Неужели богатая добыча, которую они смогут взять в Мории, не соблазнит разбойников? Они пока не знают, что эту добычу придется доставать со дна золотоносных ручьев Черной бездны. Работа сделает разбойников хозяевами, они приобретут привычку мерить достаток вложенным в него трудом. Они успокоятся и остепенятся. Обзаведутся женами, детьми, хорошим хозяйством. Так не раз бывало на памяти подгорного народа, когда жестокие воины, получив добычу, осев на земле, становились мирными землепашцами, добрыми и надежными соседями.
   — Твое предложение разумно, Борп. Но знай: перед тем, как я позволю тебе поселиться в землях гномов, ты и твои люди должны принести клятву верности и дружбы подгорному народу.
   — Конечно, государь Балин. Нам надоело каждый миг рисковать головой и метаться по свету в поисках безопасного убежища. Я и двести моих людей готовы прийти в любой день. Мы принесем клятву и вместе с вами вывернем Черную Бездну — как шкуру кролика с распорки. Если орки притаились там, они пожалеют, что родились.
   Борп расхохотался. Балин внимательно разглядывал человека, пытаясь проникнуть в его мысли. Кое-что он понимал.
   «Ты хотел сказать другое. Это должно звучать так: „Когда же мы начнем грабить Морию? Мои люди уже заждались". Только, Борп, золото и серебро здесь хранится не в сундуках. Все придется добывать своими руками».
   Если бы Балин знал о последствиях своего опрометчивого поступка, не только не согласился бы на предложение Борпа Темного, потомка Ульфанга Проклятого, но и собственноручно отрубил бы ему голову.
 
