Аллочка понимала. Умом бог ее не обидел. Понимать-то она понимала, но поделать с собой ничего не могла. Не могла она усидеть на рабочем месте в то время, когда ее не видит начальство.
   Кот из дома — мыши в пляс!
   Секретарша подошла к дверям кабинета и прислушалась. Совещание шло полным ходом. Слабая надежда на то, что Евгения Федоровна освободилась и пригласила свою пациентку пройти в кабинет, исчезла.
   Аллочка включила чайник (для создания эффекта собственного присутствия) и отправилась на поиски.
   Истеричные вопли и шум драки она услышала уже на подходе к лифту. Аллочку прямо как в сердце что кольнуло, она даже лифта дожидаться не стала — вихрем взвилась по лестнице этажом выше.
   Там ее самые худшие опасения подтвердились — медперсонал травматологического отделения трепал пропавшую из приемной VIP-пациентку Евгении Федоровны.
   К счастью, командовать Аллочка умела.
   Услышав начальственный рык секретарши главного врача больницы, и тетя Роза, и сестра милосердия мгновенно выпустили жертву из рук.
   Я от неожиданности даже выругалась. Крепко! Как выругалась, повторить здесь не могу. Слова были матерные.
   Затем села, растерянно огляделась, лягнула напоследок испуганную тетю Розу и с трудом поднялась на ноги.
   — Большое спасибо, — важно сказала я Аллочке и поковыляла к Люськиной кровати.
   Дабы завершить начатое!
   Не люблю останавливаться на полпути. Я так приучена. Мне бабушка с детства талдычила: сначала закончи одно дело, потом берись за другое.
   Секретарша разнервничалась.
   — Нет, нет, нам не сюда, — елейно засюсюкала она, проворно семеня следом за мной. — Видите, здесь занято. Это не ваша кроватка. Чужая. На ней уже спят! — Она ласково обняла меня за плечи.
   — Это моя знакомая, — с достоинством возразила я.
   — Ну, так что ж, что знакомая?! — искренне удивилась Аллочка. — Даже если она ваша знакомая, зачем же вы будете с ней на одной кровати лежать? Мучиться. Тесно ведь! Мы вам отдельную кроваточку приготовим, в отдельной палаточке.
   Она разговаривала со мной, как с безнадежно больной, пребывая в полной уверенности, что я не в себе и собираюсь улечься на чужую кровать. К знакомой полумертвой тетеньке под бочок!
   Повредилась, дескать, VIP-папиентка от тети-Розиных колотушек в уме.
   Объясняться с пустоголовой секретаршей главврача сил у меня не было. И так чуть жива! Я молча вырвалась из Аллочкиных нежных объятий и принялась осторожно выправлять зверски вывернутые в коленях ноги несчастной Люськи.
   Тетя Роза тихо заплакала.
   У Аллочки зазвонил мобильный:
   — Да, Евгения Федоровна, — бойко застрекотала она, испуганно косясь в мою сторону. — Да, уже иду Приехали, приехали, не сомневайтесь. Еще час назад приехали. Так здесь она, пациентка ваша. Где ж ей еще быть? Да, да, Наталия Николаевна. Она самая. Короткова. Муж? Так уехал муж. Привез, сдал мне ее с рук на руки и уехал. Так что не сомневайтесь, со мной она! Мы на травме. Хорошо, хорошо. Сначала сами хотите осмотреть? Хорошо! Поняла. Уже идем, Евгения Федоровна!
   Поспешно отключив мобильник, секретарша настойчиво потянула меня за рукав.
   — Пойдемте уже! Евгения Федоровна вас обыскалась!
   — Евгения Федоровна?! Меня?! — с нарочитым нажимом переспросила я, откровенно наслаждаясь замешательством опешившей от изумления сестры милосердия. — Очень хорошо! Пойдемте!
   Я укрыла неподвижную Люсеньку одеялом и трижды ее перекрестила.
   — Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — наскоро пробормотала я и, ухватившись за руку услужливой Аллочки, с гордым видом захромала прочь.
