– Если он решит баллотироваться в консулы, то пройдет.
   – Если против него выставят кандидатуру Сципиона Африканского и Сципиона Эмилиана, то успех Друза неизбежен. И, признаюсь, Квинт Помпей, я и сам восхищен тем, что он делает.
   – И я тоже, Луций Корнелий.
   – Ты полагаешь, он прав?
   – Да.
   – Верно. Я тоже так думаю.
   За столом снова воцарилось молчание. Остальные посетители таверны с почтительным любопытством пялились на двух государственных мужей в парадных тогах.
   – А как ты посмотришь на то, – вновь заговорил Помпей Руф, вертя в руках пустой кубок, – чтобы подождать еще пару лет и баллотироваться вместе со мной? Мы с тобой оба городские преторы, оба военные и имеем хороший послужной список, оба немолоды и оба располагаем кое-какими средствами. Избирателям такой союз наверняка придется по нраву, так как обещает хорошее взаимодействие между консулом и заместителем. Вместе, думаю, шансы у нас окажутся выше, чем поодиночке. Что ты на это скажешь, Луций Корнелий?
   Взгляд Суллы остановился на багровом лице Помпея Руфа, его ярко-голубых глазах, неправильных, чуть кельтских чертах, копне вьющихся рыжих волос. После короткой паузы Луций Корнелий произнес:
   – Я скажу, что это была бы превосходная пара! Двое рыжих с разных флангов сената: любо-дорого посмотреть! Такой союз способен завоевать симпатии нашего придирчивого, капризного электората. Они любители поострить – а что может быть лучшей мишенью для острот, чем двое консулов одной масти и статей, но из разных конюшен? – Сулла протянул собеседнику руку. – Так мы и сделаем! К счастью, седины или лысины, которые испортили бы весь эффект, ни у одного из нас нет, друг.
   – Значит, договорились, Луций Корнелий! – стиснул Помпей Руф протянутую ему руку и просиял.
   – Договорились, – подтвердил Сулла, вдохновленный мыслью воспользоваться для достижения своей цели богатством нового союзника. – Кстати, у тебя ведь есть сын?
   – Есть.
   – Сколько ему?
   – В этом году будет двадцать один.
   – Он уже помолвлен с кем-нибудь?
   – Пока нет, а что?
   – У меня есть дочь. Патрицианка, как по отцовской, так и по материнской линиям. В июне, после того как мы выдвинем наши кандидатуры на выборах, ей исполнится восемнадцать. Ты бы согласился тогда, чтобы я выдал ее за твоего сына?
   – Еще бы, Луций Корнелий!
   – Приданое ей обеспечено. Ее дед перед смертью завещал ей сорок талантов серебра – больше миллиона сестерциев. Этого достаточно, не так ли? – Помпей Руф с готовностью кивнул и добавил:
   – А о нашем намерении баллотироваться вместе мы объявим в форуме уже сейчас, идет?
   – Отличная мысль! Это самый верный способ приучить избирателей к нашим кандидатурам, так что, когда придет время, они проголосуют за нас автоматически…
   – Ага! – вдруг прервал их беседу чей-то голос.
   Это оказался Гай Марий. Пройдя мимо разинувших рты пьянчуг, консул направился прямо к столику Суллы и Руфа, уселся и заговорил:
   – Наш уважаемый принцепс сената сказал, что я найду тебя тут, Луций Корнелий… – Марий обернулся к трактирщику и попросил:
   – Принеси-ка мне, Клоатий, твоего обычного уксуса!
   – Сейчас, – отозвался тот и, видя, что кувшин на столе сиятельных собеседников уже почти пуст, добавил: – Что вы, италики, можете понимать в вине?!
   – Клоатий! – усмехнулся Марий. – Попридержи язык и следи за своим поведением!
   Когда с обменом любезностями было покончено, вновь пришедший перешел к делу:
   – Я хотел бы знать, как вы оба относитесь к новым законам Ливия?
   – Тут мы единодушны… – отвечал Сулла.
