Солнце ушло за горизонт, когда Тартауриль остановился, чтобы осмотреть рану. Она не была серьезной, в какой-то мере ему повезло. Стрела угодила в поясницу, наконечник едва прошел сквозь кожу широкого ремня. Из оружия у Тартауриля оставался длинный охотничий нож. Перворожденный еще раз поблагодарил Эру за то, что не внял уговорам Ори и надел кольчугу. Будь на нем лишних двадцать фунтов веса — и неизвестно, чем бы кончился сумасшедший полет-бег по ненадежным ветвям.
   «Просто царапина, — думал Тартауриль. — Острие, конечно, отравлено, но я сумею справиться с ядом». Однако осмотрев стрелу, он помрачнел. Что-то необычное чувствовалось в ржавом металле наконечника. Слишком старым было полусгнившее древко, оперение из неведомой птицы выцвело. Странные знаки, которые он вначале принял за грязь, теснились на поверхности стрелы. Эльф сделал на ране несколько надрезов, надеясь, что вместе с кровью выйдет и яд. «Но на стреле не яд. Похоже, ее заклинания не слишком быстро действуют. Если бы я точно знал, какие из них поразили меня, тогда ничего страшного…» — думал Тартауриль, возобновляя свой бег на восток. Он не сумел пробежать и лиги, когда холодная боль запульсировала в боку, расползаясь по телу, подкрадываясь к сердцу. Эльф снова остановился, снял пояс. На пояснице расползлось кроваво-синюшное пятно размером с кулак. Стиснув зубы, он снова попытался бежать, но уже через несколько шагов остановился. Боль скрутила его, заставила упасть на колени. На какое-то мгновение Тартауриль потерял сознание. Когда очнулся, весь в холодном поту, но с ужасом вспомнил, что увидел в темно-красном провале полусна-полуяви.
   Собрав всю волю в кулак, Тартауриль побежал. Ему удалось преодолеть целую милю, прежде чем он вновь свалился в траву. Грудь тяжело вздымалась, глаза невидяще смотрели в затянутое дымкой небо. Немеющими руками он вытащил нож. Перевернулся на живот и изогнулся, вставляя оружие лезвием вверх, прямо под тело.
   — Именем Балина, государя Мории! — сказал нолдор второй и последний раз в жизни.
   Уголки губ дрогнули — ни один эльф не умирал с именем гномьего владыки на устах. Тартауриль резко опустился, обхватывая руками весь мир. Тело непроизвольно выгнулось, пытаясь избавиться от холодной стали. Какое-то время эльф прислушивался к зову, который уже успел поселиться в сознании. Улыбка заиграла на лице перворожденного, когда он почувствовал, что голос внутри теряет силу, удаляется и, неистово призывая к себе, затихает навсегда.
 
* * *
 
   — Упустили остроухого, — ярился здоровенный орк со знаком Багрового Ока на щите. — Хозяин всыплет каждому, он вас с потрохами съест!
   — Как его возьмешь? Выскочил прямо у меня перед носом, пошел махать мечом. Двоих моих ребят прикончил, одному пузо напрочь распахал, пришлось добить, — оправдывался низкорослый кривоногий орк, вооруженный луком.
   — Что, молодчики? Это вам не свиней потрошить! Обос.сь? — ревел высокий.
   — Гарр! Что кричишь? — послышался голос.
   Маленький орк, одетый в грязные лохмотья, с луком за спиной, выбирался из кустов. В руках он держал широкий пояс с серебряной пряжкой.
   — А где же сам эльф? Или ты его уже съел? — насмешливо закричал воин.
   — Арр, — прорычал маленький орк, и широкие ноздри его раздулись еще шире. — Хватит орать. Я следопыт и не привык, когда все вокруг орут, не умея тремя сотнями справиться с единственной лесной собакой. Вот эльфийский пояс, а на нем след от моей стрелы.
   — Отличный трофей. Хозяин Уругу сварит тебя и этот пояс в одном котле. Тогда он узнает, что мягче — твое вонючее мясо или свиная кожа!
   — Одной царапины от моей стрелы хватит, чтобы прикончить сотню таких, как ты. Гарр! — огрызнулся следопыт. — Это стрела с заклятием разво-площения. Сам великий вождь, что живет в большой крепости возле Огненной Горы, сковал ее. Я поцарапал эльфу шкуру. Скоро его дух, отделенный от тела, предстанет перед нашим хозяином и будет служить ему до конца времен.
   Орки притихли, услышав слова маленького собрата.
   — А теперь, вшивые собаки, идите и ищите дохлое тело без души. Арр! — зарычал следопыт. — Я чую, он где-то близко.

