил Красс Оратор.
   Вслед за ними и все остальные обещали поддержать Друза.
 
   Друз не объявлял о выдвижении своей кандидатуры в трибуны до самого дня выборов. Обычно считавшийся рискованным, прием этот в данном случае блестяще оправдал себя. Это, во-первых, избавило его от необходимости отвечать на неприятные вопросы во время предвыборной кампании, а во-вторых, помогло ему представить все таким образом, будто при виде того, кто баллотируется на эту должность, он просто схватился за голову и, чтобы хоть как-то скрасить картину, в последний момент, повинуясь внезапному побуждению, выдвинул свою кандидатуру. Самыми выдающимися среди прочих кандидатур были Сестий, Сауфей и Миниций – люди отнюдь не благородной фамилии и самых заурядных способностей. Имя Друза замыкало список из двадцати двух претендентов на это место.
   Выборы прошли спокойно, при низкой активности голосующих. Последних явилось всего две тысячи – лишь небольшая часть от общего числа тех, кто должен был выразить свое мнение. Поскольку Колодец комиций вмещал вдвое большее число людей, переносить голосование в некое более просторное сооружение, вроде цирка Фламиния, не пришлось. После того как все кандидатуры были объявлены, председатель уходящей в отставку коллегии трибунов плебса открыл процедуру голосования, призвав избирателей разбиться поплеменно. Консул Марк Перперна, из плебеев, исполнявший функции наблюдателя, внимательно следил за ходом приготовлений. Из-за малочисленности пришедших рабам, которые держали канаты, отделявшие одно племя от другого, не пришлось отводить самым крупным из племен специально огороженные участки за пределами Колодца комиций.
   На выборах (в отличие, скажем, от плебесцита по поводу принятия какого-нибудь закона или судебного приговора) представители всех тридцати пяти племен голосовали одновременно, а не поочередно. Корзины, куда опускали надписанные восковые таблички для голосования, установлены были на временном помосте, сооруженном под той стороной трибуны, что была обращена внутрь Колодца комиций. Место наверху было отведено уходящим в отставку народным трибунам, кандидатам в их преемники и консулу-наблюдателю.
   Временный деревянный настил покрывал нижние ярусы Колодца, скрывая их от взглядов присутствующих. Тридцать пять узких проходов круто поднимались вверх со дна Колодца к тому месту, где стояли корзины. Канаты, протянутые поперек ярусов, отделяли одно племя от другого, так что сверху все это походило на нарезанный кусками пирог. Каждый избиратель подходил к своему проходу, получал из рук стражников вощеную табличку, на мгновение останавливался, чтобы нацарапать на ней имя кандидата, после чего устремлялся вверх по настилу, к корзинам, и бросал туда табличку. Исполнив свой гражданский долг, он проходил дальше, в верхние ярусы, и покидал Колодец через один из двух выходов, расположенных по обе стороны от трибуны. Однако те, у кого достало энергии и любопытства надеть тогу и явиться для голосования, обычно не уходили совсем, а оставались ждать результата в нижнем форуме, болтая, закусывая и наблюдая за ходом процедуры.
   В течение всех выборов уходящие в отставку народные трибуны стояли в глубине уготованного им возвышения, баллотирующиеся кандидаты – перед ними, а у самого края трибуны сидели на скамье экс-председатель коллегии трибунов и консул-наблюдатель, с удобством следившие за происходящим.
   Некоторые племена (в особенности свои городские) были в тот день представлены несколькими сотнями голосующих, тогда как другие – гораздо меньшим числом. С самых отдаленных окраин прибыли от силы дюжина или две избирателей. При всем том каждое из племен, по сути дела, обладало лишь одним коллективным голосом: голосом большинства. Это, в случае с сельскими племенами, обеспечивало им непропорционально большой вес при голосовании, не соответствующий численности явившихся его членов.
   Как только какая-нибудь корзина наполнялась, ее убирали, чтобы пересчитать таблички, а на ее место ставили пустую. Подсчет велся за большим столом, установленным на верхнем ярусе, прямо под трибуной, на виду у консула-наблюдателя. Тридцать пять custodes [111]и их помощники работали с разной нагрузкой, в зависимости от числа голосующих того или иного племени.