   После своего возвращения из путешествия, он несколько раз пытался встретиться с Марием, но великий государственный муж оказался совершенно недостижим. У Суллы не было оснований полагать, что тот намеренно избегал его: видимо, время для визитов всякий раз выбиралось неудачно. Тем не менее, после последней неудачи он поклялся, что больше попыток предпринимать не станет. В результате он так до сих пор и не поведал Марию, что с ним произошло на Востоке.
   – И каково же ваше единодушное мнение? – настаивал Марий, словно не замечая обиды в голосе Суллы.
   – Они справедливы.
   – Прекрасно, – отозвался Марий, откидываясь назад, чтобы дать Клоатию поставить на стол наполненный кувшин. – Так вот: сейчас для него важен каждый сторонник для того, чтобы провести законопроект о земле. И я обещал ему вербовать их от его имени.
   – Желаю успеха… – произнес Сулла, не найдя сказать ничего лучшего.
   – Ты хороший городской претор, Помпей Руф, – повернулся тот к собеседнику Суллы. – Ты собираешься баллотироваться в консулы?
   – Именно об этом мы с Луцием Корнелием только что говорили! – воскликнул тот. – Мы намерены с ним баллотироваться вдвоем через три года.
   – Умно придумано! – похвалил Марий, мигом уловив суть, и рассмеялся. – Отличная пара! Да достанет у вас решимости. Если союз ваш не распадается, вы с легкостью победите на выборах.
   – Мы тоже так считаем, – откликнулся Помпей Руф. – И решили скрепить наш союз браком между нашими детьми.
   – Вот как?.. – Марий приподнял бровь.
   – Да, я собираюсь выдать дочь за его сына!.. – словно оправдываясь, подтвердил Сулла.
   И отчего он чувствует себя не в своей тарелке в присутствии этого человека? – спрашивал себя Луций Корнелий. Характер того ли тому виной или собственная его неуверенность? Однако Марий в ответ на последнее заявление вздохнул с явным облегчением и почти вскричал от радости:
   – Прекрасно! Ах, как все тогда замечательно устраивается! Это решает фамильную дилемму! Все – и Юлия, и Элия, и Аврелия – будут просто счастливы!..
   – Что ты имеешь в виду? – нахмурился Сулла.
   – Моего сына и твою дочь, – как всегда бестактно рубанул тот. – Они, похоже, слишком нравятся друг другу. Но покойный Цезарь завещал, чтобы двоюродные братья и сестры не женились между собой. И я с ним вполне согласен. Тем не менее мой отпрыск и твоя дочь успели надавать друг другу абсурдных клятв…
   Это известие поразило Суллу, как гром среди ясного неба. Он никогда не задумывался о возможности такого союза и так редко общался с дочерью, что та ни разу не сказала ему ничего о молодом Марии.
   – Ага… Я, видно, слишком часто бываю в отъездах, Гай Марий. Я всегда это подозревал, – произнес он наконец.
   Помпей Руф в некоторой растерянности прислушивавшийся к этому разговору, прочистил горло и робко вставил:
   – Если возникли какие-то осложнения, Луций Корнелий, то не волнуйся насчет задуманной нами помолвки…
   – Никаких осложнений, Квинт Помпей! – решительно заверил его Сулла. – Они двоюродные брат и сестра и росли вместе – не более того. Как ты, должно быть, уловил из слов Гая Мария, мы с ним никогда не имели в виду подобного брака. И наш с тобой сегодняшний уговор чудесно решает дело… Ты согласен, Гай Марий?
   – И вправду, Луций Корнелий: довольно смешения патрицианской крови и браков между двоюродными братьями и сестрами. Покойный Цезарь был бы против…
   – У тебя есть на примете невеста для молодого Мария? – полюбопытствовал Сулла.
   – Да. Дочь Квинта Муция Сцеволы года через четыре достигнет совершеннолетия. Я уже прощупал почву, и ее отец не возражает. – Марий не мог сдержать довольного смеха.