* * *
 
   Сразу после выхода к Восточным воротам Балин отправил Ори и несколько молодых гномов за припасами, что остались у северного входа. Отдых и еда были необходимы уставшим воинам. Но теперь, когда отряд Гримбьорна покидал их, гномы решили устроить прощальный ужин. Ори вернулся только к вечеру. Несколько раз маленькому каравану приходилось обходить большие расщелины, и это задержало гномов.
   Солнце уже садилось, и люди спешили, распаковывая тюки с провизией. Вместо столов воины расстилали плащи, стулья и кресла заменили бревнами. Как и в бою, каждый знал свое место. Балин снова удивлялся, завидуя дисциплине людей. Гномы прособирались бы весь вечер, ворча и негодуя на отсутствие удобств. Многие начали бы перебранки за место повыше, поближе к государю. Здесь же садились плечо к плечу, не разбирая, кто твой сосед — князь или крестьянин. Кубки осушались с сумасшедшей скоростью — и вновь наполнялись вином.
   Над головами пирующих пронесся медвежий рык. Все головы повернулись в сторону гигантской фигуры. Бьерн поднял кубок на уровень лица и начал говорить:
   — Приветствую всех собравшихся. Гномы, люди и эльфы, сегодня мы вместе за одним столом.
   Балин посмотрел в сторону эльфов, что пировали отдельной группой. С расстояния, отделявшего гнома от перворожденных, невозможно было определить, как они отреагировали на этот призыв. В какое-то мгновение Балин рассердился на себя, потому что вместо того, чтобы быть в гуще событий и разговоров, сидит во главе импровизированного стола на нескольких седлах, возвышаясь над всеми.
   — Все мы сделали большое дело, — между тем продолжал Бьерн. — О нашем походе сложат песни, где воспоют храбрость погибших. Но не буду вас обманывать — битва еще не закончена. Оркский вождь ушел. Я иду за ним. Мой сын, Гримбьорн, пойдет со мной. Мне нет дела до народа эльфов, — продолжил Шкуроменятель с непосредственностью, свойственной сильным. — Но есть дело до гномов. Мы выполнили уговор. Черная Бездна свободна от нечисти. Орки перебиты. Те из них, что выжили, подходят сейчас к Дол Гулдуру. Наугримы могут спокойно приходить в Казад Дум и жить там. Но у людей есть погибшие, есть раненые и есть те, кто сейчас хочет получить золото, что причитается по уговору. Сейчас я спрашиваю полноправного владыку Мории. Скажи свое слово, Балин, сын Фундина.
   Балин не торопясь сошел с импровизированного трона. Сейчас, в полумраке надвигающейся ночи, он казался себе карликом среди гигантов. Сильные люди, пропахшие потом и увешанные оружием, окружали его. Он посмотрел на Оина и удивился спокойствию на лице неистового гнома. Балину пришло в голову, что Оин тоже делает выбор. Между дружбой и долгом.
   — Приветствую всех собравшихся! В этот радостный и одновременно горький час я хочу поднять кубок за доблесть воинов. Мы победили, темные твари оставили Морию, и я от лица своего народа выражаю благодарность всем, кто принимал участие в этом трудном деле. Я буду говорить прямо. Не стоит думать, что гномы жадны и упрямы. Кровь не пролилась даром. Если золото поможет вам, то я, Балин, сын Фундина, заявляю, что доля каждого, вне зависимости от исхода, находится в ведении короля Дайна. Каждый из вас получит ее, если предстанет перед Царем под Горой в присутствии двух свидетелей, принимавших участие в нашем походе. Если же возникнут трудности, их решит одно слово господина Бьерна или Гримбьорна, которые поодиночке могут заменить обоих свидетелей.
   Шум и приветственные крики раздались отовсюду. Воины выражали радость ударами мечей о щиты.
   Балин позволил себе чуть улыбнуться в бороду. Выбить деньги из короля Дайна будет, пожалуй, потяжелее, чем взять приступом Роханскую Падь. В любом случае контракт, заключенный между Ба-лином и Гримбьорном на бумаге, точно определяет, что одним из свидетелей обязательно должен быть Бьерн или его сын. Просто молодой военачальник не так хорош в витиеватых речах и канцелярской работе, как на поле битвы.
   — Но как сказал сегодня Бьерн, дело еще не закончено, — продолжал гном. — Сердце мое радуется, когда я вижу Подгорное Царство свободным.Но разум подсказывает мне, что темные твари неоставят нас в покое. И гномам потребуются сильные и умелые руки друзей, приходящих на помощь по первому зову. Поэтому сегодня я, Государь Мории, прошу присутствующих здесь людей и эльфов заключить с нами союз дружбы и взаимовы ручки.
   Балин сделал знак Ори. Тот достал из кожаного мешка большую книгу в твердой обложке белой кожи и с серебряными бляхами-застежками. Два молодых гнома, Лони и Нали, размотав множество слоев материи, извлекли па свет большой ярко светящийся в темноте шар. При виде него Тартауриль не смог сдержать восхищения:
   — Цветок Тилиона! Множество таких я видел в Менегроте, тайных чертогах Тингола и Мелиан. Ярче полуденного солнца светили они в залах Тысячи Пещер.
   Этот источник света разогнал сумеречную тьму на много фарлонгов вокруг. Даже небо над головой посветлело, когда молодые гномы, подвесив шар на конец длинной жерди, подняли ее и закрепили вертикально.
   Первым в книге расписался Бьерн. Он долго и старательно выводил странные знаки, громко сопел, а под конец даже высморкался.
   — Я не очень-то доверяю бумаге и скажу тебе на словах, Балин. Ты молодец, что начал свое правление с выполнения обещаний. Хотя давал их до того, как стал царем. Но помни, где бы я ни был, всегда приду на помощь по первому зову и не потребую оплаты за доброе дело, — громогласно заявил великан.