   Напоследок все-таки не сдержалась — свредничала!
   Залихватски осклабившись, я шаловливо подмигнула вконец потерянной тете Розе и нагло посулила, что скоро вернусь. И не одна!
   Должна признаться, об этом своем поступке я вскоре пожалела. Практически сразу, как только переступила порог кабинета главврача.
   Евгения Федоровна мне понравилась!
   Милая интеллигентная женщина средних лет, со вкусом одета и причесана, тихий спокойный голос, умный внимательный взгляд. Настоящая тетя Доктор из кинофильмов моего детства.
   Я растерялась. Как же я буду рассказывать ей про Люську?!
   Нет, это невозможно! Я-то ожидала увидеть здесь этакую бой-бабу, пламенную мать-командиршу, сообщить которой о безобразиях, творящихся во вверенном ей учреждении, будет для меня истинным удовольствием.
   Увы и ах! Придется мне резать правду-матку в глаза не стервозной начальнице, а кроткой славной докторше, заложнице своего служебного положения.
   Бедная Евгения Федоровна! Я сама до недавнего времени работала в бюджетной организации и отлично понимаю, какое мизерное финансирование в муниципальных больницах и как трудно приходится руководителю — ни кадров, ни оборудования, ни лекарств.
   В общем, добавлять проблем хорошему человеку мне не хотелось. Приятного мало. Но ничего не поделаешь. Промолчать я тоже не могла.
   Если не я, то кто? Кто расскажет о Люсином бедственном положении?
   По словам тети Розы, за все это время в больнице ее не навестили ни разу. Очевидно, муж Люси не знает о том, что случилась беда.
   Выходит, мое шапочное знакомство с главврачом — это на данный момент единственный шанс спасти мою бывшую соседку по коммуналке на Греческом. Если Евгения Федоровна не вмешается, Люся запросто может погибнуть!
   Я мысленно перекрестилась, глубоко вздохнула и начала свой рассказ. Рассказывала я аккуратно, с большими купюрами, тщательно подбирая слова и выражения, щадила профессиональное самолюбие Евгении Федоровны.
   Она выслушала меня очень внимательно (пару раз уточнила детали, записала что-то в свой ежедневник), потом успокаивающе улыбнулась:
   — Все будет хорошо. Разберемся, — и позвонила в отделение травматологии, пригласила заведующего спуститься к ней и захватить с собой историю болезни Обуваевой Людмилы Александровны.
   Заведующий отделением, сердитый молодой человек со встрепанными волосами и детским стетоскопом на тощей шее, ворвался в кабинет буквально через минуту. Как будто дожидался все это время за дверью.
   Ворвался и замер, испуганно глядя на меня.
   Я занервничала. Больных он, что ли, никогда не видел? Нет, это невозможно. Неужели я так страшна, что даже доктор боится? Я пригладила волосы, поправила воротник пиджака, одернула юбку и, в свою очередь, вопросительно посмотрела на него. Дескать, ну как? Теперь лучше?
   Молодой человек покраснел.
   — Простите, — пробормотал он, кладя на стол тощую больничную карточку. — Вот, Евгения Федоровна, это история болезни Будиной.
   — Будиной? — удивленно переспросила Евгения Федоровна. — Разве я просила вас принести карточку Будиной? — Она уткнулась носом в свои записи.
   — Нет, но…
   — Почему Будиной?! — сочла необходимым вмешаться я. — Вас просили принести карточку Обуваевой.
   С деликатностью Евгении Федоровны и бестолковой нерасторопностью ее подчиненных мы так до морковкиных заговен ничего не выясним, и Люсенька останется без должной медицинской помощи.
   — О-бу-ва-е-вой! — по слогам повторила я. — Обуваевой Людмилы Александровны.
   — В нашем отделении нет пациентки по фамилии Обуваева, — хмуро огрызнулся заведующий и свирепо уставился на меня.
   Нет, это невозможно! Кошмар какой! Как Евгения Федоровна умудряется руководить больницей с таким персоналом?