   – Быть может, я и безродный италийский провинциал, но редкий римский аристократ не соблазнился бы размером наследства, которое в один прекрасный день достанется моему сыну…
   – Справедливо! – также со смехом подтвердил Сулла. – Так что мне остается лишь найти жену своему сыну, причем не среди дочерей Аврелии.
   – Как насчет дочерей Цепиона? – злокозненно предложил Марий. – Только подумай, какую за ними дадут бездну золота!
   – А что, это мысль, Гай Марий. Их ведь две, и живут они в доме Марка Ливия?
   – Именно так. Юлия прочила старшую из них в жены молодому Марию, но я придерживаюсь мнения, что с политической точки зрения ему гораздо выгоднее будет взять за себя какую-нибудь дочку из рода Муциев. У тебя же иная ситуация, Луций Корнелий. Для твоего сына идеальной парой была бы какая-нибудь Сервилия Цепион…
   – Да, пожалуй, так. Я подыщу ему подходящую невесту.
 
   Однако мысли о женитьбе сына вылетели из головы Суллы, стоило ему сказать дочери, что она помолвлена с сыном Квинта Помпея Руфа. Корнелия, доказав, что она истинная дочь Юлиллы, мигом ударилась в крик и уже не умолкала.
   – Можешь верещать сколько тебе угодно, – холодно промолвил Сулла. – Это тебе не поможет, девочка моя. Ты будешь поступать, как тебе говорят, и выйдешь за того, кого я тебе укажу!
   – Ступай, Луций Корнелий! – взмолилась Элия. – Тебя хотел видеть сын. Позволь мне самой заняться Корнелией, прошу тебя!
   Все еще кипя от гнева, Сулла прошел к сыну. Простуда у того все никак не проходила. Все тело юноши ломило, его бил мокрый кашель.
   – Ничего, это пройдет, сын! – утешил Луций Корнелий Сулла, садясь на край постели и целуя больного в лоб. – Погода стоит неважная, но в этой комнате тепло и хорошо.
   – Кто там визжит? – хрипло спросил Сулла-младший.
   – Твоя сестра, чтоб ей провалиться…
   – Из-за чего? – озабоченно спросил тот, ибо любил сестру.
   – Я только что сообщил ей, что отдам ее замуж за сына Квинта Помпея Руфа. А она, похоже, надеялась выйти за своего двоюродного братца, молодого Мария.
   – Как?! Мы все думали, что она станет женой молодого Мария! – потрясенно воскликнул сын.
   – Да ни у кого и в уме этого не было! Твой покойный предок, Цезарь, был против браков между родственниками. И Гай Марий его в этом поддерживает. Я придерживаюсь того же убеждения… Постой… – Сулла нахмурился. – Уж не хочешь ли ты сказать, что думал взять в жены одну из дочек семейства Юлия?
   – Что?! Лию или Ю-ю?.. – Сулла-младший от души рассмеялся, затем закашлялся и, лишь выплюнув мокроту, наконец, смог произнести. – Нет, tata, что ты! Надо же такое вообразить!.. Кого ты мне прочишь в невесты?
   – Пока не знаю, сын. Одно могу тебе обещать: прежде я спрошу, нравится ли она тебе, – заверил Луций Корнелий Сулла.
   – Но Корнелию ты не стал спрашивать…
   – Она женщина, – пожал плечами отец, – а женщинам не дано право выбора. Они поступают так, как им говорят. Единственное соображение, которым руководствуется paterfamilias, подбирая дочери партию, – это чтобы замужество ее способствовало его собственной карьере или карьере сына. А иначе зачем кормить их и одевать на протяжении восемнадцати лет? Им приходится обеспечивать хорошее приданое, однако для семьи, из которой они уходят, это добро потеряно… Нет, мой сын, единственный прок от дочерей – обеспечить себе продвижение с помощью их выгодного замужества. Хотя сейчас, слыша верещание твоей сестры, я подумываю о том, что в прежние времена правильно делали, выбрасывая новорожденных-девчонок в Тибр…
   – Нет, это несправедливо, tata!
