Мама Кевина, Дженни Чан, поразила меня своей открытостью и добротой. Она расспрашивала меня о моей семье и сказала, что считает меня очень смелой, раз я решилась уехать от своих родных так далеко. Она разукрашивала тарелки и очень злилась, когда Торранс разбивал их. Если бы Кевину пришлось уехать, она бы очень испугалась. Ей было жаль Торранса, и она поспешила сказать об этом. Отец Кевина тоже был исключительно приятным человеком, однако показался мне каким-то отрешенным. Я понимала, в чем причина. Он все время спешил. За то время, что я провела у них, ресторан посетило около двухсот человек. Сюда заходили и семейства, где все были светловолосыми и чрезвычайно похожими друг на друга (у всех мечтательные улыбки на лицах, все одеты в футболки и джинсы, а на ногах – сандалии), и большие еврейские семейства, которые прибывали в ресторан сразу после службы в синагоге.
   – Я думала, что евреи не едят свинину, – шепнула я Кевину, когда ему удалось освободиться. Но как только он положил трубку, телефон зазвонил снова.
   – Они едят только китайскую свинину, – объяснил он. Позже я узнала, что все слова Кевина надо воспринимать как шутку.
   На третью ночь моего пребывания в Калифорнии я все еще помнила звук крышек на передвигаемых кастрюлях. Кевин про водил меня до моей машины, а потом убедился, что я выехала правильно. Было уже десять часов, когда я подъехала к дому. Миссис Дезмонд сидела на крыльце.
   – Ты поздно освободилась, – тихо заметила она.
   – Один очень приятный мальчик из группы пригласил меня в ресторан, который принадлежит его семье. Я ужинала с ними. Обычно я ни при каких обстоятельствах не пошла бы с чужими людьми, но на этот раз я была спокойна.
   – Люди здесь очень открытые, – подтвердила она. – И добрые. В этом Калифорния напоминает мне дом.
   – Это хорошо, – сказала я, присаживаясь на ступеньки.
   – Как ты себя чувствуешь, Ронни? Привыкаешь?
   – Еще рано говорить. Сразу столько всего произошло. Занятия. Океан. Китайская еда. Когда я позвонила маме, она сказала, что у меня голос, как у сомнамбулы. Так и есть, миссис Дезмонд. Я могла бы проспать двенадцать часов подряд, но как можно спать, когда вокруг такая красота? Здесь не воздух, а крем!
   – Хочешь чаю? – спросила меня леди. – Я могла бы принести тебе печенья. Ты выглядишь очень уставшей.
   – Думаю, что не смогла бы проглотить даже кусочка, – я показала в сторону коробок с едой, на которых был изображен красный дракон. – Я выпила бы травяного чаю. Как говорит мой папа, я слишком бурно провела время. В таком настроении бывает мой брат накануне Рождества. Здесь все по-другому. Я еще никогда не была в большом городе. Нет, я ездила в Кейп-Код и в Солт-Лейк, но только ненадолго – в гости к друзьям и ли по делам...
   – Я сделаю ромашковый чай, – поднялась миссис Дезмонд. – Поможет тебе расслабиться и уснуть.
   Меня словно укололи. Я вспомнила, что мама всегда заваривала нам ромашковый чай, когда я была еще маленькой. Миссис Дезмонд, должно быть, заметила выражение моего лица.
   – Ты скучаешь по дому, Ронни? Я кивнула.
   – Хочешь укутаться шалью? У меня их целая дюжина. Я всегда кутаюсь в шаль, когда на улице темнеет. Мне нравится наблюдать, как меняется цвет воды, когда солнце исчезает за горизонтом.
   Миссис Дезмонд вытащила из большой сумки, стоявшей на крыльце, теплый платок, и я накрыла им колени. Она отправилась делать чай, но к тому времени, когда она вернулась, я задремала. Встряхнувшись, я похлопала в ладоши, чтобы взбодриться.
   – Иди сюда, посиди на стуле, – предложила она.
   – Я привыкла сидеть на полу. Мой отец говорит, что я не рождена для жизни в доме.
   – Тогда укутайся и прислонись к моему креслу, – добрым голосом произнесла миссис Дезмонд. – У меня у самой дочки, и мне очень неловко наблюдать, как бедный уставший ребенок лежит прямо на сыром полу.
   Мимо нас прошла пара. Они держались за руки. Наверное, шли к океану. В Калифорнии почти не спали. Большинство людей здесь отличалось какой-то необыкновенной красотой. Я сравнивала их с газелями или с какими-то экзотическими животными. Люди двигались с особой грацией. Я называла их «хомо калифорниус». У них были самые длинные ноги и самые изящные шеи.
