-- А бомж?
   -- А бомж был похож на меня.
   Лея просунула мне под живот прохладные коленки -- оказывается, она замерзла. Я прикрыл их ладонями и погладил. На левой был шрам, еще свежий.
   -- Потому что ты тоже бомж? -- спросила она.
   Я поцеловал ее. Надо было выключить кондиционер, да вставать не хотелось.
   -- Он говорил со мной о каких-то странных вещах,-- зачем-то сказал я.-О своих ошибках. Что он не сумел распутать женщину и время, хотя должен был...
   -- Зачем тебе это было слушать?
   Зачем-то надо было. Там мне это казалось важным.
   -- Он интересно рассказывал. Как будто он -- воин царя Давида, а она -иевусейка.
   -- Понятно, перевоплощаются, как вы с Гришей... Ну, в этом колодце. Не так уж вы были оригинальны. Этот Город многих под такое затачивает... А дальше что?
   -- Дальше -- она была его пленницей. И он ее полюбил. У него возникли проблемы с религиозным законом. Тогда он его просто не нарушил.
   -- Это как?
   -- Как не нарушил? Да он что-то такое про законы рассказывал... Может быть врал. Слишком у него закон либеральный про пленных красавиц получался. Не могло быть либерального еврейского закона тогда. Но его все равно надо было нарушить. В общем, я не очень понял.
   Лея согрелась. Ее коленки под моими ладонями потеплели. Она обрадовано воскликнула:
   -- А я знаю про эти законы! Спорим?
   -- Спорим. Что тебе проиграть?
   -- Ладно, я так скажу. Я точно знаю. Точно и случайно. Была на какой-то лекции, еще в ульпане, меня тогда это удивило, и я запомнила.
   -- Расскажи, проверим бомжа.
   Лея залезла под мое одеяло, уткнулась в шею:
   -- Ты лесной человек. Хвоей пахнет... Так вот, природа воина такова, что он не в силах отказаться от прекрасной пленницы. Каким бы богобоязненным не был. Он разгорячен битвой. Он победитель. Он рисковал. Ему положено, в общем. К тому же она не похожа на привычных ему женщин. Она -- добыча. Она в его власти. Сексуальное насилие это органичное продолжение насилия военного.
   -- Да.
   -- Что -- "да"?! Ты не можешь так с этим согласиться, ты должен бороться с собой!
   -- А зачем?
   -- Чтобы не стать насильником. Чтобы не согрешить.
   -- Я все равно согрешу.
   -- Вот именно. Но если ты знаешь, что в принципе можешь получить эту добычу, не согрешив, а чуть потерпев, тебя это может спасти.
   -- А может и не спасти.
   -- Да. Но все не так просто. Это очень хитрый закон. Хитрющий. Как будто его придумывали не мужчины, а женщины.
   Лея тоже считает хитрость -- силой женщин. Как все. А хитрость не имеет пола. Хитрость -- это сила слабого, поэтому чаще ею пользуются женщины, дети и старики. И убогие. Бомж не хитрил со мой. Он был разочарован. Он был разочарован и обижен. Он так хотел услышать, что я думаю обо всем этом.
   -- ... тебе же придется целый месяц спотыкаться о зареванную пленницу. Она должна сидеть у всех на пути, без красивой одежды, без украшений, вообще без всякой своей женской экзотики, даже без волос.
   -- Почему без волос?
   -- Потому что волосы -- это самое главное женское украшение. Ее бреют налысо.
   -- Как коленку? -- улыбнулся я, погладив мягкую теплую кожу.
   -- И она еще обязана быть печальной, даже плакать. Захочется тебе брать такое существо в жены?
   -- Вообще-то я не люблю слишком жизнерадостных женщин. Мне с детства нравились такие... немножко депрессивные... вот Белка такая всегда была, с детства.
   Лея как-то подобралась, словно услышавшая шорох кошка. Прав Гриша, что не надо говорить со своими женщинами о бывших. Потому что они всегда считают, что ты говоришь об этом не просто так, а чтобы передать им какое-то кодированное сообщение. И я быстро добавил:
   -- Я дал Белле гет, знаешь?