   Ну и доктор! Нет у него, видите ли, в отделении пациентки по фамилии Обуваева. Нет так нет! На «нет» и суда нет! Зачем же вместо карточки Обуваевой нести никому не нужную карточку Будиной? Равноценная замена! Нечего сказать. А еще отделением заведует. Как он институт-то ухитрился окончить?
   И потом, что значит — нет? Я сама своими собственными глазами видела, как…
   — Простите, — прервал мои размышления травматолог, — это ведь ВЫ?!
   Я на всякий случай недоуменно пожала плечами. Мол, откуда мне знать: я это или не я. Молодой заведующий травматологии мне категорически не нравился.
   — Ну да! — Он резко вскочил со своего места. — Как же это я сразу не догадался! Розовый пиджак, забинтованная лодыжка! Вы та самая посетительница, о которой мне рассказали в отделении. Евгения Федоровна! — дико сверкая глазами, взвыл он. — Евгения Федоровна! Эта посетительница! Это та самая посетительница. Это… Нет, это не посетительница, это черт знает что такое, а не посетительница! Это она! Она вывернула суставы Будиной!
   — Кому?! — Я не поверила своим ушам. — Кому я, по-вашему, вывернула суставы?! Какой Будиной?! Я вас умоляю!!! И потом, что значит — вывернула суставы?! Не вывернула, а вправила! То есть поправила. И не Будиной, а Обуваевой! Я вашу Будину в глаза никогда не видела. Как я могла ей что-то вправить? Я вообще до незнакомых людей никогда не дотрагиваюсь. Мне вообще… — я смолкла, задохнувшись от возмущения.
   Вот дают травматологи!
   Рады стараться, готовы на меня всех собак повесить. Ни стыда, ни совести у людей! Теперь, значит, если у них в отделении у кого-нибудь из больных будет что-то не так, виновата, получается, я?! Я им, видите ли, всех больных перетрогала.
   Нашли девочку для битья! Ну уж нет! Не на ту напали!
   — Евгения Федоровна!
   — Да, Наталия Николаевна, — главврач дочитала историю болезни и отложила ее в сторону. — Ну, что ж, очень интересный случай. — Она задумчиво посмотрела на меня. — Очень. Скажите, пожалуйста, Наталия Николаевна, ваша знакомая…
   — Обуваева? — меня не так-то легко сбить с толку.
   — Обуваева, Людмила Александровна, — согласно кивнула Евгения Федоровна и успокаивающе похлопала меня по руке. — Вы ее знаете как Обуваеву, а к нам она поступила под фамилией Будина. В больницу Людмила Александровна попала по «Скорой помощи» и в приемном покое была зарегистрирована по тем документам, которые были при ней. Поправьте меня, Пал Палыч, если я ошибаюсь.
   — Все верно. Больная поступила по «Скорой». Несчастный случай на улице. Точнее, не на улице, а в торговом центре, то есть в кафе торгового центра. Она поскользнулась, упала и потеряла сознание. Так написано в направлении. Менеджер кафе вызвал «Скорую помощь». Поскольку пострадавшая так и не пришла в сознание, то была зарегистрирована по паспорту, который находился в ее сумочке. Это обычная практика в таких случаях.
   — А фотография? — не сдавалась я. — В каждом паспорте есть фотография. Неужели вы никогда не сравниваете паспорт с оригиналом? Для чего же тогда в паспорт вклеивается фотография?!
   Я никак не могла успокоиться. Теперь понятно, почему Люсенька оказалась в таком ужасном положении.
   Работнички! Зарегистрировали пострадавшую под чужой фамилией, положили ее в коридоре и сидят себе спокойненько, дожидаются, когда объявятся родственники, чтобы оплатить их бесценные услуги. Без денег и палец о палец не ударят!
   А родственники-то ищут Обуваеву!