   – Они все такие? – спросила я.
   – У меня складывается такое впечатление, – проговорила миссис Дезмонд. – Ронни, я хотела спросить тебя: почему ты приехала сюда?
   Я напряглась.
   – Хочу найти работу в Сан-Диего. А в Ла-Хойе я буду учиться на ассистента врача «скорой помощи». Я же вам говорила. Я приехала сюда учиться.
   – Зачем тебе эта работа? – поинтересовалась миссис Дезмонд.
   – Я хочу со временем стать врачом, и это хорошее начало.
   – Мне эта работа кажется очень ответственной и тяжелой, – заметила она.
   – Нет, если ты помогаешь спасать жизни людей, – возразила.
   – Врачи прибыли, когда мой муж умер, – поделилась со мной миссис Дезмонд. – Было уже слишком поздно. Он умер от инфаркта.
   – Как это грустно!
   – Не совсем, – печально улыбнулась она. – Конечно, это было очень грустно. Но можно сказать, что я переехала сюда не «с тем» парнем, хотя и знала, что это не «тот» парень, еще сорок лет назад, когда выходила за него замуж. Мои дети все еще живут в Брисбане. Я надеюсь однажды собраться и продать это место, а потом переехать к ним. Я считала, что влюблена. Он был американским летчиком. Я была – как это сказать? – старой девой. Ты не поверишь, но я работала гувернанткой. У нас родились три прекрасные девочки, но потом, когда он Вышел на пенсию и решил переехать сюда, многое изменилось. Нас осталось двое. Это было пятнадцать лет назад. Он умер на третий год. Я езжу домой на Рождество и на лето, которое здесь считается зимой. Поэтому я и пускаю жильцов, а не потому, что нуждаюсь в деньгах. Мне нужен человек, который будет присматривать за домом, пока меня здесь не будет.
   – Кто тут жил до меня?
   – Молодая девушка. Не такая юная, как ты. Она работала медсестрой. Ушла из семьи. Ее брак оказался не столь удачным, как она предполагала. Очень хорошая девушка. Филиппинка. В конце концов она снова вышла замуж. Жила здесь три года. Она составляла мне хорошую компанию. Здорово играла в карты. Ты умеешь играть?
   – В шахматы.
   – Тогда сыграем партию.
   – С удовольствием. Я играла с папой.
   Миссис Дезмонд замолчала на несколько минут. Затем она сказала:
   – Ты найдешь здесь то, что я думаю, Ронни. Не всем это по душе. Но я чувствую, что тебе все удастся. Я хотела бы все-таки спросить: почему ты здесь? Какая причина привела тебя в Калифорнию? Кроме учебы?
   – Никакой особой причины нет, – пробормотала я.
   – Я подумала, что ты начинаешь новую жизнь. Люди приезжают в Калифорнию именно с этой целью. Ты рассказала о своих младших сестрах. Я не хочу показаться навязчивой, но смерть двух сестер...
   – Это был несчастный случай.
   – Авария?
   Я вздохнула.
   – Их убили, миссис Дезмонд.
   – В Юте. Их убил мужчина с вилами.
   – Нет, он убил их серпом. Вы об этом читали.
   – Давно, мне кажется, что довольно давно. Конечно, я помню. У тебя очень необычное имя. Я всегда живо интересуюсь новостями, особенно если речь идет о страшных случаях. Пусть это тебя не шокирует. Меня волнует античеловеческая природа некоторых поступков, совершаемых людьми. Меня поражает, на что оказываются способны люди по отношению к другим. Но ты еще недостаточно взрослая, чтобы учиться в колледже.
   – Я закончила школу. Мне семнадцать, почти восемнадцать, миссис.
   Я подумала, что ей будет спокойнее, если я скажу, что мне почти восемнадцать, поэтому я так и сделала. Позже она все узнала, разумеется.
   – Прошу вас, не рассказывайте никому о том, что узнали. Я хочу делать свою работу и жить, не привлекая к себе внимания.
   – Я понимаю, почему тебе требовалось уехать подальше от места трагедии, – сказала она, но в ее голосе не было досужего любопытства. – Мне жаль, Ронни. Может, эта трагедия в конечном счете повлияла на выбор твоей профессии? Спасать других, хотя твоих сестер и не удалось спасти.