   -- Да, она мне говорила... Так вот, сидит она перед твоим носом, в полном унынии, и у нее еще когти, ей нельзя ногти стричь... Вообще, почему ты назвал этот закон либеральным? По отношению к женщине он, знаешь, совсем даже не либеральный. Лучше уж сразу изнасиловать и отпустить. Вот это было бы либерально.
   -- Лея...
   -- Что?
   -- Да так.
   Я не решился сказать ей, что бомж был неправильный. Что он был похож больше на бедуина, чем на бомжа. И то, что он рассказывал, было похоже на правду. А бедуины похожи на древних евреев.
   -- Что -- "так"? -- Лея снова насторожилась.
   -- Да нет, просто... мысль мелькнула. Вот этот закон... Ты его знаешь случайно, так? Я о нем раньше не слышал, хотя вообще-то всем таким, историческим, интересуюсь. А бомж -- знал.
   -- И что?
   -- Да ничего... Просто странно как-то.
   Лея засмеялась:
   -- Если в Сибири, в теплотрассе бич расскажет тебе нюансы происходившего на Втором съезде РСДРП, ты удивишься?
   -- Ну нет, наверное. Можно представить.
   -- Видишь! А тут тебе странно. Ничего странного. Их здесь этим с детства пичкают.
   -- Ну ладно, убедила.
   На самом деле -- не убедила. Бич в теплотрассе, хоть и опустившийся, все равно современный человек. А сегодняшний бомж не был современным человеком, совсем даже не был. Он даже не притворялся ни современным человеком, ни не современным. Он был в каком-то застарелом обиженном отчаянии. Именно потому, что собирался исполнить закон -- ждать месяц, спотыкаться о плачущую пленницу, смотреть на ее лысую голову и каждый раз убеждаться, что любит ее не меньше, а больше. И так было целых три недели. А в начале четвертой прекрасная иевусейка заколола себя кинжалом. И потом он сидел вместо нее на этом месте и плакал. И думал как раз о том, что надо было изнасиловать и не отпускать, а считать женой... Да, а при чем тут я? Главное, что бомж уже три тысячи лет не может понять -- заколола она себя от того, что он был ей ненавистен, или наоборот, от того, что тоже его любила и ненавистно ей было, что он видит ее в позоре и безобразии. "Спроси у нее",-посоветовал я. Бомж усмехнулся: "У кого? Это же призрак". Он точно ждал ответа от меня, как будто был уверен, что я знаю ответ. И был очень разочарован, даже разгневан, когда я ушел, ничего ему не сказав.
   -- А эта неодетая женщина, она себя пристойно вела?
   -- Вполне.
   -- Что она рассказывала? Тоже что-то историческое?
   -- Ничего. Она вообще была похожа не на человека, а на... на молчаливую голограмму.
   Лея вздохнула и провела ладонью по моим губам:
   -- Это шизофреническая ассоциация. Голая -- голограмма. Прекрати шизовать.
   -- Есть!
   Я прекратил шизовать. В конце концов, в данный момент моя миссия -делать то, что должен делать нормальный мужчина с нормальной женщиной.
   Мы снова стали спать вместе совсем недавно, потому что в больнице Лея пробыла почти два месяца. Собственно, я до сих пор не уверен, что все окончательно зарубцевалось. На вид -- да, но когда она сказала, что хочет меня, я не то, чтобы не обрадовался, но никак не мог уговорить себя, что Лея уже здорова. И был очень бережен. Даже слишком, конечно, потому что Лея все время напоминала, что ей уже не больно. Кажется, это все было пародией на подслушанную в детстве историю про фронтовой госпиталь.
   Но ничего с собой сделать я не могу. Вернее, могу, но мне сложно каждый раз повторять себе, что Лея здорова. Что нет на ней рваных ран. Что она в сознании. Что влажный блеск зубов -- это улыбка, а не закушенный от боли рот. И что я, соприкасаясь с ней, не пропитываюсь, как салфетка, кровью из ее прошлых ран.