   Меня просто распирало от негодования. Я была искренне убеждена в своей правоте. Мне даже в голову тогда не пришло, что, выйдя в очередной раз замуж, Люсенька сменила свою редкую фамилию «Обуваева» на заурядную фамилию мужа. Раньше-то не меняла! С какой стати будет менять теперь?
   Я и сама, когда выходила замуж за Славочку, фамилию не сменила. Осталась с девичьей.
   — Бог с ней, с фамилией, — устало поднялась Евгения Федоровна. — Лечим ведь человека, а не фамилию. Пал Палыч, давайте сейчас поднимемся к вам в отделение, я сама хочу осмотреть пациентку.
   — Мгм. — Он смущенно закашлялся, — Будина уже не у нас. Ее перевели в отделение интенсивной терапии. Клиническая смерть. То есть я хочу сказать, она была в состоянии клинической смерти. Сейчас все в порядке. То есть не совсем все в порядке. Сердце реаниматологи завели, а вот дыхание не восстановилось. Ее сейчас подключили к аппарату искусственных легких.
   — Сознание?
   — Утрачено.
   — Сознание утрачено, — задумчиво повторила главврач. — Интересно. Утраченное сознание при травматическом шоке! Так-то вот, мои дорогие. А вы говорите — фамилия! С фамилией будем разбираться потом. Фамилия нам не к спеху. Вот очнется пациентка — и скажет, какая у нее фамилия. Меня сейчас беспокоит другое — диагноз! В карточке написано: «Травматический шок». Так определил состояние пострадавшей врач «Скорой помощи». Впоследствии этот диагноз подтвердили и врачи нашей больницы. Не доверять этому диагнозу на первый взгляд нет оснований. У пациентки были тяжелые множественные травматические повреждения верхних и нижних конечностей, что послужило причиной развития болевого шока. Налицо были все признаки шокового состояния: низкая температура, низкое кровяное давление, частый нитевидный пульс, снижена чувствительность, отсутствовали кожные и сухожильные рефлексы, полная безучастность к окружающему. Лечение больной было назначено в соответствии с поставленным диагнозом: покой, иммобилизация поврежденных конечностей, капельницы с солевыми растворами. Все это делалось для того, чтобы устранить сопутствующие и осложняющие шок воздействия. К сожалению, сделать самое главное — прекратить доступ потока раздражения с места повреждения к центральной нервной системе, то есть устранить сами травмы — врачи не могли. Для этого потребовалась бы многочасовая операция. И не одна. Сами понимаете, больных в таком состоянии, как у Людмилы Александровны, не оперируют. Ни один врач на такое не пойдет. Деньги здесь ни при чем. Поверьте, — словно угадав мои давешние мысли, сказала Евгения Федоровна.
   Я покраснела. Наверняка покраснела, так мне стало неудобно за свои подозрения. Оказывается, врачи делали все, что необходимо, а я-то думала, что к Люське никто не подходит.
   Нет, это невозможно! Чем старше я становлюсь, тем подозрительней. Во всем вижу негатив. Кошмар какой-то!
   Хорошо хоть, Евгения Федоровна в этот момент деликатно отвела глаза в сторону:
   — Вот и вышло у нас с вами, Пал Палыч, по пословице: «Что ни делается, все к лучшему». Не нуждалась, оказывается, ваша подопечная ни в какой операции, не было у нее никаких травм. Это не вывихи, а синдром Марфана. Редкое, на самом деле, заболевание: так называемые резиновые суставы. Я сталкивалась с этим явлением за свою практику всего пару раз. Таких людей в просторечии называют человек-паук или человек-змея. Вы говорите, она в цирке работала?
   — В цирке, — согласно кивнула я. — Только у нее это и до цирка было. Она с детства гибкая. Суставы туда и сюда разгибаются. Всю жизнь так.
   — Понятно, — смущенно прокашлялся заведующий. — Выходит, диагноз поставлен неверно. Если не было самих травм, то не может быть и травматического шока. Но у нее все признаки шокового состояния! Больная находилась в шоке. Я ручаюсь!