   – Спасибо, миссис Дезмонд. Я не знаю, что ответить. Возможно, вы и правы. Я не против того, чтобы вы были в курсе. Но я не могу обсуждать это, честно говоря.
   – Хорошо, Ронни. Дом заснет, как только я прослежу за тем, чтобы все корабли зашли в гавань.
   Она имела в виду, что проследит за тем, чтобы свет был вы ключей, а двери заперты. Миссис Дезмонд махнула рукой, и слов но легкая волна воздуха пробежала. Она сказала, что возьмет чашки и чайник.
   Но миссис Дезмонд ничего не сказала о том, что Скотт Эрли живет в Сан-Диего. Не обмолвилась она об этом хотя бы одним словом и потом. Однако она все знала.

Глава шестнадцатая

   В субботу я уехала в Сан-Диего. Пробираясь в потоке машин, я все время вспоминала Серену. Повороты, развороты, снова повороты. Я купила за доллар телефонную книгу, пошла в зоопарк и присела там за стол. Это был самый красивый зоопарк, который мне только доводилось видеть. Я пила лимонад и заворожено наблюдала за великолепным представлением. Две девушки, наверное балерины, в зеленых трико, с вымазанными зеленой краской лицами, облаченные в наряд из зеленых листьев, делающий их похожими на виноградные лозы, ходили на ходулях, тоже увитых листвой. Девушки возвышались над зрителями на двенадцать или пятнадцать футов и двигались, как жирафы. Они вышагивали среди детей, которые не знали, как реагировать на зрелище: с восторгом или с ужасом, – а потом отходили к деревьям, превращаясь в часть кроны. Я следила за их перемещением в течение часа, представляя, каких тренировок стоила им эта грация. Затем я отстояла очередь, чтобы увидеть панд, среди которых был годовалый детеныш, единственный в Соединенных Штатах.
   В конце концов, не в силах откладывать больше решение своего вопроса, я присела с телефонным справочником и начала искать адрес.
   Стоило мне дойти до буквы «э», как меня бросило в пот. Ну вот я его и нашла. Монитор-стрит – именно такой адрес значился на конверте с письмом, которое получила мама. Потом я решила, что мне стоит поискать и их церковь. Зная, что они были усердными прихожанами, я представляла, что они сразу же отправятся в церковь, как алкоголики в любом городе тут же мчатся на поиски «Анонимных алкоголиков» в надежде обрести поддержку. Кроме того, соседям Скотта Эрли должны были сообщить, какое злодеяние он совершил. Вполне естественно, что при подобных обстоятельствах они будут искать дорогу в храм. Эрли были лютеранами, поэтому я искала лютеранскую церковь, расположенную на Монитор-стрит. Я не нашла еще своей церкви, и вот, пожалуйста, искала церковь, куда предположительно ходила семья Скотта Эрли.
   Но в Сан-Диего оказалось около пятидесяти лютеранских храмов, и пять из них находились в районе Монитор-стрит. Сколько времени мне понадобится, чтобы обойти их? Семестр? Или целая жизнь?
   Я решила положиться на судьбу и отправилась на десятичасовую службу в лютеранскую церковь святого Джеймса, в двух кварталах от того места, где жили Скотт Эрли и его жена. Я медленно проехала мимо их дома – большого розового здания. На каждом этаже располагалось по две квартиры. Пока я вела наблюдение, никто не выходил из здания.
   Мне никогда не приходилось бывать в лютеранском храме. Он был гигантских размеров. Звучали незнакомые гимны. Я заняла место сзади, повторяя все за окружающими: вставала вместе со всеми и садилась на место, когда садились остальные. Было так странно слышать, что никто не цитирует Библию короля Джеймса. Мне казалось, что Библия без староанглийских обращений звучит неверно. Воду и хлеб, которые передавали, я тоже приняла, следя за тем, как это делают другие. Уже собираясь уходить, я увидела его: он нес крошечного, завернутого в покрывало ребенка и посмотрел мне прямо в глаза, но как бы сквозь меня. Он был красивым высоким мужчиной с открытым лицом, и мало что в нем напоминало то несчастное мятущееся существо, которое кричало и извивалось от боли во дворе моего дома. Он был похож на фермера – такой же загорелый и мускулистый. Я и не ждала, что он узнает меня, потому что была уверена, что он смотрит новости с такой же неохотой, как и я. Кроме того, прошло много лет. Однако знакомый металлический привкус во рту напомнил мне о том самом дне, и я ощутила, как меня прошиб холодный пот. Я не могла дышать. Мне хотелось броситься к сиденью, мимо которого я проходила, и спрятаться под ним. Затем я увидела ее. Она выглядела восхитительно. Келли. Я никогда не видала ее воочию. Она была маленькой светловолосой женщиной с короткой стрижкой. Келли подошла и взяла Скотта Эрли за руку. Вокруг них было много пожилых дам, они ласково обращались к ребенку. Но я не видела малышку – выглядывал только пушистый хвостик ее волос. Келли тоже посмотрела на меня, когда проходила мимо. Должно быть, она видела меня по телевизору или помнила по тому заседанию суда, которое состоялось много лет назад. Однако тогда я была на три дюйма ниже и на двадцать футов худее. Но я была тем, кем была. Наверное, это как если бы я увидела священника снимающимся в кино. Если видишь человека в непривычном для него окружении, его очень трудно узнать.