   – Почему? – удивился Луций Корнелий Сулла неожиданному сопротивлению сына. – Женщины – низшие существа. Их жизни ткутся из грубой, простой нити, а не из самого Времени, и ничего не значат для мира. Они не творят историю, не управляют государством. Мы содержим их, потому что это наша обязанность. Ограждаем от невзгод, бедности, ответственности. Вот почему – если только смерть не унесла их во младенческом возрасте – они живут обычно дольше мужчин. Взамен мы, мужчины, требуем от них подчинения и уважения.
   – Понимаю, – сказал Сулла-младший, принимая объяснение отца в. той форме, какую тот и старался ему придать: как простую констатацию факта. – А теперь мне пора, у меня есть дела, – произнес отец, вставая. – Ты ешь что-нибудь?
   – Ем кое-что… Но мне трудно глотать.
   – Я еще зайду к тебе попозже.
   – Только, смотри, не забудь, tata. Я буду ждать…
   «Прежде всего нужно успокоиться, – сказал себе Луций Корнелий Сулла, – и готовиться к выходу в гости.» Квинт Помпей Руф, которому не терпелось поскорее завязать дружеские отношения с семейством нового союзника, пригласил их на ужин. К счастью, Сулла не обещал привести с собою дочь. Как сообщила ему убитым голосом Элия, та перестала кричать и плакать, но теперь заперлась у себя в спальне и сказала, что объявляет голодовку. Ничто не могло подействовать на Суллу хуже, чем эта новость. В глазах его загорелся ледяной огонь.
   – Я положу этому конец! – прорычал он, и, прежде чем Элия успела помешать ему, устремился к спальне дочери.
   Ворвавшись в комнату, он выволок упирающуюся в ужасе Корнелию за волосы из постели и одну за другой начал отвешивать ей хлесткие пощечины. Девушка даже не кричала, а издавала какой-то почти неразличимый уху высокий писк, напуганная даже не столько физическим насилием над собою, сколько страшным выражением, которое застыло на лице отца. Наконец, тот швырнул ее на пол, точно куклу, не заботясь о том, жива она или мертва.
   – Не делай больше этого, девочка, – проговорил он после паузы уже спокойным голосом. – Не надо грозить мне голодовкой. Если уж на то пошло, то ты только избавила бы меня от хлопот. Твоя мать почти уморила себя голодом. Но уж поверь: тебе такого со мной сделать не удастся! Можешь голодать или давиться той едой, которую я буду насильно заталкивать тебе в глотку, как крестьянин гусю. Но ты у меня выйдешь замуж за молодого Помпея Руфа, причем с улыбкой на устах и радостной песней. А иначе я убью тебя. Ты слышала? Убью!
   Лицо Корнелии пылало, под глазами набухали синяки, разбитые губы опухли. Однако, сердце ее саднило гораздо сильнее, чем лицо. Никогда за всю прежнюю жизнь не доводилось ей узнать такой жестокости, не приходилось бояться отца и беспокоиться за свою безопасность.
   – Я слышала, отец, – прошептала она.
   Элия ожидала снаружи. Лицо ее было мокро от слез. Но едва она сделала движение, чтобы войти в спальню, как Сулла грубо схватил ее за руку и потащил прочь.
   – Прошу тебя, Луций Корнелий, пусти!.. Умоляю! – заклинала его Элия, разрываясь между страхом и болью.
   – Оставь ее. Пусть побудет одна, – отрезал он.
   – Я должна к ней пойти! Я ей сейчас нужна!..
   – Она останется в своей комнате, и никто не смеет к ней входить!
   – Тогда позволь мне хоть остаться дома, пожалуйста!.. – не в силах удержаться, Элия разрыдалась еще сильнее.
   Сулла почувствовал, что гнев его иссякает. Сердце в груди неистово колотилось, и к глазам тоже подступали слезы – те, что льются после нервного срыва, а не от горя. Он глубоко втянул в себя воздух и резким, чуть дрожащим голосом проговорил:
   – Хорошо, оставайся. Я в одиночку буду изображать счастливое семейство на переговорах о помолвке… Но не вздумай к ней входить, Элия – а не то я расправлюсь с тобой так же, как с ней!