   — Судя по всему, да. Вот только в каком? Утраченное сознание смущало меня с самого начала. Не бывает при травматическом шоке утраченного сознания. Сопорозное — да! Бывает. Но утраченное?! Утраченное сознание указывает скорее на то, что шок мог быть анафилактическим. Но в этом случае меня смущает время! Слишком долго находилась наша пациентка в состоянии шока. Анафилактический шок не может быть таким продолжительным! И все-таки! Все-таки не нравится мне это утраченное сознание. Наталия Николаевна, вы случайно не знаете, не было ли у вашей знакомой непереносимости к каким-либо видам медикаментов?
   — Аллергия? Кажется, была. Точно! Была. На клубнику. Люся клубнику не могла есть. Совсем! Ни ягодки. Сразу крапивницей покрывалась.
   — Нет, клубника — это не совсем то. Я имела в виду лекарства. На лекарства у нее была аллергия? На антибиотики, например, витамины, анальгин. Не знаете?
   — Не знаю, — расстроилась я. — Мы много лет не общались. Я даже не знаю… Может быть, родственники в курсе? Хотите, я у мужа спрошу? Может быть, он знает? То есть не у своего мужа, конечно, а у Люсиного. То есть он ей сейчас бывший муж. Первый! Юрий Иванович. Последнего я, к сожалению, не знаю. Но могу поискать. По справочному. Он, наверное, тоже волнуется. Ищет ее. Я все равно его искать собиралась, чтобы сказать про Люсю, заодно и про аллергию спрошу. Позвоню по 09, выясню их домашний телефон и спрошу. — Я полезла в сумочку за мобильным.
   — Хорошо, хорошо, Наталия Николаевна, — мягко остановила меня доктор, — позвоните и сообщите. Потом. Все потом. А с аллергией мы сами разберемся. Не волнуйтесь. Сделаем необходимые анализы и разберемся, что к чему. Вы и так нам очень помогли. Прямо как в сказке: битый небитого везет! Помните? — улыбнулась она. — Вы ведь тоже за помощью к нам обратились, а мы вас так до сих пор и не обследовали. Пал Палыч, дорогой, не в службу, а в дружбу, займитесь, пожалуйста, моей пациенткой. Думаю, что начать надо с магнитно-резонансной томографии головного мозга. Затем сделать электроэнцефалограмму и нейросонографическое исследование. Это в первую очередь. С головой шутки плохи! Два сильных ушиба за последние три дня! Я правильно поняла? — Она вопросительно посмотрела на меня.
   Я сочла за благо кивнуть. Скрывать мне нечего! Но Славочку все-таки мысленно обругала. Сплетник! Распускает о собственной жене черт знает какие слухи.
   — Вы уж проследите, Пал Палыч, пожалуйста, чтобы все сделали по максимуму. Ну а потом к вам в отделение. Это уже ваша епархия — рентген правой руки и левой голени. Ну, да вы сами все увидите. Я подойду позже. Навещу нашу Будину-Обуваеву в реанимации — и сразу к вам. В травматологию.

Глава 12

   За дракой трех незнакомых баб Люська наблюдала с немым восторгом.
   Бабы дрались классно. Не на жизнь, а на смерть! Особенно усердствовала та, что постарше, в драном халате. Азарта ей было не занимать.
   В какой-то момент Люське даже показалось, что это ее мамаша. Та тоже дралась с азартом. Любила, грешница, пьяные потасовки.
   Потом пригляделась и успокоилась. Ерунда! Почудилось! Слишком молода эта разъяренная старушенция для того, чтобы быть ее маменькой.
   Поле боя Люсеньке было видно отлично. Она ведь у самой люстры висела. Ощущение, надо сказать, необычное. Такое, словно ты превратилась в воздушный шарик и летаешь под потолком, царапая спину шершавой известкой.
   Люся с интересом разглядывала длинный унылый коридор, уставленный койками, колченогую больничную каталку и капельницу, прислоненную к изголовью кровати, на которой лежала незнакомая рыжеволосая тетка. Она догадалась, что дело происходит в больнице.