   — Не могу припомнить, чтобы ты раньше говорил о золоте, — обращаясь только к Бьерну, сказал Балин.
   — Так ведь не за себя беспокоюсь, — развел руками гигант. — Дело предстоит жаркое. Не многие вернутся домой. Пусть хоть золото отчасти восполнит горечь потерь.
   Гримбьорн посмотрел на отца неодобрительно. Четко прописывая всеобщие руны на бумаге, он сказал:
   — Если между нами и возникали некоторые труд ности в этом походе, забудь о них, доблестный гном. Я понимаю тебя и уважаю упорство, с которым ты стремишься к цели. Только больше не сманивай моих воинов. Когда потребуется — мы придем, и каждый узнает крепость руки Гримбьорна, сына Бьерна-Шкуроменятеля. — И деловито поинтересовался: — Кстати, Оин, ты пойдешь с нами? Твоя помощь пришлась бы кстати.
   Краска залила лицо гнома. Заикаясь, он произнес:
   — К сожалению, я не могу присоединиться к вам. Долг перед своим народом заставляет меня остаться.
   Бьерн, внимательно смотревший на Оина, одобрительно кивнул.
   — Исполняй свой долг, друг. Хотя должен признаться, мне будет чертовски не хватать тебя. И твоего топора тоже.
   Тартауриль тоже оставил несколько строк в книге.
   — Мои товарищи возвращаются обратно в Суме-речье. Я же прошу для себя разрешения государя Ка-зад Дума остаться на некоторое время.
   — И это разрешение ты уже получил, благородный Тартауриль. Государь Мории с радостью приветствует тебя, — с достоинством отвечал Балин.
   — А как же разведчик из Лориэна? Он тоже должен оставить подпись. Ведь он присутствует здесь, — с некоторой озабоченностью произнес Ори.
   Орофэн приблизился. Он с любопытством смотрел на окружающих. Потом поднял руку, призывая к тишине, и произнес несколько фраз на странном певучем языке. На этот раз Балин не понял ни слова, но Тартауриль, стоявший рядом, перевел:
   — Разведчик Лотлориэна говорит: тебе повезло, повелитель Мории. С тобой я вижу людей Озерного края, эльфов Сумеречья, гномов Рудного кряжа. С дней Последнего союза такой договор заключает ся впервые. Я счастлив, что смогу поставить свою подпись, и не сомневаюсь, что владычица Галадриэль одобрит мой поступок.
   Последним к Ори придвинулся человек в черных доспехах, Борп.
   — Дозвольте и мне расписаться. Не только молодой Гримбьорн и его воины приложили руку к этой победе.
   Борп долго писал, сопя и кряхтя, и оставил после себя целую страницу, исписанную корявыми буквами.
   — Слава государю Мории, Балину, сыну Фундина! — закричал он, отдав перо Ори.
   Одобрительные возгласы присутствующих были ему ответом.
   Рядом низко протрубил рог. Гримбьорн, удостоверившись, что привлек внимание пирующих, взмахнул рукой, разрубая ладонью воздух. Этот ставший для всех привычным жест означал: «Отбой».
   С видимой неохотой воины начали расходиться. Балин, думая, что на сегодня с него хватит разговоров, поплелся к своей палатке. Но тут дорогу ему преградил Гримбьорн.
   — Мы еще не закончили, сын Фундина. Мой отец не зря говорил о деньгах.
   Балин остановился, смерил сына Бьерна долгим взглядом.
   — Что еще? — спросил гном.
   — Ты ловко отговорился. Но у нас большие потери в лошадях. Когда мы ставили засаду у Северных ворот, коней пришлось оставить в лагере. Мы их не привязывали, но орки смогли многих подранить и покалечить.
   Гримбьорн пристально глядел на гнома.
   — И что? — спросил Балин.
   — Я предлагаю тебе, сын Фундина, купить у нас этих коней, — спокойно сказал Гримбьорн.
   — Купить? — протянул гном.
   — По золотому за покалеченную лошадь, по две серебряных монеты за убитую. Нам потребуются деньги. Мы хотим купить в Рохане уже обученных коней.
   — На кой мне калеченные и мертвые кони? — нахмурился гном.
   — Ты любишь конину? — спросил Гримбьорн И тут же ответил, будто сам себе: — Придется полюбить. Потребуется также новая одежда, а ничего крупнее мыши в окрестностях не осталось. Лен тоже не за один день растет…
   — Ладно, ладно! В конце концов ваши кони все равно достанутся нам. — Балин заметил, как лицо Гримбьорна напряглось. — Дела так не делаются, — заявил гном, задрав подбородок.
   — А как? — проворчал молодой командир.
   — Ори! Оин! — позвал Балин. Когда гномы подошли, он продолжил: — Оин будет свидетелем, Ори — записывать договор. Итак…
   Балин поднял глаза и начал медленно диктовать:
   — Сего дня, одиннадцатого мая, через два дня после освобождения Казад Дума, 2989 года, Балин и человек Гримбьорн заключают договор, по которому покалеченные и убитые в битве у Северных Великих ворот Мории кони покупаются Балином за… — Гном нахмурился. — За один гондорский золотой — две покалеченные, за одну серебряную монету в три пеннивейта — одна мертвая. С правом произвести платеж в рассрочку, при этом половина денег передается человеку Гримбьорну немедленно, а вторая изымается из доли людей, нанятых идти в Морию…
   — Это… — начал Гримбьорн.
   — Это мои условия, — не менее грозно перебил его Балин. — И вообще я хочу точно знать, скольких коней покупаю. Без этого сделка не состоится.
   — Ладно, — прорычал человек. — Я сейчас узнаю.
   — Оин, Ори, — обернулся Балин к своим спутникам. — Идите и по приказу Государя Мории немедленно соберите все наличные деньги.
   — Но это… — начал было Ори.
   — Выполнять, — твердо сказал Балин.
   Оин посмотрел на друга, криво усмехнулся, развернулся и направился к гномам, столпившимся у входа в Морию.
 