   И он один пошел в гости к Квинту Помпею Руфу, на Палатинский холм, и произвел приятное впечатление на семейство городского претора, включая и его женскую половину, которую приводила в возбуждение одна мысль, что молодой Квинт женится на дочке патрицианских родов Юлиев и Корнелиев. Сам жених оказался приятным зеленоглазым юношей, высоким и стройным, с каштановыми волосами. Однако Сулла быстро определил, что умственными способностями тот и вполовину не мог тягаться с отцом. Это, впрочем, было только к лучшему. Тому предстояло в свое время занять должность консула – если только для начала ее займет его отец, – растить с Корнелией рыжеволосых ребятишек и стать отличным мужем, верным и заботливым. «В сущности, – улыбаясь своим мыслям, подумал Сулла, – молодой Квинт Помпей – хоть дочь наверняка откажется это признать – будет ей намного лучшей парой, чем этот испорченный и наглый щенок, Марий-младший.»
   Поскольку в душе члены семейства Помпея Руфа оставались людьми провинциальными, званый ужин закончился еще до наступления темноты, хоть темнело зимой в Риме рано. До возвращения домой ему необходимо было обделать еще одно дельце. Сулла в раздумье остановился на ступенях, ведущих вниз, к Виа Нова, и хмуро глядел вдаль. Идти к Метробию было далеко, да и небезопасно. Где же еще ему скоротать оставшееся время?
   Ответ пришел, как только взгляд его упал на туманный склон, различавшийся вдалеке. Ну конечно же, к Аврелии! Гай Юлий Цезарь был снова в отлучке, в Азии. Так почему бы не нанести ей визит? Он быстро сбежал по лестнице, точно помолодев, и устремился кратчайшим путем к ее дому.
   Его впустил Евтих – хотя и без особой радости. Аврелия приняла его примерно так же.
   – Твои дети не спят? – поинтересовался Сулла.
   – К несчастью… – та кисло улыбнулась. – Я, похоже, родила не жаворонков, а сов. Они ненавидят укладываться в постель и ненавидят вставать.
   – Так пригласи их сюда, – посоветовал он, присаживаясь на кушетку. – Нет лучшего общества, чем родные дети.
   – Ты прав, Луций Корнелий, – просияла Аврелия. Она привела детей и усадила их в дальнем углу: двух долговязых девочек, которым вскоре предстояло вступить в пору совершеннолетия, и такого же долговязого мальчика, младше первых. А сама вновь присоединилась к своему гостю. Слуга поставил рядом с Суллой вино, однако тот, не обратив на это внимания, решил продолжить беседу:
   – Я рад снова тебя видеть.
   – А я – тебя.
   – И, похоже, радости на сей раз больше, чем во время нашей последней встречи, верно?
   – Ах, вот ты о чем!.. – рассмеялась она. – У меня тогда была серьезная размолвка с мужем.
   – Я это понял… Но из-за чего? Свет не видел более верной и непорочной жены, чем ты, – уж мне ли этого не знать!
   – Он вовсе не подозревал меня в неверности или порочности. Разногласия между нами больше… теоретические.
   – Теоретические? – широко ухмыльнулся Сулла.
   – Ему не нравятся здешняя обстановка, соседи. Не нравится, что я веду себя, как владелица крупного имения. Не нравится Луций Декумий. Не нравится, как я воспитываю наших детей, которые разговаривают на местном наречии также свободно, как и по-латыни, а так же знают греческий, арамейский, иврит, три галльских наречия и ликийский…
   – Ликийский?..
   – У нас на третьем этаже поселилась ликийская семья. А дети ходят, где им заблагорассудится – не говоря уже о том, что чужеземные слова они подхватывают с той же легкостью, что камешки на морском берегу… До этого я и не знала, что у ликийцев есть свой язык, причем страшно древний.
   – У вас с Гаем Юлием были сильные разногласия?
   – Достаточно, – сжала губы она.