3.6

   Многим гномам Сили не нравился. Например, Фрар его здорово недолюбливал, да и не только Фрар. Даже Тори «зятька» на дух не переносил. Может, это происходило из-за того, что Сили был красив? Гном, которому еще и шестидесяти лет не исполнилось, и в самом деле отличался тонкими, благородными, даже, можно сказать, изысканными чертами лица. Карие, почти черные глаза всегда весело и открыто смотрели на собеседника, небольшая изящная бородка позволяла разглядеть яркий румянец на щеках. Тяжелая работа камнетеса никак не отразилась на его внешности, Сили и у точильного колеса оставался «царевичем-королевичем» гномьих сказок. Правда, он был лучшим стрелком в отряде и именно поэтому приглянулся Оину…
   Но несмотря на редкую красоту, Сили не злоупотреблял женским вниманием. Целый год он мучился, пытаясь разобраться в своих чувствах или забыться в работе. А потом, видя, как к его мечте зачастили сваты, решился. Так как Сили происходил из бедной семьи, сватами выступили его собственные отец и мать. Не зная, как себя держать, он, сорокалетний недоросль, то краснея, то обливаясь холодным потом, попросил руки и сердца прекрасной Сил-верлаг, очень серьезной и трудолюбивой девушки княжеской фамилии, двадцати лет от роду. Возраст Сили не был помехой — ведь именно в сорок лет гномы допускались к работе, утрачивали звание «подмастерье», становились пока еще не «мастерами», но «умельцами». Теперь они могли свободно распоряжаться плодами своего труда — а значит, могли и жениться. Но Сили был самым молодым среди толпы претендентов, и никто не воспринимал его всерьез.
   Женщины из гномьих родов и кланов должны были выходить замуж как можно раньше, потому что могли рожать детей лишь до определенного возраста. После достижения пятидесяти-шестидесяти лет женщина уже не могла забеременеть и родить. Поэтому женами гномов-мужчин они становились очень рано, в шестнадцать-семнадцать лет. Каждая женщина к двадцати годам должна была иметь семью. Если этого не происходило, ее выдавали замуж насильно. Конечно, гномы не раз задумывались, как скомпенсировать такое неравноправие. Древний обычай, который так и назывался: «Выбор жениха», был придуман нарочно для этой цели. Перво-наперво отец невесты вывешивал на своем крыльце объявление примерно следующего содержания:
   «Я, Сапеги Третий, сын Сапеги Второго, выдаю замуж свою дочь Сюмбике. Сваты принимаются каждый понедельник и четверг до ноября месяца года 2394».
   Некоторые невесты, по данным летописцев, получали больше сотни предложений руки и сердца. В ноябре, в заранее условленный день, кандидаты в женихи собирались около дома невесты. Мать невесты выходила к ждущим в нетерпении юношам и давала им первое задание — одно на всех. Иногда это были совсем простые поручения — например, кто быстрее всех принесет столько воды, чтобы можно было наполнить десятипинтовую флягу. Обычно у ближайшего колодца образовывалась толчея, и «молодые» гномы, отчаянно крича и мешая друг другу, все-таки добывали воду — не проходило и получаса. Первым же прибегал с флягой тот, кто не поленился сделать крюк к ближайшему озеру и там, наслаждаясь одиночеством, набирал себе ровно десять пинт воды. Могло случиться, что тех, кто принес больше десяти пинт, отец невесты объявлял транжирами, кто меньше — скупердяями. А чаще всего мать невесты просто заставляла «женишков» вылить набранную воду на свои же головы — чтобы лучше соображали ко второму заданию.
   Второе задание обычно бывало посложней. Кандидатов заставляли варить суп из воробьев. Или намыть унцию золота в ближайшем ручье, в котором отродясь золота не водилось. Или выковать гвоздь в кузнице отца невесты. Это задание было сложным потому, что в каждой кузнице стояла, как правило, только одна наковальня, да и ту (по обычаю) убирали. Гномы ковали злосчастный гвоздь буквально «на весу», а хозяин кузни ходил вокруг и учил «зятьков» хворостиной.
   После этих заданий семья невесты удалялась на «военный совет», и по прошествии получаса отец семейства выходил на крыльцо — объявлять имена тех, кто допущен к третьему испытанию.
   Третье задание приходилось на ночь и проводилось обязательно вне пещер. Ведь согласно поверьям гномов, стены могут помочь даже самым неумелым.
   Невеста и оставшиеся «женихи» должны были провести время от заката до рассвета в матерчатом шатре. «Один на один», если можно так сказать. Вокруг шатра располагались столы, за которыми до утра пировали родители, друзья, знакомые, а порой и незнакомые. Любой, кто хотел присоединиться к празднику, имел на это полное право. Да, веселые были деньки!
   Утром первой из шатра должна была выйти невеста. По обычаю она брала со стола кубок и ждала, пока все «молодые» гномы выберутся вслед за ней. После чего отдавала кубок своему избраннику, который и становился настоящим женихом. После ее выбора горный стол и княжий пир, как еще называли третий день «выбора жениха», продолжался еще с большим размахом — обильным столом, песнями и плясками.
   Ритуал сохранился, хотя и в несколько измененном, простом и незатейливом виде. По легенде, конец «трех испытаний» связан с историей гнома Тилена. Он был простым горным проходчиком — одним из двухсот кандидатов в женихи. Отец невесты, видя такое количество желающих руки его дочери, предложил гномам пройти только одно испытание. Будущий жених должен был удивить своим творением всех — отца и мать невесты, гостей, родственников, других претендентов. Срок для испытания был выделен немалый — целый год. Когда год истек, гордый будущий тесть принимал подарки. Немало удивительных вещей принесли гномы. Кто-то хотел удивить своим богатством и вымостил за ночь дорогу к поселению золотыми слитками. Другой подъехал на самоходной телеге. Третий принес ларец, в который стоило положить вещь, а через несколько мгновений можно было вытащить две такие же вещи — совершенно одинаковые. Четвертый, прославленный в боях, приехал верхом на тролле, привел с собой целую дружину и на крыльце поклялся будущей жене и всем ее родственникам служить до самой смерти. Пятый изготовил статую невесты из цельного куска малахита. Шестой сложил песню, посвященную своей любви и красоте избранницы; седьмой прилетел на железной, сияющей огненными сполохами птице; восьмой…
   Последним был Тилен. В простой одежде, с пустыми руками он подошел к невесте. Вокруг все замерли, готовясь взорваться насмешками.
   — Я люблю тебя, — просто сказал гном.
   Вечерний воздух задрожал от смеха. Солнце давно зашло, женихи старались перещеголять друг друга целый день, и у многих уже просто не оставалось сил удивляться. Тилен взял возлюбленную за руку и повел сквозь толпу на открытое пространство. Им не заступали дорогу — всем захотелось узнать, чем все закончится. Тилен остановился и, продолжая держать невесту за руку, поднял другую руку вверх. Смех и шутки замерли на устах. Из черноты ясного неба, обрамленный сверкающими звездами, на гномов, печально и ласково улыбаясь, смотрел лик прекрасной Сюмбике.
   …Говорят, что иногда майар Тилион печалится, вспоминая своего друга Тилена. Тогда на время диск Луны скрывается, будто завешенный неведомой тенью…
 