* * *
 
   Через полчаса более двух сотен золотых перекочевало из рук Балина к Гримбьорну.
   — Что ты делаешь? — стонал Ори за плечом Балина. — Это же были наши единственные деньги!
   — Мы возьмем в Мории в тысячу раз больше, — отвечал Государь Мории.
   — Все равно бы эти дохлые кони достались нам — так или иначе. Зачем? Зачем был нужен этот торг? Можно было просто…
   Балин обернулся, внимательно посмотрел на друга. Гномы разговаривали почти шепотом, на тайном наречии — Гримбьорн не понимал и слова.
   — Лежа ночью в траве, — медленно и громко начал Балин на всеобщем языке, — я видел, как орки громят лагерь. И понял, что ради победы люди пожертвовали своим снаряжением, едой, конями… А конь для всадника иногда важнее оружия… Коней мы должны вернуть, пусть даже золотом…
   — Но этот балаган, что ты устроил с Гримбьорном…
   — Надо же поддерживать репутацию, — пожал плечами Балин. — Всем спать, наши проблемы еще только начинаются.

Часть 2

2.1

   Балин понимал, что сейчас он должен действовать как властитель, как царь. И совершенно не представлял, как это — быть повелителем. Обращаться к своим друзьям «господа» или просто по именам… Или по именам, но прибавлять имена отцов? Он тряхнул головой, выбрасывая из нее лишние мысли, как собака отряхивается после воды. Это неважно. Важно то, что им необходимо добраться до северных ворот. Важно, что у них под контролем только четверть дворца, да и под контролем ли? У них на руках более сотни раненых, некоторые в очень тяжелом состоянии, а под руками нет даже чистых тряпок и кипяченой воды. И тогда Балин вспомнил, как разговаривал с ним самим Царь под Горой, Дайн. Никогда не повышая голос. Всегда вежливо и только по существу дела. И обращался либо ко всем сразу, либо только к тому, от кого зависело интересующее его дело.
   — Ори, — негромко позвал Балин. — Ты будешь подчиняться людскому лекарю. Слушай, что он говорит, и выполняй беспрекословно.
   — Оин, — повернулся государь, и гном почтительно склонил голову. — Слушай меня внимательно, а потом — объяснишь остальным. Ты лучше меня знаешь, кого и куда можно поставить. Итак, во-первых, надо собрать все орочьи мечи, щиты, доспехи. Переделывать мы их не будем, а переплавим на гвозди, скобы, костыли, проволоку. Все это потребуется для ремонта. Чтобы плавить железо, потребуется уголь. Мория богата «сверкающим углем», который долго горит и дает много тепла. Отправь Глори, Мори и еще нескольких на поиски, пусть достанут такой уголь. Кроме того, мало иметь гвозди, пусть и хорошего качества. Отправь десяток гномов на поверхность. Перед этим пусть найдут пилы, багры и сучкорубы, возьмут с собой пони и лошадей. Нам необходимо свежее дерево. В первую очередь сделаем доски, восстановим внутренние двери. Кроме того, я знаю, что на втором подземном уровне есть галерея Артулаг, Золотая щель. В лучшие времена на этой жиле намывали по десять фунтов золота в день. Попробуйте добывать для начала хотя бы по фунту. Фрар займется Северными воротами. Со мной останутся Ори, Лони и Нали — присматривать за ранеными. На Восточных воротах оставлю Тори и Синьфольда, они уже старики, будут вам только мешать. А сам займусь ближайшей кузницей, приведу ее в порядок. Пока все. Выполняй. Да, кстати, чуть не забыл. Отныне ты, Оин, — мой пятидесятник, и на тебе все военные дела.
 