   – Причем все усугублялось тем, что ты умеешь стоять за себя совсем не по-женски, как это не принято в Риме?.. – предположил Сулла, в памяти которого еще свежа была расправа, учиненная им над дочерью за то, что та пыталась вести себя именно таким образом.
   Однако Аврелия была Аврелией. Ее нельзя было мерить чужими мерками – столь сильны были ее чары. Об этом ее своенравии говорили повсюду скорее с восхищением, чем с осуждением.
   – Да, я сумела отстоять свою правоту. Да так, что муж оказался посрамленным… – она вдруг опечалилась. – И это-то самое худшее, Луций Корнелий, надеюсь, ты понимаешь? Ни один мужчина его положения не может терпеть, чтобы жена одерживала над ним верх. Поэтому он изобразил полное отсутствие ко мне интереса и не желает даже реванша, несмотря на все мои попытки расшевелить его… О, боги!..
   – Он разлюбил тебя?
   – Не думаю, хотя и хотела бы этого. Это намного облегчило бы ему пребывание здесь.
   – Значит, теперь ты ходишь в тоге победителя…
   – Боюсь, что да.
   – Тебе следовало родиться мужчиной, Аврелия, – умудренно кивнул он. – Никогда еще так ясно я этого не осознавал. Это так.
   – Ты прав, Луций Корнелий.
   – Теперь он был рад отправиться в Азию, а ты после его отъезда вздохнула с облегчением?
   – Ты опять прав.
   Разговор перескочил на приключения Суллы во время путешествия на Восток. При этом у него объявился еще один благодарный слушатель: юный Цезарь пристроился на кушетке за спиной у матери и жадно слушал рассказы о встречах гостя с Митридатом, Тиграном и парфянскими послами.
   Мальчику должно было скоро исполниться девять лет. Сулла не мог оторвать взора от его красивого лица, столь похожего на юного Суллу – и в то же время совершенно не похожего. Юный Цезарь вышел из возраста, когда без конца задают вопросы, и уже умел внимательно и вдумчиво слушать. Он неподвижно сидел, приникнув к матери, глаза его сияли, губы были приоткрыты, а на лице отражался быстрый, переменчивый бег его мыслей.
   Когда Луций Корнелий Сулла закончил свое повествование, мальчик принялся расспрашивать его, обнаруживая в своих вопросах больше проницательности, чем Скавр, и большую осведомленность, чем Марий, не говоря уже об интересе, которого у него оказалось больше, чем у них двоих вместе взятых. Откуда он может во всем этом разбираться? – спрашивал себя Сулла, разговаривая с девятилетним мальчишкой так, как говорил бы со Скавром и Марием. Заинтригованный, он, наконец, сам решил в свою очередь спросить юного Цезаря:
   – Как ты полагаешь, что последует?
   – Война с Митридатом Понтийским и Тиграном, – не раздумывая ответил тот.
   – А почему не с парфянами?
   – Нет, с ними войны еще долго не будет. Но если мы победим Понт и Армению, то эти страны окажутся в нашем лагере, и тогда парфяне обеспокоятся, как сейчас Митридат и Тигран.
   – Абсолютно верно, юный Цезарь, – кивнул Луций Корнелий.
   Они проговорили так еще с час, после чего Сулла встал и откланялся, потрепав на прощание своего малолетнего собеседника по голове. Аврелия проводила гостя До двери, по пути дав знак Евтиху, чтобы тот вел детей спать.
   – Как твои домашние? – спросила она, когда он уже открыл дверь в ночь, которая еще бурлила людьми.
   – Сулла-младший лежит с сильной простудой, а у Корнелии с лицом не в порядке…
   – Насчет простуды понятно, а что случилось с девочкой?
   – Я ее избил.
   – Понятно. И за что же?
   – Они с молодым Марием, видишь ли, вздумали жениться, а я уже обещал ее выдать за сына Квинта Помпея Руфа. И она решила доказать свою независимость, уморив себя голодом.
   – Ecastor!.. Думаю, бедная девочка даже не знала об усилиях, которые предпринимала для этого ее мать?