   Когда, часа за два до захода солнца, все, наконец, было закончено, консул-наблюдатель огласил результаты перед теми, кто остался и теперь собрался вновь в помещении, уже не перегороженном канатами. Он дал также разрешение на публикацию итогов голосования. Лист пергамента с сообщением должны были вывесить на задней, обращенной к форуму, стене трибуны, где в течение нескольких следующих дней с ним мог бы ознакомиться любой римлянин.
   Новым председателем коллегии трибунов провозглашен был Марк Ливий Друз, избранный подавляющим большинством голосов. Предпочтение его кандидатуре отдали все тридцать пять племен – случай небывалый для подобных выборов. Миниций, Сестий и Сауфий также удостоились избрания в трибуны. А вместе с ними – еще шестеро совершенно безвестных кандидатов: чьи имена никому ничего не говорили и которых напрочь забыли спустя год, когда истек срок их полномочий. Друз же был рад, что не встретил среди остальных претендентов достойных соперников.
   Коллегия народных трибунов занимала помещение в нижнем этаже базилики Порции, [112]в том ее крыле, что находилось ближе к зданию сената. Помещение это представляло собой просторную комнату с непокрытыми полами, несколькими столами и табуретами, которая казалась теснее из-за разбросанных там и сям массивных колонн (базилика эта была старейшей среди всех, что явствовало из ее нелепой архитектуры). В те дни, когда заседания народного собрания, комиции, не проводились или отменялись, народные трибуны собирались там и принимали приходивших к ним с просьбами, жалобами и предложениями.
   Друз с нетерпением ожидал момента, когда он сможет приступить к исполнению новых обязанностей, а также дня, когда ему предстояло произнести в сенате торжественную речь в качестве нового главы коллегии народных трибунов. Оппозиции со стороны старших сенатских чинов ему было не избежать. Ибо Филипп был переизбран младшим консулом (заместителем Секста Юлия Цезаря, первого представителя Юлианского рода на консульском посту за последние четыреста лет), а Цепион вновь стал претором – хотя и одним из восьми, а не из шести, как обычно. Порою сенат решал, что шестерых преторов будет недостаточно: в тот год именно так и было.
   Друз намеревался выступить первым со своими законопроектами, однако его опередили. Десятого декабря, едва успела закончиться официальная церемония введения в действие новой коллегии народных трибунов, Миниций, этот чурбан, ринулся вперед и пронзительным голосом провозгласил, что считает своим первейшим долгом предложить принятие закона, необходимость в котором давно назрела. До сих пор, верещал Миниций, дети, рожденные от брака между римским гражданином и неримлянкой, получали римское гражданство. Это неправильно: в результате развелось слишком много нечистокровных римлян! Чтобы оградить чистоту нации, продолжал вещать Миниций, необходимо принять закон, который отказывал бы в римском гражданстве детям от любых смешанных браков.
   Принятие предложенного Миницием закона о гражданстве повергло Друза в глубокое разочарование. Судя по дружным крикам одобрения, которые сопутствовали этому, представители племен, обладающих правом голоса, в большинстве своем во что бы то ни стало стремились лишить гражданских прав тех, кого они считали низшими народами. А именно, все остальное человечество.
   Цепион, разумеется, поддержал предложенную меру, хотя в глубине души и не желал, чтобы подобный закон был принят. Совсем недавно он подружился с новым сенатором, единомышленником верховного жреца Агенобарба, которого тот, будучи цензором, включил в списки членов сената. Новый знакомый носил внушительное имя Квинт Варий Север Гибрида Сукроненс, однако предпочитал, чтобы его звали просто Квинтом Варием. Ибо Севером его прозвали за жестокость, Гибрида служило указанием на неримское происхождение одного из его родителей, а Сукроненс всего-навсего означало, что он родился и вырос в городе Сукро, в Ближней Испании. Едва ли имеющий право называться римлянином по крови, бывший для настоящих римлян чужеземцем в большей мере, чем любой итальянец, Квинт Варий был твердо намерен стать одним из величайших мужей Рима и не брезговал никакими средствами для достижения этой высокой цели – благо деньги (которыми его снабжали соотечественники-испанцы) ему это позволяли.
   Представленный Цепиону, Квинт Варий прилепился к нему более цепко, чем ракушка к дну корабля. Он оказался опытным льстецом, неутомимым в оказании знаков внимания и мелких услуг. И преуспел в своих стараниях больше, чем мог надеяться, ибо, сам того не зная, превознес Цепиона до таких высот, на какие тот в былые времена возносил Друза.