* * *
 
   Вечером Ори подошел к Балиыу, который только что закончил насаживать головы молотков-ручников на новенькие, терпко пахнущие древесным соком рукояти.
   — Скажи мне, друг мой Балин, почему одни во главе с Оином отправились в глубь Мории, другие — на поверхность, и все заняты серьезным делом. Один я, неприкаянный, подношу воду раненым, собираю их нечистоты в глиняные плошки и стираю окровавленные тряпки, будто последняя прачка. Никто даже не поинтересовался моим мнением, будто это моя прямая обязанность — выхаживать раненых. Лони и Нали — самые младшие в нашем отряде, на них обычно ложатся самые тяжелые и грязные поручения. Старики Тори и Синьфольд пусть дремлют на солнышке у входа. С этим я тоже согласен. Но я-то тут при чем? Я уважаемый и добропорядочный гном. Мы с тобой друзья, и поэтому я не стал устраивать скандал при всех. Я не сторонюсь приключений, напрасно ты оставил меня здесь, в безопасности. И что за особые привилегии у Оина? Меня это оскорбляет.
   «Уважаемый и добропорядочный гном» разошелся настолько, что стал помахивать топором — того и гляди ненароком снесет голову. Балин улучил мгновение, поднырнул под руку. Лицо Ори оказалось очень близко, борода к бороде. Только через несколько секунд Ори понял, что глаза государя Мории смеются.
   — Я знал, друг мой Ори, что ты придешь и спросишь меня об этом. Но что тебя оскорбляет? То, что я сам приказал тебе? Если бы это сделал Оин, ты бы надулся еще больше и через три дня, пожалуй, лопнул бы от возмущения в одном из гротов. Или же ты считаешь, что забота о раненых — недостойное или неблагородное дело? Может, я неправильно разглядел твой талант — врачевательство, а на самом деле ты предпочитаешь добывать уголь? Скажи мне, и я с радостью поручу тебе это дело.
   Чем дольше говорил Балин, тем больше понимал свою неправоту Ори. Действительно, ведь Балин сам приказал, не Оин, тем более не старикашка Синь-фольд. И правда — всем известно пристрастие Ори к изучению разных болезней и недугов. Теперь Ори со стыдом вспоминал свои слова, звучавшие совсем недавно, в походе: «Каждый на своем месте». Его место — у больных, и кто сказал, что здесь менее опасно, чем снаружи или, наоборот, в глубине пещер? Опасность всюду, и неясно, где она больше.
   Словно угадывая ход его мыслей (а Балин и вправду делал это, пристально глядя в лицо другу), государь продолжал:
   — А если ты хочешь спросить об Оине, так вспомни себя пять минут назад. Если бы я приказал Глори и Мори напрямую, то они долго бы размышляли: подчиниться, не подчиниться, а подчинившись, думали: а почему нас не послали за деревом, или за золотом, или собирать бесхозное железо? Ори, дорогой, часто ли у тебя возникает желание спорить, когда приказ отдает Оин? Вот поэтому я отдаю приказы ему, а уж он всем остальным. И ни у кого не возникает глупых вопросов. А теперь, — в голосе Балина зазвенел металл, — иди и выполняй мой приказ и свою работу.
 