   – Не знала.
   – Но теперь-то знает?
   – Разумеется.
   – Что ж… я знаю немного молодого человека, о котором ты говоришь, и уверена, что она с ним будет много счастливее, чем с Марием-младшим.
   – Я считаю точно так же! – рассмеялся Сулла.
   – А что Гай Марий?
   – Он также не желает для своего отпрыска этого брака. Он прочит ему дочку Сцеволы.
   – Он получит ее для сына без больших сложностей, – рассудила Аврелия и поприветствовала какую-то подошедшую к ним женщину. – Ave, [116]Турпиллия!
   Женщина, похоже, хотела переговорить с Аврелией. Сулла воспользовался этим, чтобы окончательно откланяться, предоставив женщинам беседовать друг с другом, и растаял в темноте. Он не боялся в одиночку разгуливать ночью по этим местам. Аврелия тоже не беспокоилась за него. Единственное, что ей показалось странным, – это то, что вместо того, чтобы спускаться вниз, к форуму и Палатинскому холму, тот направился вверх по Викусу Патрициусу. Сулла же направлялся к дому Ценсорина, который жил в респектабельном районе, населенном всадниками. Но все же не настолько респектабельном, чтобы жители его могли позволить себе носить дорогие изумрудные линзы.
   Привратник в доме Ценсорина поначалу не хотел его впускать, но Сулла умел обращаться с этой породой людей. Он так свирепо глянул на того, что в голове слуги сработал некий предохранитель, и он автоматически распахнул дверь перед грозным гостем. Все с той же угрожающей улыбкой на лице Сулла прошел по узкому коридору в гостиную и остановился, озираясь по сторонам. Слуга же поспешил на поиски хозяина.
   Жилище Ценсорина выглядело изнутри очень мило. Фрески на стенах были совсем свежие и изображали – в новомодном стиле, в красных тонах – мифологические сцены с Агамемноном и Ахиллом. Изображение оформляли расписные темно-зеленые панели с нарисованными на них агатами. Пол был выложен цветной мозаикой. Темно-лиловые занавеси явно происходили из Тира, а кушетки были устланы прекрасными, шитыми золотом покрывалами ручной работы. Вовсе недурно для среднего представителя сословия всадников.
   – Чего тебе угодно? – раздался резкий голос Ценсорина, который выскочил из внутренних помещений, возмущенный вторжением и недосмотром слуги.
   – Мне нужен твой изумруд, – спокойно отозвался Сулла.
   – Мой… что?..
   – Ты прекрасно слышал, Ценсорин. Изумруд, данный тебе посланцами Митридата Понтийского.
   – Митридата Понтийского?.. Я не знаю, о чем ты. У меня нет никакого изумруда!
   – Врешь, есть! Дай его мне!
   У Ценсорина в горле словно застрял ком, лицо побагровело, затем побелело…
   – Давай сюда изумруд, ну!
   – Ты получишь от меня только приговор и ссылку!
   Прежде чем Ценсорин успел шевельнуться, Сулла шагнул к нему вплотную и положил руки на плечи. Со стороны могло показаться, что они слились в любовном объятии. Однако руки Суллы вовсе не были руками любовника: они, словно стальные клещи, впивались в плоть противника, терзая ее.
   – Послушай, презренный червь, – вновь заговорил Сулла спокойно, почти любовно. – Мне случалось убивать и гораздо более достойных противников, чем ты. Не смей являться в суд, а не то тебе конец. Я не шучу. Сними свои смехотворные обвинения, иначе ты будешь мертвее легендарного Геракла. Мертвее, чем женщина со свернутой шеей под скалами Цирцеи. Мертвее, чем тысяча зарубленных германцев. Мертвее любого, кто вздумает мне угрожать. Мертвее Митридата, которого я тоже убью, если решу, что так надо. Можешь передать это ему при встрече. Он поверит. Он помнит, как убегал, поджавши хвост, из Каппадокии, когда я велел ему убираться. Потому что он знал, что я не шучу. И ты это тоже теперь знаешь, верно?