   Шрамов осталось много, но большинство видно только когда нет одежды. И я начал выключать свет, когда мы проникаем друг в друга. Тогда я могу быть более жестким, более нормальным. Но иногда, именно в темноте, мне начинает казаться, что раны лишь подернулись слабым слоем кожи...
   Главное в ране -- это не то, что видно, а то, что не видно -- насколько глубока, куда проникает, что задето. Наверное, со всем болезненным так. А эта встреча в лесной пещере была, конечно же, болезненной, причем для нас обоих, если не для всех троих. Почему я не попытался потрогать эту женщину, чтобы узнать, правда ли она -- привидение. Из-за какого-то страха, конечно же. И если понять природу этого страха, то можно будет определить, кем она мне представлялась на самом деле. Вряд ли это был мистический страх, что рука пройдет сквозь нее -- мне такой страх не свойственен. Не будь она раздетой, я бы ее коснулся. Значит, это был страх прикосновения к полуголой чужой и чуждой женщине, вернее страх того, что это прикосновение будет истолковано определенным образом. Значит, я не поверил, что она -привидение. Впрочем, не поверил лишь потому, что бомж не казался мне реальнее иевусейки. А его реальность как бы не подвергалась сомнению. Вот если бы она ответила: "Сам ты призрак!" -- тогда бы я обязательно притронулся к кому-то из них.
   Это мощный метод -- анализировать причины, по которым ты что-то не делаешь. Если его правильно использовать, то многое можно понять. И не только о себе. Причины, удерживающие нас от действий, гораздо глубже и тоньше острых стимулов для активности.
   Вот и мои нынешние умолчания, когда я рассказывал Лее о Гроте -- они, наверное, могли бы поведать о многом. Допустим, что-то я утаил, боясь показаться психом, но ведь я не сказал ничего и о такой безобидной детали, как псевдоперевернутая смоковница у входа. Значит, я не желаю, чтобы кто-то, даже Лея, мог это место найти. Если бы то, что я там увидел было бы моей галлюцинацией, мое подсознание не скрывало бы это место. Значит, я заявляю какие-то эксклюзивные права на эту пещеру, неправильно, но не случайно, названную Гротом.
   И про стихотворение из урны я ничего не рассказал. А ведь Лея знает (C) и ей было бы интересно про них услышать. Да и само стихотворение я ведь тоже запомнил и, конечно, мог бы Лее прочитать. Ей было бы забавно, а я с детства люблю демонстрировать хорошую память. Получается, что я знаю вот что -- в стихе закодировано не только указание спуститься в пещеру-грот, но и еще что-то, что должен знать только я, и что мое внутреннее знание жадно укрывает от всех. Наверное, это должно быть связано с концовкой. "Где кошка под диваном ревнует человека". Ревность подразумевает треугольник. Кошачья ревность к человеку? А если это Городской Кот? К кому он может ревновать? К Городу. К Всевышнему. Пожалуй, что так, больше вариантов нет... Это слишком значимо, чтобы думать об этом сейчас, здесь. Я должен подумать об этом потом, спокойно... А сейчас... как там, во второй строчке: "Прибой веселой страсти"... Ну конечно! Вот моя ошибка с Леей! Страсть должна быть весела! И тогда все будет получаться легко и естественно! "Я буду нежен с каждой, любой дворовой масти"! Потому что во мне будет полыхать трезвое и безумное веселье. И это будет хорошо для Леи.
   -- Лея? Лея!
   Она фальшиво и немного обиженно отозвалась:
   -- Я думала, ты уже уснул.
   -- Ну что ты! Я подумал знаешь что? Что если бы у меня появился сын, я бы назвал его Ицхак.
   -- Появился? Ну да, у евреев же как -- Давид родил Ицхака. А почему именно Ицхак?
   -- Чтобы жизнь была веселее и проще.
   Она облегченно рассмеялась. И прибой веселой страсти вернул нам игру наших первых встреч.