   Не все друзья Цепиона привечали Квинта Вария. Луций Марций Филипп был к нему благосклонен, так как тот всегда с готовностью протягивал руку помощи, если кандидат в консулы испытывал финансовые затруднения, и делал этот безвозмездно. Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок, напротив, возненавидел Квинта Вария с первого взгляда.
   – Квинт Сервилий, как ты терпишь рядом с собой этого подлеца? – как-то раз не выдержал Поросенок. – Говорю тебе: если бы Квинт Варий находился в Риме в момент смерти моего отца, я бы поверил заключению доктора Аполлодора и точно знал, кто отравил великого Метелла Нумидийского!
   В другой раз он же заявил верховному жрецу Агенобарбу (отчего тот в изумлении открыл рот и не нашелся, что ответить):
   – С какими гнусными личностями, вроде этого Квинта Вария, ты знаешься! Нет, в самом деле: кончится тем, что ты прославишься как покровитель сводников, мошенников и прочих подонков…
   Однако не все столь ясно видели внутреннюю сущность Квинта Вария. В глазах простаков и людей несведущих он был чудесным человеком. Прежде всего благодаря своей приятной внешности: высокий, хорошо сложенный, с горящими глазами и правильными чертами лица, тот подкупал какой-то мужественной красотой. Он также умел внушить доверие – но только с глазу на глаз, в личном общении. Ибо ораторские его способности оставляли желать лучшего, а испанский акцент был столь силен, что Квинт Варий, по совету Цепиона, брал уроки дикции. И покуда он был всецело поглощен этой работой над собой, все наперебой обсуждали, что же он за фрукт.
   – Человек редкой рассудительности… – считал Цепион.
   – Паразит и сводник, – заклеймил Друз.
   – Щедрый и обаятельный человек, – отзывался Филипп.
   – Скользкий, как плевок, – возражал Поросенок.
   – Ценный партнер, – утверждал верховный жрец Агенобарб.
   – Не римлянин, одно слово… – презрительно обронил принцепс сената Скавр.
   Разумеется, у обаятельного, рассудительного, ценного Квинта Вария новый lex Minicia de liberis, поставивший под вопрос его гражданство, вызвал крайнее беспокойство. Однако Цепион, как выяснилось, оказался способен проявлять невероятное упорство. Никакие настояния не могли убедить его не поддерживать этот закон.
   – Тебе не о чем беспокоиться, Квинт Варий, – говорил Цепион своему новому другу. – Действие этого закона не распространяется на прошлое.
   Друз был напуган принятием этого закона, пожалуй, сильнее всех – хотя никто бы этого по его поведению не сказал. Поскольку то было свежайшее доказательство, что общество – по крайней мере, в самом Риме – было по-прежнему настроено против предоставления кому бы то ни было извне гражданских прав.
   – Придется мне перестроить свою законодательную программу, – сказал он Силону во время одного из его визитов в конце года. – Введение всеобщего избирательного права придется отложить до окончания моего срока полномочий в качестве трибуна. Я думал с этого начать, но теперь вижу, что не могу.
   – Ты никогда не преуспеешь в этом… – ответил Силон, качая головой. – Они тебе не позволят.
   – Нет преуспею! Они сами, добровольно позволят мне это сделать, – упорствовал тот, как никогда прежде полный решимости настоять на своем.
   – Что ж… Тогда могу сообщить тебе одну утешительную весть, чтобы чуть подсластить пилюлю… – улыбнулся Силон. – Я переговорил с другими италийскими предводителями, и все они как один настроены так же, как и я: если тебе удастся добиться причисления нас к римлянам, то все италики, получившие право голоса, перейдут в твое подчинение. Мы разработали что-то вроде присяги и будем приводить к ней народ до конца лета. Поэтому, может быть, и к лучшему, что ты не смог начать сразу с принятия закона о всеобщем избирательном праве.
   Друз даже покраснел от удовольствия, не веря собственным ушам. Не просто множество, а целая нация союзников!
   Проведение в жизнь своей программы он начал с выдвижения законопроекта о разделении судебной власти между сенатом и орденом всадников. Затем, отдельной мерой, предложено было расширить состав сената. Однако внес он эти предложения не на народном собрании, а в сенате, попросив полномочий и официального одобрения предложенных мер для последующей ратификации законопроектов собранием.