   Себя Люсенька не узнала.
   Внезапно она поняла, что должна улететь. Улететь прямо сейчас. Обязательно!
   Где здесь, в этом больничном коридоре, форточка? Ей крайне необходимо добраться до форточки. Чтобы улететь. К солнцу!
   Пока она с этой форточкой путалась, не заметила, как дерущиеся тетки куда-то подевались. Вместо них внизу у кровати с рыжеволосой больной суетились какие-то незнакомые мужики в белых халатах. Люся слегка расстроилась. Наблюдать за ними было совсем не так увлекательно, как за тетками. Мужики суматошились молча, сосредоточенно, не матерились и не дрались. У одного из них на макушке блестела лысина.
   Люсенька безразлично отметила, что дядька вспотел. Лысина его покрылась мельчайшими капельками пота.
   Она отвернулась от лысого и посмотрела на шкаф. Белый больничный шкаф со стеклянными дверцами. На шкафу под толстым слоем пыли лежала старая выцветшая газета. Она заглянула за шкаф — там тоже было пыльно.
   Люсенька снова подумала о форточке.
   К тому, что творилось внизу, она была теперь абсолютно равнодушна и наблюдала за происходящим без всякого интереса.
   До тех пор, пока лысый доктор не начал пристраивать к груди бледной рыжеволосой больной какую-то большую рогатую штуковину. Люсенька почему-то забеспокоилась, вгляделась попристальнее и ахнула.
   Она узнала себя!
   На больничной кровати лежала она сама, собственной персоной, Людмила Александровна Обуваева! Вернее, Будина, тут же поправила себя Люсенька. Не привыкла она еще к своей новой фамилии. И не скоро еще, наверное, привыкнет.
   Столько лет с Сашкой прожили, он — Будин, она — Обуваева, а тут на тебе — расписались!
   Сашка сам предложил.
   Люся не обольщалась насчет него, понимала, что женился ее драгоценный Сашенька только из-за аферы со страховкой. Да он этого и не скрывал. Так прямо и сказал, с наглой своей ухмылочкой:
   — Слышь, Люськ, не пора ли нам из тебя порядочную сделать? Стыдно небось, столько лет во грехе живешь?
   Люся насторожилась. Япона мать! Что значит — «во грехе»? Неужели он бросить ее надумал? Другую себе нашел? Помоложе?
   — Чего молчишь? Язык проглотила? — веселился сожитель. — Или я для тебя не хорош? Может, рылом не вышел? Давай, мать, давай, шевели батонами. ЗАГС — это тебе не ларек, круглые сутки браками не торгует. Доставай паспорта, пойду штампы проставлю, а ты пока на стол накрывай. Чтобы все тип-топ. Икорка, шампанское, все дела. Знаешь небось, что на стол брачующимся подавать надо. Не первый раз замужем!
   Люся настороженно помалкивала. Выжидала, что дальше будет.
   Сашка — мастер на всякие розыгрыши. Хлебом не корми, дай только подшутить над кем-нибудь. И чем злее шутка, чем обиднее, тем больше он от этого удовольствия получает.
   — Ну, что стоишь, как пень с глазами?! Думаешь, ты одна у нас такая умная, так и будешь ни за что ни про что огребать денежки лопатой? Нет, милая моя, в страховых компаниях тоже не дураки сидят. Сколько раз ты уже получала компенсацию за свои липовые увечья? Сколько раз засветила свою редкую фамилию «Обуваева»? То-то же! У нас тебе не Америка. Серьезных страховых компаний, страхующих ответственность торговых сетей перед третьими лицами, на российском рынке работает всего ничего. Раз, два — и обчелся! Живо скумекают, что к чему! Или ты в тюрьму собралась? Так это завсегда пожалуйста — «акулы страхового бизнеса» тебе устроят. Что это, скажут, за госпожа Обуваева такая, с чего бы это, скажут, как ни приедет она из своей Рязани в столичный город Москву, так обязательно себе копыта переломает? И обязательно в дорогом магазине! Не пора ли, скажут, нам ее кальцием подкормить? На нарах! Уж больно кости у мадам Обуваевой того, хрупкие.