* * *
 
   Силверлаг выбрала Сили. Множество гномов, богатых и знатных, опытных мастеров и талантливых умельцев, принесли в тот день богатые подарки к ногам Силверлаг и ее прадеда — великана Тори, который в тот день исполнял обязанности «блюстителя традиций». Именно Тори после выбора Силверлаг провозгласил сочным басом: «Последнее слово за невестой!» Никто не решился вслух оспорить традицию. Со старейшиной Тори вообще никто не спорил. Старик говорил мало, но рука у него, несмотря на возраст, оставалась такой же тяжелой, как и в молодости. С приходом Тори в Совет старейшин авторитет последнего поднялся до немыслимых высот. Молодые гномы перестали звать его «скопищем стариканов», а сами старейшины завели правило рассматривать многие вопросы только после того, как с возмутителем спокойствия с глазу на глаз переговорят два неразлучных друга — Синьфольд и Тори.
   Бывали случаи, когда после таких «переговоров» очередного гнома приходилось выносить на носилках. Даже Дайн, Царь под Горой, всегда будто невзначай поднимал руку и потирал ухо, когда маленький гном «под прикрытием» великана зачитывал очередное решение Совета. Балину пришлось совсем туго. Ведь Совет старейшин Казад Дума состоял всего лишь из двух гномов — все тех же Синьфольда и Тори. Но неожиданно для себя государь Мории понял, что Синьфольд, несмотря на въедливость и возраст, говорит очень разумные вещи. Ну а если этой парочке поручить совершенно невозможное дело (например, восстановить газовые фонари, а затем проверить все глубинные горизонты Мории на предмет скоплений горного газа), — то они даже не возразят в ответ.
   Так или иначе, но многим, недовольным выбором Силверлаг, пришлось прислушаться к ее мнению. Она не могла иначе ответить своему сердцу. Стоит ли добавлять, что уже год как она тайно от всех встречалась с Сили! Но когда в молодой семье родилась девочка, изумлению родственников не было предела. Силверлаг еще дважды радовала свой род девочками, а потом начала рожать мальчиков. Одного за другим, крепких, горластых малышей, по одному, а не двойняшками, как обычно рожают остальные. Все вокруг называли Сили и Силверлаг «благословленными Махалом». Чужие бабушки с отвислыми животами и явными бородами радовались за малышей, как за своих.
   Но гномы-мужчины Сили все равно не жаловали. Многие считали, что гном с такой внешностью не может быть верным мужем. Прекрасно зная об этом, Балин постоянно до прибытия в Морию Сил-верлаг держал молодого гнома «под рукой», в оруженосцах.
   И вот снова им выпало прощание. Силверлаг понимала, что скорее всего прощается с мужем навсегда.
   — Смотри не простудись. Не забывай вовремя есть, совсем худой стал. — Она говорила только ради того, чтобы не молчать. Мысли убивали ее, все внутри холодело, и оттого…
   Она сказала, совсем как в детстве отцу, который укладывал ее спать, а сам, чтобы уйти, придумывал разные смешные и ненужные дела. И всегда обещал ей: «Я скоро вернусь». Уходил и… может быть, приходил, когда она засыпала.
   — Приходи поскорей.
   Она всегда была такой. Серьезной, умной, гордой и безумно красивой. «Моя семья», — с гордостью думал Сили, а сам чувствовал на щеках губы и кудри младшего сына, Тилена. Сили смотрел им вслед, не замечая, как промокают ноги. Маленький караван только еще выбрался на ровную дорогу по вершине холмов. Вода почему-то не успевала уходить из долины по Привратному Потоку, скопилась и поднялась даже выше уровня ворот. Широкие круги возникли почти на середине разлившегося озера.