   – Я не демагог, – заявил он, выступая перед притихшими рядами сенаторов в Гостилиевой курии. – В моем лице вы видите народного трибуна будущего: человека, чей возраст и опыт позволяют ему видеть, что традиционные методы – единственно верные. Человека, который будет до последнего вздоха защищать решения сената. Ни одна моя инициатива не явится для вас неприятным сюрпризом, поскольку до выдвижения на комициях все они будут обсуждены с вами. Никогда я не попрошу у вас поддержки для того, что было бы ниже вашего достоинства, как никогда сам не опущусь до недостойного дела. Ибо я сын народного трибуна, относившегося к своему долгу подобно мне, сын человека, которому довелось быть консулом и цензором, сын того, кто дал в Македонии столь решительный отпор противнику, что был увенчан лаврами победителя. Я потомок Эмилия Паулла, Сципиона Африканского, Ливия Салинатора. Я происхожу из древнего рода и достаточно умудрен опытом для той должности, которую ныне занимаю… Здесь, в этих стенах, где собрались представители древних и славных фамилий, находится источник римского права, римского правительства, римской государственности. Именно перед этим собранием я хочу выступить в первую очередь, в надежде, что присутствующим здесь отцам нации достанет мудрости и прозорливости признать все, что я предлагаю, логичным, разумным и необходимым…
   Окончание его речи встречено было овациями, искренность которых мог оценить лишь тот, кто воочию видел плоды деяний таких трибунов, как Сатурнин. Однако на сей раз перед ними стоял народный трибун совсем другого склада: прежде всего сенатор и лишь затем – слуга народа.
   Оба оставляющих свой пост консула, равно как и преторы, уходящие в отставку, были людьми достаточно либеральными и свободомыслящими, так что с их стороны законопроекты, которые были предложены Друзом, оппозиции не встретили. Консулы, избранные на смену прежним, подавали меньше надежд. Однако Секст Цезарь высказался в поддержку предложенных мер, Филипп подчинился большинству, и лишь Цепион обрушился на Друза – однако никто не придал этому большого значения, зная, как тот относится к своему бывшему родственнику.
   Основного противоборства Друз ожидал на заседании народного собрания – но и там все прошло гладко. Возможно потому, что оба законопроекта выдвинуты были в ходе одного contio, [113]и определенная группа всадников – которым ранее место в сенате было напрочь заказано из-за ограниченной численности этого правящего органа – клюнула на приманку, заложенную во второй части предложения. Разделить места в судах пополам показалось им справедливым требованием, тем более что решающий, пятьдесят первый голос в каждом случае оставлялся за всадниками (в обмен на предоставление сенаторам председательского кресла). Ничья честь, таким образом, не ущемлялась.
   Все усилия Друза были явно направлены на достижение согласия между двумя сословиями – сенаторов и всадников, – на их сплочение ради грядущих перемен. При этом он публично называл имя виновника того, что эти два сословия в недавнем прошлом оказались разделены искусственным барьером:
   – Главная вина за это искусственное, если не сказать сильнее, разделение лежит на Гае Семпронии Гракхе. Ибо кто такие суть члены сенаторских родов, не получившие места в сенате, как не те же всадники? Если у них хватает денег, но места в сенате уже заняты другими представителями их семейства – во время переписи их зачисляют в смежное сословие. А значит, сенаторы и всадники принадлежат к единому высшему классу! В одном и том же семействе можно встретить представителей обоих сословий… Действия людей, подобных Гаю Гракху, – продолжал он, – не заслуживают ни восхищения, ни одобрения. Однако нет ничего зазорного в том, чтобы воспользоваться тем немногим из их программы, что заслуживало восхищения и одобрения. К примеру, именно Гракх первым предложил расширить состав сената. Однако общая атмосфера того времени (в частности, противодействие моего отца) и противоречивость идей Гракха помешали проведению в жизнь этой инициативы. И вот я, сын моего отца, ныне воскрешаю ее, поскольку вижу, сколь полезна и благотворна была бы подобная мера сегодня. Рим растет, а вместе с ним растут и гражданские требования, предъявляемые к каждому нашей общественной жизнью. Однако водоем, в котором приходится отлавливать государственных мужей для нужд общества, зарос, зацвел и нуждается в струе чистой воды. Предлагаемые мною меры как раз и призваны это сделать – в интересах обоих сословий, обеих пород рыбы, населяющих сей водоем…
   Сдвоенный законопроект принят был после Нового года, в январе – несмотря на возражения младшего консула Филиппа и Цепиона, одного из римских преторов. Начало было положено, и теперь Друз мог вздохнуть с облегчением. Пока он еще не оттолкнул никого из своих потенциальных союзников и все шло гладко – хотя, конечно, полагать, что и впредь все будет обстоять столь же благополучно, было бы излишне самонадеянно.