   Лежа в полумраке чужой квартиры, охраняя мерное дыхание спящей Леи, я думал о том, что мужчина и женщина становятся невинны после совокупления. Истинно невинны. Потому что исчезает похоть. Следовательно, чтобы стать Адамом и Евой, надо согрешить. Чтобы обрести свой рай, пусть недолгий и умозрительный.
   .
   5. ТОЧКА РУ
   Давид
   Я решил, что должен каждую ночь проверять, как ловушки, нет, как посты взятые у (C) ссылки. Да, как посты! Проверять появившиеся там посты Кота, ибо не было у меня другого канала, по которому мог бы я принимать не морзянку из Центра, как обязательно бы выразился, будь я сумасшедшим (впрочем, и это не повод для радости, кто знает, не грядут ли времена, когда нормальные будут завидовать душевнобольным), но расшифровывать, распутывать, угадывать, как сшивается из постов это неожиданное электронное Послание от Кота.
   В эту ночь Аллерген охотился на Миню. Миня был главным редактором сетевого юмористического журнала "Сирано". Почему-то, он принял навязанную ему роль мышки. И я почти физически ощущал, как главред читает гостевую собственного сайта, подолгу не решаясь высунуться.
   Рационально объяснить происходящее было невозможно. Повод был пустяковый. "Сирано" проводил какой-то поэтический конкурс. Миня обругал чью-то работу, Аллерген заступился, и тут началось!
   Внешне это выглядело случайным флэймом двух столкнувшихся в гостевой лбов. Хотя, конечно же, ни о какой случайности тут и речи не могло быть. На поверхности было название вызвавшего свару стихотворения -- "Пророк". Я и до этого задумывался о соотношении понятий "пророк" и "Иерусалимский Кот", какая-то связь между ними, наверное, существовала, и это могло привлечь внимание Аллергена, но в то же время было явно недостаточным для того, чтобы прийти на сайт и напасть на его хозяина.
   В эпицентре флэйма оказалась строчка: "И лопнут мозоли в загаженный посох". Это было выше моего понимания. Допустим, в строке чудилось что-то страшное, мол, если этот мир загадили настолько, что и посох пророка -нечист, то быть ему залитым гноем волдырей, лопнувших от бесполезности пророчеств. Но при чем здесь Миня? А спор неуклонно переходил со стихотворения на самого Миню, Кот играл с ним, как с мышкой, дразнил, цеплял, как будто ему зачем-то нужна была эта странная добыча.
   А Миня не догадывался с кем он имеет дело, не понимал, что Иерусалимский Кот никому не "выкает", даже Богу и требовал, чтобы Кот не обращался к нему на "ты":
   -- Аллерген, а на "Вы" Вы не умеете общаться? Вас в детстве этому не учили? Или оно у Вас еще не закончилось, парниша?
   -- Как? -- картинно изумлялся Кот.-- Правильно ли я понял, что редактор альманаха ИРОНИЧЕСКОЙ литературы требует у меня, виртуального кота, чтобы я говорил тебе, дорогому, "Вы"?
   Все это почти ничего не давало для понимания сути происходящего, и я решил сконцентрироваться на частностях, и это было правильное решение! Я, наконец-то, решил давно мучившую меня загадку -- зачем Кот к месту и не к месту употребляет это свое "дорогой". На самом деле, это было очевидно. "Дорогой" -- это "дор о гой", то есть в переводе с иврита "поколение или народ". То есть, это конечно же было не слово-паразит, а вопрос, обращенный к собеседнику, многократно повторяемый, главный для Иерусалимского Кота вопрос: "Чему ты принадлежишь -- своему поколению или своему народу? Чему ты лоялен -- времени или породе? В чем твое предназначение -- завоевать место во времени или территорию для своего племени?" Конечно, что еще могло интересовать Кота, принадлежащего Иерусалиму -- небольшому Городу с огромной историей, Городу, пренебрегшему своей длиной и шириной ради высоты и глубины, и привольно, по-хозяйски, раскинувшемуся во времени.