   И тут женщины закричали. Им вторили дети, тонко, на грани слышимого звука. Старая Бандит, широко расставив ноги, взмахнула мечом — и исчезла под тугими черными кольцами. Маленькие фигурки стали разбегаться в разные стороны, но одна, побольше, с ребенком на руках, бежала очень медленно, ведь Тилен такой тяжелый…
   Сили показалось, что тело потеряло вес и беззвучно скользит над землей. С удивлением посмотрел он вниз, на свои ноги. Чувства обострились, он ощущал каждую мышцу, дыхание мерно и мощно вырывалось из груди. Он успеет, он должен успеть. Расстояние сокращалось так быстро, что глаза перестали следить за мелочами, происходящими вокруг. Черные руки оплетают мягкое и податливое тело, высоко взлетает над землей головка с копной мягких кудряшек. Но они живы, конечно же, живы! Сейчас он просто обрубит эти щупальца, и они отпустят, отдадут ему любовь и свет, чтобы жить дальше.
   Но что это? Почему этот черный клубок ползет к озеру? Зачем? Биться надо на берегу.
   Сили вбежал в воду, почувствовав, как сразу стало тяжело идти. Гном остановился, высоко поднял топор. Сердце его гулко билось, поддавая куда-то в горло, и каждое мгновение Сили ожидал предательского удара в ноги. Многорукое извивающееся чудовище было прямо перед ним, но Сили ничего не мог сделать: дальше начиналась глубина. По горло в воде он будет беззащитен как ребенок, если прежде его не утащат на дно тяжелые доспехи.
   Гном с ненавистью рассматривал тварь, которая сейчас должна была убить его. Он видел в кишении щупалец массу, точнее, часть тела, которую предположительно можно было назвать головой из-за черных глаз, смотрящих, казалось, прямо в душу, бестрепетно и даже с неким подобием любопытства. И вдруг что-то изменилось в этих глазах. Что-то похожее на тревогу и беспокойство пробудилось в немигающих зрачках. Сили почувствовал, что теперь может отвести взгляд. Гигантские щупальца, каждое не тоньше торса Сили, пришли в движение. Сили сделал шаг назад и повернулся боком То, что он увидел, повергло его в шок. Оин, более коротконогий и не такой быстрый, как Сили, резким пружинистым шагом приближался к ним. Страх внезапно сковал сознание молодого гнома. Потом Сили долго расспрашивал сам себя об этом моменте-и каждый раз вспоминал новые и новые подробности, чудовищные изменения, произошедшие с Оином на берегу озера.
   Борода Оина не поседела. Изо рта, окрашивая ее в белый цвет, медленно стекала пена. Корявыми побелевшими пальцами, больше похожими на когти, Оин, входя в воду, продолжал срывать с себя остатки кольчуги. Прочнейшая проволока рвалась, как простая дерюга. Сначала Сили не мог понять, что так сильно изумило и даже напугало его в лице Оина. Только потом, оправившись от увиденного, Сили вспомнил, что глаза Оина потеряли свой цвет. Обычные темно-карие (у гномов других не бывает) глаза изменились так, будто зрачок вдруг растворился в белке, и светились ярким, нереальным светом — это было до того жуткое зрелище, что к Сили вдруг вернулась надежда. Неистовый Оин вернет женщин и детей, Сили снова увидит Силверлаг и Тилена. Чудовище не может убить такого стража ворот Мории.
   Еще на берегу, приближаясь к монстру, Оин запел. Сили узнал песню, но с трудом — до того жутко было слышать эти яростные и малопонятные звуки из уст родственника и друга, в мгновение ока ставшего чудовищем не менее страшным, чем сам Подгорный Ужас. Это была песня Дагор Браголах:
 