   Я наблюдала за Келли, как зачарованная. Она повесила объявление на стенд при входе в храм. Стенд был украшен цветами. В объявлении говорилось:
   «Джульетте требуется няня: дневная няня на четыре дня в неделю. Иногда понадобится работать в выходные. Девочке, замечательной и красивой малышке, семь недель. Маме необходимо на работу, ее ждут ученики. Отец учится на библиотекаря. Хорошая плата для человека, удовлетворяющего требованиям. Десять выходных. Гибкий график работы. С собой иметь рекомендательные письма. Звоните: 672-3333».
   Я сорвала объявление. Мимо меня проходили прихожане, приветствуя пастора.
   Подождав, пока все ушли, я посмотрела на объявление, сложила его и положила в карман.
   По дороге домой я купила небольшой пробковый стенд и приколола к нему объявление. Рядом я поместила фото своего класса. Следующие три ночи я пыталась отключить свое сознание: я училась и училась. Однако в конце концов моя память впечатала мне в голову номер телефона Скотта Эрли.

Глава семнадцатая

   Я и подумать не могла, что мои волосы значат так много, пока однажды вечером не отправилась после занятий в салон, где попросила обрезать мне волосы и перекрасить их в каштановый цвет. Каждый раз, когда до моего слуха доносился скрежет ножниц, я вжималась в кресло, чтобы не закричать. Волосы были неотъемлемой частью меня – романтического образа Ронни, девушки-леди. Когда мои волосы прядь за прядью падали ни пол, у меня возникло ощущение, будто с меня заживо сдирают кожу. Мама лишь изредка подстригала концы моих волос, но вот уже десять лет их не касалась рука парикмахера. Я ухаживала за ними, как за редкостным деревом. Высушивая волосы феном, я опускала голову и накручивала пряди указательным пальцем, иногда в течение пятнадцати, а то и двадцати минут. К концу средней школы волосы у меня спадали до пояса. Когда я играла или была занята чем-то по дому, то связывала их в пучок или заплетала в тугую косу, но когда распускала, мои волосы становились предметом восхищения. Как говорится в Библии, волосы были венчающей меня короной, моей славой. Я помню, как еще несколько лет назад стояла перед зеркалом в одном белье и любовалась своими волосами, которые тяжелой волной спускались по спине. Я думала, что они красивее, чем у Линдсей Лохен, хотя попа у меня раза в два больше, чем у этой актрисы.
   Мастер была очень осторожна. Она связала пряди и уложила их в пакет, чтобы отправить в благотворительную организацию «Ради любви», где делали парики для детей, больных раком. Когда я увидела в ее руках свои локоны цвета осенней листвы, мне показалось, что меня ранили (хотя это было до того, как я увидела раненого человека). Я не могла заставить себя взглянуть в зеркало, когда она накладывала краску и отделяла фольгой пряди для мелирования, и прикрыла глаза. Парикмахер бодро поинтересовалась:
   – Как вам это нравится?
   Я открыла один глаз. Присмотрелась. Я не знала, что сказать. Передо мной была молодая женщина приятной наружности, но и ее не знала.
   – Обычно мы делаем как раз наоборот. Я еще ни разу не встречала рыжеволосую девушку, которой хотелось бы перекраситься в каштановый цвет. Однажды ко мне пришла натуральная платиновая блондинка. Она хотела рыжий, – заметила женщина.