   Находившаяся вместе с ними в гостевой Ехида или Ехида, спросила Кота, где его можно почитать. То есть, она имела в виду, где можно прочитать его стихи -- это было совершенно ясно, но Кот в ответ понес такое, что мне стало не по себе:
   -- Почитать меня можно всюду. Я же не божественное создание, чтобы меня можно было почитать только в молельных домах.
   Но если не божественное, то чье?! Только не надо хвататься за сразу же подворачивающихся Воланда с Бегемотом. А Кот, словно нарочно, навязчиво направлял меня на этот, скорее всего ложный, путь. Он, растопырив когти, "бегемотствовал", сыпал куплетиками-эпиграммами:
   В сортире, дорогом, я замочил Бару.
   Как? Шампуром пробил в покатом лбу дыру.
   Мозги не вытекают из дыры -
   мозгов не много было у Бары.
   И тут я понял! Даже мне, человеку в Сети новому, было понятно, что Аллерген допустил грубое нарушение неписанного нетикета -- перешел на реальное имя. Ибо фамилия Мини была Бару. А ведь Кот в вопросах нетикета был демонстративно щепетилен, я успел это заметить, да он и сам это декларировал. Причем, Кот это сделал не просто так, ради красного словца, вернее ради рифмы. Он, наоборот, как бы для того, чтобы подчеркнуть, что называет фамилию совсем не ради рифмы, сделал к куплету специальную сноску: "Для расправы с садистом, дорогой Аллерген применил тот самый шампур, на котором маленький Миша Бару жарил котят (прим. ред.)". Зачем? Не только же для того, что бы подловить Миню на вываленном в Сеть, в припадке раздражения, детском воспоминании. Ради этого Кот не стал бы нарушать нетикет, а значит, он не мог иначе.
   Тайный смысл происходящего невозможно постичь, изучая нормальное течение, он открывается только в противоречиях и отклонениях. Я понял почти сразу. Бару -- вот ключевое слово!
   Аллерген выбрал Миню за фамилию. Только писать ее следовало иначе: Ба.ру или Бар.ру. Лучше латиницей: ba.ru или bar.ru. Еще нагляднее была бы смесь с ивритом, но право-налевое письмо с лево-направым лучше не смешивать, как не смешивают мясо с молоком, а лен с шерстью. И так все ясно, "ru" -это означает российский сектор мировой паутины, то есть в переводе с виртуального на реальный -- Россия. А точнее, ".ru" -- это виртуальная Россия, существующая лишь в воображении эмигрантов и поэтов. "Ба" -- на иврите "в". "Бар" -- "сын".
   Чем глубже я залезал в архивы гостевых, наблюдая его проявления, тем отчетливее становилось для меня, что фамилия соответствовала личности. Bar.ru был человеком с добротной устойчивой биографией, ярким представителем так и не созданной, да уже и забытой "новой общности" -- "советский народ". Из тех, что в детстве доказывали дворовой компании, что они не второсортны и получали статус "еврей, но хороший парень" -- дворовый аналог "почетного арийца". Накопленной инерции обычно хватает, чтобы, уже сменив дворовую кодлу на интеллигентное окружение, продолжать демонстрировать свою принадлежность к "хорошим еврейским парням", к России в целом и отстраняться от всего еврейского, лежащего за бытовым набором из анекдотов, фаршированной рыбы и гордости за Эйнштейна. Мне это было понятно -- когда-то я и сам останавливался на этих станциях.
   Bar.ru любил равенство, братство, писал хайку на русском языке и химичил в подмосковном НИИ. На упоминания о своем еврействе, bar.ru реагировал, желая продемонстрировать отсутствие у себя национальных комплексов. Минина ассимиляция достигла стадии ноздреватого растворяющегося сахара -- он уже дотаял до фазы "своего еврея" и был мне симпатичен честной причастностью к русской культуре. Ясно, что мимо еврея с фамилией "Сын виртуальной России", Иерусалимский Кот пройти не мог.