* * *
 
   На следующий день Балин спустился к угольщикам. Годхи, Строр и Фрагар уже принялись за разработку. Годхи заканчивал ремонт единственной более или менее пригодной вагонетки, Фрагар нарубил кучу мрачно сверкающего в свете факелов угля, Строр занимался крепежом.
   — Рельсы целы, — вместо приветствия проворчал проходчик Годхи. — Вагонетка цела. Можно здесь и вдвоем работать.
   — Честно говоря, — Балин тоже не отвлекался на лишние приветствия, — об этом и хотел поговорить. Вытяжка в кузнице не работает. А без этого быстро задохнешься. Да и окна световые надо открыть. К тебе иду. Ты же у нас лучший.
   — Это точно, — отозвался Годхи, но без всякого бахвальства в голосе. Коренастый гном знал себе цену. — Завтра, — угрюмо продолжал Годхи. — Сегодня с одними делом закончим. Завтра другое начнем. Посмотри пока, где и что. Эльфа возьми в помощники.
   — Тартауриля я с лесорубами отослал, — сказал Балин. — Здесь от него толку мало.
   — Попробуй один. Хотя — не советую, — не отвлекаясь от работы, отозвался Годхи.
   Балин вздохнул и взялся за молот, оглянулся.
   «Да, Годхи прав. Тут они втроем без меня управятся». — Гном положил молот на место. Его внимание привлекла странная темно-бордовая трещина в стене. Балин тронул камень пальцами. Странная трещина. Очень странная.
   «Так это же дверь, — догадался Балин. — А чтобы ее открыть, надо надавить вот здесь».
   Стена разошлась, обнажив темный провал. Гном поднял факел, пытаясь разобрать, что таится внутри.
   — Что это? — Годхи, приблизившись, с недоверием всматривался в темноту провала.
   — Дверь, — ответил Балин. — Старая дверь.
   — Не похоже, — прогудел Годхи. Он сунул факел внутрь проема. Потом, немного поколебавшись, протиснулся вслед за факелом.
   — Похоже, воздуховод, — сказал он через минуту. — А поверху труба какая-то…
   — Что за труба? — поинтересовался Балин, пролезая следом.
   — Назад! — вдруг рявкнул Годхи. — Назад, государь! Это горный газ!
   Факел в руке проходчика погас будто сам собой. Балин почувствовал, как сильные пальцы вывернули горящую палку из рук, бросили ее на землю, и тотчас же тяжелые башмаки затоптали тлеющую ветошь. Балин замер. Теперь он тоже слышал, как что-то шипит в трубе, а в воздухе пахнет так, как пахнет только горный газ.
   — Проклятие, — прошептал Годхи. — Зачем потребовалось заполнять трубу «проклятием горняков»? Да тем более — так близко к разработкам? Они что здесь — с ума все сошли?
   Балин, не торопясь, достал из заплечной котомки самоцвет. Неровный свет отразился от гладких стен.
   — Нет, этому должно быть другое объяснение, — прошептал Балин. Вдвоем с Годхи они выбрались в угольный забой. Балин закрыл дверь. Обернулся и увидел удивление в глазах проходчика.
   — Государь, — снова обратился к Балину Годхи. Он ощупывал стену, в которой только что темнел провал. — Здесь нет никакой двери.
   — Ну как же, — сказал Балин. — Вот здесь. Смотри. Видишь бордовую трещину? А вот здесь выступ. Нажми на него…
   Годхи нажал. Ничего не произошло.
   — Не здесь, — продолжал Балин. — Вот он. Теперь Годхи нажал правильно. Проем распахнулся.
   — Государь, — взволнованно сказал проходчик. — Я бы никогда не догадался. Всю жизнь думал, что лучше меня никто не «видит» породу, не понимает, где и как можно вести «проход», а вот здесь… Нет там никакой трещины, Государь.
   — Есть, — коротко отозвался Балин. — Теперь бы неплохо понять, зачем и куда идет горный газ по трубе…
   — Я предупрежу Строра и Фрагара, — сказал Годхи. — Дело серьезное.
 