   Мастер оказалась профессионалом. Она сделала ступенчатую стрижку, которая открывала мое лицо, подрезала волосы у висков. Если учесть, какие у меня были кудрявые волосы, могло получиться гораздо хуже. Я боялась, что стану похожа на девушку в клоунском парике. Стрижка была очень модной, не в стиле «кантри». Мои глаза вдруг засияли с новой силой, а подбородок красиво очертился. Цвет не выглядел искусственным. Я вписывалась в образ «городской куколки». Все было натурально и роскошно. Больше никто бы не сказал, что я просто «девчонка из соседнего дома». Моя голова словно готова была взлететь в воздух, казалось, будто все эти годы я таскала на себе непомерный груз.
   – Это великолепно, – восторженно произнесла я.
   У самой дамы волосы были цвета воронова крыла с лиловой прядью.
   – Теперь мне будет легко ухаживать за волосами. Я должна следить за ними из-за работы. Так что все будет проще...
   Я не могла дождаться, когда вручу мастеру сорок баксов и выберусь из салона.
   – Здесь двадцать дюймов! – обратилась она ко мне. – У нас еще не было таких щедрых пожертвований.
   Меня согревала мысль о том, что я помогу детям. Я снова понесла утрату по вине Скотта Эрли. Он с таким же успехом мог остричь меня сам.
   После занятий я позвонила Келли и представилась:
   – Здравствуйте, меня зовут Рейчел Байрд. Это ваше объявление я видела?
   Я тщательно выбирала имя. Рейчел перекликалось с Рахиль, а Рахиль в Библии оплакивала своих детей. Келли спросила меня, могу ли я с ней встретиться прямо сейчас и захватить с собой рекомендательное письмо.
   – У меня нет ни резюме, ни рекомендательных писем, – сказала я. – У меня нет принтера. Родители пообещали мне выслать его, когда подберут что-то подходящее по цене. Я учусь на ассистента врача «скорой помощи». Я могу привезти вам рекомендательные письма, но позже. Много рекомендательных писем. Когда мне было двенадцать, я часто приходила в родильный дом и помогала возиться с детьми. Когда родился младший брат, я фактически полностью взяла на себя заботу о нем, потому что мама была тогда очень больна.
   Я запаниковала. Мысль о том, чтобы запастись рекомендательными письмами, не приходила мне в голову. На что я могла рассчитывать? Сможет ли Клэр выслать мне рекомендацию, но так, чтобы на ней не значился код Юты? И согласится ли она написать ее для Рейчел Байрд? И захочет ли она послать ее жене Скотта Эрли? Нет-нет, она вышлет ее мне. Я могла бы сказать, что собираюсь использовать ее рекомендательное письмо для нескольких анкет. Я могла бы перепечатать его на принтере в школе. Но кого бы еще вспомнить из тех, кто не жил в Юте? Тетя Джил из Колорадо? Или тетя Джульетта из Чикаго? А родственники в счет? Не вызовет ли у Келли подозрение «география» людей, рекомендующих меня для работы? Нет. Это смешно. Здесь ведь Калифорния. Калифорния на западе. Но все равно оставалось решить вопрос с именем. Я могла бы удалить его из файлов. Главное – спокойствие. Я должна соответствовать образу Рейчел, девушки с каштановыми волосами.
   Спустя час я уже парковалась перед большим зданием, выкрашенным в розовый цвет.
   Келли и я обменялись рукопожатиями. Она тут же приступила к делу:
   – Ассистент врача на «скорой помощи». Значит, вы должны иметь представление об уходе за младенцами.
   – Да, конечно, – сказала я. – Как и все, кто помогает в родильных отделениях. Я знаю основы профессионального ухода за детьми младенческого возраста. Кроме того, у меня был большой опыт дома.
   Я знала, что нам предстоит снова изучать эти темы на занятиях. Я посмотрела расписание заранее.
   – У вас такой большой опыт, – заметила Келли.
   Она говорила тихим голосом, и, хотя он звучал уверенно, в нем слышались детские нотки. Она была очень симпатичной, но выглядела намного старше, чем когда была в церкви. Под глазами у нее залегли тени, скрытые неумелым макияжем. Она была слишком худой, а лицо, наоборот, казалось опухшим.
   – Да, – ответила я. – Пожалуй, нет ничего такого, чего бы я не знала о здоровом ребенке. Даже кризисная ситуация не вызовет у меня паники.
   Мы как раз начинали изучать особенности работы с такими маленькими пациентами. У них все органы были крошечными, а голова довольно большой и тяжелой, поэтому чрезвычайно важно было не навредить им чрезмерным усердием.
   – Хочешь посмотреть на Джульетту? – спросила меня Келли. – Жаль, что ты не можешь познакомиться с моим мужем, он сейчас на занятиях. Мы переехали сюда пару месяцев назад, еще до того как родилась Джульетта.