   Аллерген стебался и явно мнил себя мастером иглоукалывания и знатоком анатомии комплексов. Миня давал аллергическую реакцию. Если до сих пор у меня еще было небольшое сомнение, что могло произойти какое-то дурацкое совпадение, и превращение Аллергена в Иерусалимского Кота просто случайно совпало с решением (C) подписывать какие-то свои записи именем своего кота, то теперь это сомнение развеялось.
   Я слишком хорошо успел изучить вкусы и предпочтения (C). Они почти никого не любили: необразованный люд -- за примитивность и заданность понятий, узкопрофессиональных технарей -- за ограниченность кругозора, чистых гуманитариев -- за дряблость логики. И была лишь маленькая группка, к которой они относились с симпатией, считали солью земли, людьми своего круга и своими потенциальными читателями. И это были именно такие люди, как завлаб академического института М. Бару ака Миня, автор иронических стихов, приятный в общении, доброжелательный и остроумный человек.
   (C), в принципе, не могли обращаться с Миней подобным образом. Так мог и должен был вести себя с Bar.ru только Иерусалимский Кот ака Аллерген.
   Кот
   Теперь я хожу по бесконечному, петляющему, почти невидимому забору, торчащему из бездонной пропасти. За мной, кажется, еще никто не гонится. И навстречу не идет. Я могу осторожно нащупать лапой то единственное место, куда должен ступить. Но меня уже лишили права на ошибку. У меня, дорогого, отняли свободу маневра. Возможность выбора свели к бинарной -- сорваться в пропасть, или -- лапу в заданные координаты. А эти звуки сзади -- это пока еще не погоня. Это громыхает на стыках досок мое предназначение, не отступающее от меня ни на шаг, словно привязанная к хвосту консервная банка, без наклейки, но не пустая. И как мне узнать ее содержимое, если нет у меня консервного ножа и не будет. А даже если и будет, все равно я не умею и не научусь им пользоваться. Да и не будет меня никто ничему учить. Моя учеба -это бесконечные консервные банки без наклеек, которые летят в меня, и от которых нельзя уворачиваться. Мои знания обширны, но понимание ничтожно. Суть скрыта за непроницаемой тусклой жестяной оболочкой, слишком прочной для моих когтей и слишком тонкой, чтобы не изводить меня ощущением ее доступности. Даже консервный нож полумесяца, за ночь вскрывающий весь небосвод, не поможет мне.
   Я сменил Хозяина. Аватары мне все еще хозяева, но уже не в смысле владельцы, а просто гостеприимные хозяева пребывающего в их доме дорогого гостя. Не очень, кстати, гостеприимные -- молоко как не подогревалось, так и продолжает наливаться прямо из холодильника, но меня это теперь бесит, только пока я его пью.
   Мой новый Хозяин не спешит проявляться. И мне не помогает знание, что мой хозяин Иерусалим. Потому что Хозяин присутствует незримо, и от этого во мне копится страх. Он не играет со мной, не дергает перед носом фантик, не прогоняет с любимого кресла. Он наблюдает. Теперь мне ясно, что привычная реальность треснула. Но что проникает через эту трещину, где оно, когда начнет осуществлять таящуюся за кадром угрозу,-- можно только пытаться угадать. Несу сам себе какую-то чушь. Любая мышь сформулировала бы эту мысль короче и понятнее. И это хорошо, это значит, что я не тварь дрожащая и ее терминологией по-прежнему не владею. И кому это угроза? Мне? Нет. Наверное, нет. Угрозу я ощущаю скорее, как приказ к действию, существующий еще в несформулированном виде. Угрозу я должен буду воплощать. Потому что должен буду служить. Как пес, ага. Черта с два.
   Какая разница, кто хозяин -- вертикал или Город! Главное правильно выстраивать отношения. Не прогибаться, держаться органичных для своей дорогой натуры принципов. На первом этапе -- не уступать ни духа, ни даже последней буковки из своих неотъемлемых прав, дорогих. Ни запятой! Хозяин рано или поздно зовет своего кота. Когда Город позовет меня в первый раз, я, дорогой, просто не отзовусь. Первому вертикалу в райском саду подарили право давать всему названия. А у меня врожденное право не отзываться на любые названия, если они мне не нравятся, или если я, дорогой, просто не в духе. И уж тем более не позволю обозвать себя еще какой-нибудь дурацкой кличкой, предполагающей заведомо ироническое отношение. Ну и что, что я вскормлен на твоих помойках, дорогой Город!