Мы вышли на смерть безымянными —
Отцами, сынами и братьями.
Лишь долгая сотня на орочъи тьмы.
Надежда мертва и мосты сожжены.
Деревья и люди — трава-сухостой —
Сгорели, но казад приняли свой бой.
 
   Продолжая петь, Оин вошел в воду. Казалось, что земля продолжает нести безумного гнома, потому что там, где Сили было по пояс, Оин прошел, погрузившись по колено.
   Вода вокруг места схватки превратилась в струи урагана. По-звериному ловко увернувшись от всех змеящихся рук, метнувшихся к нему, Оин поднял топор и вонзил его в тушу, где начиналось сплетение всех щупалец. Страж ворот и страж озера сошлись в смертельной схватке. Сили еще успел заметить, как Оин с ужасной силой и ловкостью выдернул топор и ударил еще раз, опершись рукой на склизкое тело. Резкая сила хлестнула Сили под водой. Гном упал, сразу хлебнул воды и принялся бешено разить топором, не понимая, что происходит. Когда Сили вынырнул, он понял, что находится на том же месте, по пояс в воде. Чудовища и Оина уже не было. Далеко от берега глубина рождала тяжелые круги, расходившиеся по всему озеру. Только теперь Сили закричал, срывая голос, чувствуя как горячие слезы хлынули из глаз. Где-то глубоко, опутанный щупальцами, продолжал сражаться Оин. Сили выбежал на берег. Уже не стесняясь слез, он смотрел, как вода дрогнула еще раз, уже тише. Потом еще, совсем тихонечко, как от плеска ладони. Не веря, Сили продолжал смотреть в мутно-зеленую глубину. Он прождал еще полчаса, не мигая, чуть дыша, всматриваясь до рези в глазах. Когда понял, что никто больше не покажется из воды, — упал на землю и громко, как в детстве, заплакал навзрыд.
 