* * *
 
   Через сотню локтей гномы наткнулись на ответвление трубы с горным газом. Небольшая трубка шириной всего в два пальца уходила в соседнюю галерею. Балин решил посмотреть, где она заканчивается. Через десяток локтей они наткнулись на странный фонарь. На первый взгляд — обычная масляная лампа, только увеличенная во много раз. И вместо фитиля торчала тонкая стальная трубка со скошенным концом. Еще Былин обнаружил над отверстием трубки тонкий лист металла, выполненный в виде языка пламени.
   — Это то, что я думаю? — спросил сам себя Ба-лин.
   — По-моему, это фонарь, — сказал Годхи. — И горит он от…
   — От горного газа, — закончил Балин. И медленно произнес: — Поджигай.
   Годхи нерешительно достал огниво. Пощелкал кремниевым колесиком над трубкой.
   — Ничего, — растерянно сказал он.
   — Сейчас, — отозвался Балин, копаясь под фонарем, пытаясь нащупать трубку. Пальцы гнома наткнулись на рычажок. Балин повернул его. Годхи еще раз щелкнул огнивом. Маленький огонек, едва ли больше ногтя мизинца, вспыхнул на кончике трубки. Балин еще нажал на рычажок — и свет, все ярче, все больше раскаляя стальную пластину, залил галерею.
   Гномы отступили, в благоговении глядя на сотворенное ими чудо.
   — Сколько еще чудес хранит Казад Дум? — прошептал Годхи.
   — Между прочим, Синьфольд и Тори должны были знать об этом, — проворчал Балин. — Эти фонари дадут свет и тепло. Но теперь вопрос с воздуховодами встает еще острее. Собирайся, Годхи. У нас теперь есть работа не менее важная, чем добыча «сверкающего угля».
 
* * *
 
   Многие из людей считают, что знают, что такое — работа. Некоторое считают, что умеют работать. На самом же деле те, кто умеет работать, никогда не задумываются о смысле этого слова. У гномов вообще не существовало отдельного слова для обозначения работы. Слово «труд» совпадало в их языке со словом «жизнь». Ни один из гномов и помыслить не мог жизни в праздности. Гномы не называли работой занятие, плоды которого нельзя взять в руки, оценивая искусство мастера. В работе они вырастали, в заботах жили и в труде умирали. Самой почетной среди гномов считалась смерть в кузнице либо забое или в мастерской, с инструментом в руках. Они не признавали войну, называя ее разрушением или баловством. Только про одного гнома говорили, что он мастер боевых искусств, уравняв военный промысел с ремеслом. Этим гномом был Оин, подгорный воин, которому не было равных со времен Хурина.
   Эльфы гордятся своей мудростью, но именно гномы придумали бумагу, на которой можно записать любую мудрость. Время доказало их правоту. Память вечноживущих перворожденных оказалась не таким надежным хранилищем, как бумага. Подгорные жители с трепетом хранили свою историю в пыльных многопудовых томах. Старинные чертежи и планы переписывались, дополняясь каждое столетие. Библиотека в Казад Думе в свое время насчитывала десятки тысяч книг и сотни тысяч свитков.
   Между тем гномы с пренебрежением относились к бумагам, которые содержали сведения, непригодные для использования. Гномы с презрением отзывались о людях, эльфах, хоббитах и других народах, чьи слова были столь легковесны, что их приходилось закреплять на бумаге, для чего составлялись многочисленные договоры и контракты. Между собой они никогда договоров не заключали, а верили на слово. Слово, данное гномом, прочно как скала, но скалу можно разрушить — говорила одна из пословиц наугримов.