   Я начинаю растворяться. Нет, сам-то я тут, куда я денусь. Но я словно утекаю сам из себя, полная и абсолютная моя принадлежность себе, дорогому, уже не так очевидна... совсем не очевидна. Я словно бы из независимой единицы дорогой жизни превратился в зависимую и не единицу. В зависимую и, главное, готовую к зависимости (от обстоятельств? от хозяйского окрика?). Мне это не нравится. Ох, не нравится мне это. Мне это очень не по душе. Я вообще не желаю с этим мирно уживаться. Я буду сопротивляться. Я же не зрение, в самом деле, чтобы двоиться. Или я здесь и сейчас, или тогда уж давайте договариваться. Кроме того, мне неясно какой именно частью Красного Льва мне предстоит стать. То есть, мордой, конечно, что за идиотские мысли.
   Потому что если не мордой, то зачем мне шомполом забивать в мозги информацию в человеческом формате. Мать моя кошка! А что, если все не так? Если вся эта инфа не для меня, если она просто через меня прокачивается? Ну да, потому-то я, дорогой, ни хрена и не понимаю. Но это же дело сфинкса -быть модемом между вертикалами и кошачьими. Что такое модем? Ну наконец-то! Хоть это я понимаю что такое.
   Что я знаю про сфинксов? О, это... Это... Это -- нечто. А что это? Средоточие. Коточеловек. Высший смысл. Черт его знает -- что это такое. Все началось с Адама. Шуры-муры, райский сад, искушение натурой, Евин взгляд и Евин зад. Безобразная сцена изгнания. Гонят тебя? Огрызнись и уйди. Нет же: "Прости, не прогоняй, я больше не буду". Цепляется за что ни попадя, ангельские пух и перья, как при погроме. И тогда изгнать Адама и Еву было приказано Льву. И Лев погнал их, и Ева была уже за оградой сада, но Адам вцепился в ворота, и Лев смахнул его лапой, но случайно вырвал ребро -- то самое, лишнее, оставшееся непарным после создания Евы. И тогда подполз к нему уже безногий Змей и шепнул Льву: "Это твоя доля, львиная. Жри!" И Лев сожрал теплый кусок человечины, хрустнул сахарным ребрышком. И тут же настиг его Гнев: "Ты посмел съесть ЭТО ребро?" "Умрррм." "Так знай же, что и оно съело тебя. Сам себя наказал ты, бывший Лев! Сфинкс! То, что в тебе -теперь половина тебя. И не будет тебе пары, потому что ты сам -- пара. Пошел вон!" Так слились воедино человек и кот. Так появился Первый Сфинкс. Так состоялось второе изгнание из Рая.
   Первый Сфинкс, через много лет, успокоился, обняв лапами Краеугольный Камень. Имя ему стало Иерушалаим. Хвост его -- Кедрон, грива его -масличные деревья, спина его -- Храмовая гора. Потом он угас и передал имя и пост Ицхаку. Он уже тоже дряхл и дремлет. Покой его лучше не нарушать...
   Нет, нет, нет! Только мордой. Ну, в крайнем случае, правой передней лапой. Ударной, когтистой. Если это так происходит. Потому что, как это происходит, я как раз не знаю. Потому что, как это... "Пока не требует... бла-бла... к священной жертве... бла-бла..." Правильная мысль. Пока не требует к священной жертве -- пусть не доебывается. Я намерен строить отношения с Городом на принципах взаимного уважения. Я его Кот, а не раб. Просто пока я иду по этому забору, раз уж все так сложилось, но я конечно же научусь на нем сидеть, лежать и наблюдать сверху за городской суетой. Вертикалы нынче засуетились. Ясно, идут Дни Трепета, они в разгаре, вертикалы начали думать о софте.