   – Мою тетю тоже зовут Джульеттой, – вымолвила я.
   – Разве это не самое прекрасное имя на свете? Но в нем столько печали. Когда вспоминаешь о четырнадцатилетней шекспировской Джульетте, сердце сжимается от горя. Имя выбрал Скотт. Сначала я возражала: мне показалось, что имя с такой историей будет приносить неудачу. Но теперь я рада, что он настоял. А вот и она, моя девочка!
   У меня пошли по спине мурашки. Келли говорила именно то, что я думала об имени своей тети.
   Джульетта оказалась очаровательным ребенком. Самым красивым из всех, кого мне доводилось видеть. Ресницы у нее были такими длинными, как мои розовые ноготки. У малышки были густые волосы, по цвету похожие на гриву Джейд, – что-то среднее между легкими оттенками каштана и русым, а кожа напоминала персик. Я чуть не сказала, что она очень похожа на мою маленькую сестру Беки, когда та была такого же возраста.
   Но, честно говоря, я уже не помнила, какой была новорожденная Беки.
   – Она – нечто! – воскликнула я.
   Я переняла это выражение от миссис Дезмонд. Та употребляла его по отношению ко всему – от шоколадного печенья до телепрограмм.
   – Она очень красивая, правда? Мы никогда не думали, что нам будет даровано такое счастье. Мой муж был болен... он был очень болен. Он провел в больнице почти пять лет.
   Ничего подобного, хотелось возразить мне. Он провел там только четыре года. Если быть точным, то три года и одиннадцать месяцев.
   – Ему сейчас лучше? – выдавила я из себя.
   – Значительно лучше. Он в полном порядке. И он не знает причины своей болезни.
   Келли склонилась над Джульеттой. Она поправила подушку, и я заметила, что сделала это так, как нас учили на занятиях, когда мы проходили тему ухода за людьми с травмой позвоночника. Она продолжила:
   – Я не знаю, как объяснить это получше. У Скотта было душевное расстройство. Но не пугайся, с ним сейчас все в порядке. Он не опасен. Он совершил нечто невообразимое, когда был болен. Скотт этого даже не помнит, но, когда к нему приходит осознание того, что он совершил, он очень страдает. У него была тяга к суициду. Это продолжалось несколько месяцев. Не волнуйся. Сейчас бы ты этого ни за что не сказала. Он прекрасный отец и просто обожает Джульетту. Мой муж учится на библиотекаря. До того как заболеть, он выучился на фармацевта. Это было ужасно. Он страшно задел чувства одной семьи.
   Я хотела ее ударить.
   Я хотела ее обнять.
   Задел чувства семьи? В горле у меня пересохло от волнения.
   Но, с другой стороны, чего я ждала от этой женщины? Чтобы она сказала потенциальной няне своего ребенка, что ее муж зарезал двух детей? А теперь все в порядке, потому что он принимает лекарства, и вообще вы не будете часто видеться?
   Если бы она сказала правду о Скотте Эрли, нашелся бы хоть один человек, кроме меня, кто отважился бы переступить порог их дома? Кто согласился бы остаться в этой на вид обычной квартире – чистой, не заставленной мебелью, украшенной лишь несколькими тщательно подобранными фотографиями? Не сбежали бы все узнавшие страшную правду кандидаты, как вспугнутые олени? Я понимала, что у Келли тоже была своя цель. Мне требовалось немного времени на размышление, чтобы понять, смогу ли я придерживаться своего непродуманного плана. Келли верила, что она уже достигла конца пути. Прощение, которое ей даровали мои родители, и переезд на новое место должны были стать опорой на их новом пути.
   Но я не могла понять, как она может находиться с этим человеком. Если бы, родив ребенка, она оставила Скотта Эрли, я сумела бы найти этому рациональное объяснение. Возможно, она помнила его мальчиком, которого любила. Родив ребенка, она получила от этой любви все. Но она продолжала жить с ним, хотя знала, что теперь это не тот мальчик, которого она любила, а человек, совершивший страшное злодеяние. Теперь я понимала, почему мама считала Келли порядочной женщиной. Она I напоминала мне тех женщин, которые продолжали твердить о любви к своим мужьям, даже после того как те обманывали их, проигрывали деньги семьи в карты, сбивали их с пути истинной веры. Что это – похоть? Какая-то извращенная преданность? Даже Господь посчитал бы бесчестием выполнять клятвы, данные такому человеку.