   — Дык… — растерялась Люська.
   — Вот тебе и «дык»! — зло передразнил возлюбленный. — Лично мне из-за твоей безалаберности под суд идти неохота. Пока тебя, дорогая моя, за задницу не прихватили, нам надо срочно зарегистрировать наши отношения. В следующий раз вымогать компенсацию будем уже на Будину. Понятно теперь?
   Аферу со страховкой Сашка задумал давно. Еще при советской власти.
   Он тогда статейку одну прочитал в газете «Известия». Про тяжелую жизнь безработных в Соединенных Штатах Америки. Мол, нет там у них работы. Никакой! Не хватает на всех, и все тут! И так их там при загнивающем капитализме от этого постоянного безденежья колбасит, что они, бедные, на все готовы пойти, лишь бы немножко подзаработать. Буквально на все!
   Один молодой парнишка, здоровый и полный сил, по собственной своей воле, сознательно сам себя калечил, чтобы получать потом за свои увечья денежную компенсацию. Приходил он в какой-нибудь там большой супермаркет, падал на пол, ломал ногу или руку (когда что, для разнообразия) и требовал потом с этого супермаркета компенсацию за физический и моральный ущерб.
   Это у них там, в Америке, так положено! Законы такие. Если человек в магазине упал, магазин ему лечение оплачивает. У самого-то человека денег нет. Он ведь безработный! А медицина у них вся платная. Капитализм, япона мать! Человек человеку волк!
   Прочитал Сашка эту заметку — и загорелся!
   Эх, говорил, Люсенька, жаль, что мы с тобой не в цивилизованной стране живем. Цены бы тебе там с твоими «резиновыми суставами» не было!
   Растревожила эта статья Сашкино воображение не на шутку. Запала она ему в душу. Он одно время даже об эмиграции стал подумывать.
   Правду сказать, жили они тогда очень даже тяжело. Плохо жили. Перебивались, можно сказать, с хлеба на квас!
   А все по Сашкиной милости. Из-за его дурного характера.
   Не повезло мужику с характером! Что тут поделаешь? Характер у Сашки — дрянь! Голова хорошая, а характер!
   Характер — не приведи господи!
   Мама Клепа про таких, как он, говорила, бывало: «С таким хорошо из одной тарелки дерьмо хлебать. Прямо изо рта выхватывает!»
   Алчный был Люськин Сашенька до одури. До всего алчный: до денег, до славы, до баб!
   Алчный и завистливый.
   Не дай бог, если кто-то сорвал на концерте аплодисментов больше, чем он. Все! Вчерашний друг в одночасье становился врагом. Сашка физиологически не мог общаться с теми, кто вызывал у него чувство зависти.
   На подкорковом уровне не мог!
   Люся даже жалела его иной раз, так он страдал. Так мучился бедный, изводился от этой своей зависти.
   Аж с лица, бывало, спадет. Почернеет весь!
   Вот она, япона мать, какая вредная штука — эта черная зависть!
   Никому от нее покоя нет. Ни самому завистнику, ни тому, кому он завидует.
   К сценическим успехам Люси Сашка поначалу относился снисходительно. Приписывал эти успехи себе. Ведь идея номера «Женщина-змея» принадлежала ему. Это он придумал, как можно обыграть необычные свойства Люськиного организма.
   Сашка не желал признавать очевидного. Он делал вид, что не замечает ни Люсиного артистизма, ни ее потрясающей работоспособности.
   Когда ее пригласили в труппу «Цирк на сцене», он психанул.
   Сашка здорово на нее тогда наорал:
   — Больно шустрая, да?! Думаешь, самая умная, да?! Учти, кто высоко поднялся, тому больнее падать! — сказал, как припечатал, и вышел, хлопнув дверью так, что штукатурка со стен посыпалась.