 
   В начале марта Друз выступил в сенате с речью об общественном землевладении, ager publicus. Он вполне отдавал себе отчет в том, что изначальная личина при этом спадет с его лица, открыв консерваторам, как опасен может быть сын одного из них. Но он был уверен в своих силах, ибо до этого успел перетянуть на свою сторону принцепса сената Скавра, Красса Оратора и Сцеволу. А если ему удалось убедить их, то и победа в сенате – вещь вполне ему посильная.
   Никогда прежде он не представал перед аудиторией таким сдержанным, собранным, подтянутым. Перемена в его манере держаться и говорить с первых же слов привлекла всеобщее внимание, дав понять, что готовится нечто особенное.
   – Среди нас укоренилось зло… – начал Друз, стоя возле бронзовых дверей (которые специально попросил закрыть), и обвел взглядом поочередно всех присутствующих, словно обращаясь к каждому лично. – Огромное зло. Зло, порожденное нами самими на горе себе, причем, как водится, из лучших побуждений. Из уважения к предкам я не стану клеймить тех, кто способствовал укорененению этого зла и бросать тень на наших предшественников, заседавших в этих славных стенах… Так что же это за зло? Общественное землевладение, отцы-основатели! Ничто иное. Мы отобрали лучшие земли у наших италийских, сицилийских и зарубежных врагов, дав им название общественных владений Рима. И все это в уверенности, что тем самым преумножаем благосостояние всех римлян и гарантируем им дополнительные блага с помощью этого земельного богатства. Но обернулось все иначе, не так ли? Вместо того, чтобы сохранить исходный размер земельных наделов, мы решили слить их в более крупные, дабы уменьшить бремя забот наших государственных служащих, которые ведают их арендой, и избежать превращения римского правительства в нечто подобное бюрократическому аппарату, существовавшему в Греции. Но тем самым мы лишь сделали общественное землевладение непривлекательным для земледельцев, напугав их размерами наделов и взимаемой арендной платы. В результате общественные земли оказались в руках богачей, которым по карману арендная плата и которые в силах использовать эти земли таким образом, какой диктуется самими размерами наделов. И ныне эти земли, некогда кормившие всю Италию, пришли в упадок и почти не обрабатываются…
   Под устремленными на него взглядами государственных мужей Друз почувствовал, как сердце у него в груди словно стало биться медленнее и дыхание затруднилось. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжать выступление в прежнем спокойно-суровом тоне. Однако никто пока его не перебивал. Добрый знак: значит, они еще не пресытились его речью, и нужно дальше внушать им свои мысли!
   – Но так, отцы-основатели, было в самом начале. Такую картину застал еще Тиберий Гракх, когда, объезжая латифундии в Этрурии, он обнаружил, что все работы выполняются чужеземными рабами, а не добрыми земледельцами Италии и Рима. То же самое предстало глазам Гая Гракха, когда, десять лет спустя, тот стал преемником своего брата. То же ныне открылось мне. Но я не Гракх и не считаю доводы братьев достаточными для того, чтобы ломать весь наш привычный уклад и традиции. И во времена Гракхов я был бы сторонником моего отца! – он вновь обвел проникновенным, полным искренности взглядом ряды слушателей. – Да-да! В те времена правда была на его стороне. Однако времена изменились, и под воздействием различных факторов развитие общественного землевладения приобрело характер злокачественной опухоли. Прежде всего я имею в виду нашу провинцию Азия, где Гай Гракх официально предоставил частным лицам право взимать налоги и десятину. В Италии это практиковалось и прежде, однако суммы, получаемые откупщиками, никогда не были столь значительными. Вследствие того, что нас, сенаторов, заставили сложить свои полномочия в этом вопросе, мы стали свидетелями усилившейся роли некоторых фракций внутри сословия всадников – против чего отчаянно боролась мудрая администрация провинции. Логическим завершением этого процесса стал суд над почтенным консулом Публием Рутилием Руфом, на котором нам – римским сенаторам! – дали понять, что нам не следует совать нос в дела всадников. Я начал бороться против подобной тактики запугивания, заставив для начала всадников поделить с сенатом руководство судами и расширив состав сената. Однако со злом еще не покончено…