* * *
 
   Ори выслушал этот рассказ, бессильно опустив руки. Книга Мории раскрытой лежала у него на коленях.
   — Надо было его убить. Это случилось на пятый день, как мы ушли отсюда к Западным воротам, — продолжал бесцветным голосом Сили. — Я не смог никого найти, все погибли. У этого чудовища много рук, и оно быстро передвигается. Оно может завораживать и вселять ужас… Но его надо убить. Я думаю, оно сторожит озеро… чтобы мы не могли выйти через ворота. Надо его убить…
   Старик Тори, сидевший до этого неподвижно, сдавленно замычал. Ори с тревогой посмотрел на великана. Но тот и не думал падать в обморок или хвататься за сердце. Не замечая остальных, ломая на своем пути дубовые скамьи, Тори с ревом выбежал из зала. Ори вновь повернулся к Сили.
   — И что ты собираешься делать?
   — Надо убить стража озера, — тупо нараспев повторил Сили.
   — Сначала надо отдохнуть. У нас достаточно припасов, мы можем продержаться очень долго, если не явится этот ужасный балрог.
   — Надо убить…
   Оин погиб! Весть ошеломила гномов. Может быть, на некоторых это произвело даже большее впечатление, чем смерть Балина. Тем более что многие верили: дух государя Мории не покинул их — уже на второй день после погребения с надгробного камня пропал знаменитый алый плащ. А потом слишком многие видели, как ярко-алая искра мелькает в подземельях, и там, где это замечали, — можно было пройти спокойно. Орков в таких местах либо не было, либо их находили убитыми.
   — Оин не погиб, — совершенно спокойно сказал Сили, и Ори вздрогнул. Сказано было так, как будто… — Оина взял страж озера, но Неистовый не погиб. — Красавчик Сили поднимался со скамьи, на глазах превращаясь в совершенно безумное, седое, уродливое существо.
   — Он здесь, среди нас. Мы…
   Недосказанную фразу прервал громовой рык.
   Тори в полном доспехе стоял в дверях. В левой руке он держал молот. Пламенеющая голубым секира как влитая лежала в его правой руке.
   — Ну что, Сили, собирайся. У меня есть план. Я твоему стражу кишки на локоть намотаю.
   Ори отшатнулся. Безумный огонь, вспыхнувший в глазах только что убитого горем гнома, казалось, обжигал на расстоянии. Движения Сили стали плавными, наполнились непонятной силой. Он явно напоминал кого-то, Ори совершенно ясно помнил этот взгляд, эту манеру двигаться, это странное бурчание-пение…
   — Надо его убить, — хрипло пропел Сили.
   — Мы убьем его, — подхватил великан Тори.

3.7

   Из стен иссохшими сучьями торчали давно выгоревшие факелы. Фонари не горели, а в воздухе отчетливо пахло газом — «проклятием горняков». Ори, громко и тяжело дыша, бежал по темным переходам. Он ориентировался лишь чутьем, которое заложено в подгорных жителях с самого рождения и позволяет им не теряться в полной темноте. Бессознательно, но безошибочно ему удавалось определить расстояние до ближайшей стены, чувствовать малейшее отклонение коридора от прямой. По особенностям отраженного звука он распознавал двери и крутые повороты, большие выступы или провалы в стенах и полу.
   Ори постоянно оборачивался, чтобы удостовериться в своем одиночестве. Но никто не преследовал его. В руках он держал боевую мотыгу. Топор, иззубренный и сломанный у основания, остался торчать в голове тролля, встретившегося ему в сорок четвертом зале первого внешнего горизонта. Ори искренне верил, что сумел нанести врагу серьезную рану. Остается надеяться, что около Морийского рва не окажется орков и ему удастся перебраться в надземный горизонт незамеченным. Он затеряется среди закоулков и многочисленных ловушек, а потом, в яркий солнечный день, сумеет выбраться и покинуть древнее царство.
   — Рок, рок, рок! — Внизу, в глубинах, будто били громадные барабаны.
   Эти звуки поначалу внушали ужас, словно сами по себе несли зло. Теперь Ори привык к их несмолкающему бормотанию, почти не замечал его. Под эти странные звуки орки, обезумев, бросались в атаку. Тролли трубыо ревели и в бешенстве крушили все вокруг. Рокочущий грохот пробудил чудовищных монстров, которые спали в пучинах Мории. Их приближение означало смерть.
   С гибелью Балина удача отвернулась от гномов. Неделю назад Ори покинул зал Мазарбул. С ним уходило не менее тридцати соплеменников. Еще более сотни оставалось на ногах, с легкими ранениями. Но теперь…
   За эти дни гном привык к смерти. Он видел столько смертей — бессмысленных, страшных, трагичных, — что мысль о собственной уже не казалась ему ужасной. Каждый день он слышал:
   — Строр погиб.
   — Крани провалился в колодец, не заметил.
   — Фрагара зарезали.
   — Стрини погиб.
   — Убит… зарубили… не смог… молотом… смотрю, не дышит уже… стрелой, случайно… чудовище из глубин…
   День за днем, жизнь за жизнью.
   И Ори вдруг отчетливо понял, как ему хочется жить. Он с удовольствием ощущал свое тело, с вниманием прислушивался к собственному дыханию. Чувствовал биение сердца, напряжение каждой мышцы. До этого он и его товарищи занимались делом, трудились и зачастую не задумывались о собственной жизни, желая лишь выполнить грязную и неприятную работу поскорей и получше. А теперь всё кончено. Нет, не так! Не всё, а все. Его товарищи, друзья, родственники — все убиты. Некому больше работать, он один.