Однако ей так и не удалось вспомнить, чтобы она раньше встречала этого человека с обсидиановыми глазами и голосом, которым можно бы отскребать сажу с котелков. Человека, стыдившегося того, что перепугал кошку…
   Может быть, он только недавно появился в краях к северу от Широкого. Может быть, он бывал здесь нечасто, и Керис пропустила его посещение лавки — ведь, становясь старше, она реже имела возможность подслушивать, а под прилавком ее бы теперь заметили. Правда, она еще долго цеплялась за свою мечту о том, чтобы в один прекрасный день стать подмастерьем своего отца. В конце концов, это было бы только логично: Фирл в отличие от Керис не интересовался семейным ремеслом. Девушка обожала все, что касалось карт, любила рассматривать их, поражаясь переменам, происходившим от года к году. Фирл оставался ко всему этому совершенно равнодушен. Керис упрашивала отца, когда он бывал дома, показать ей, как работать с теодолитом, как пользоваться компасом, как наносить на карту результаты съемки, как читать геодезические знаки. Фирл не скрывал своего неудовольствия, когда в его присутствии обсуждались такие вещи. Так разве можно было сомневаться в том, кто унаследует профессию отца?
   Керис очень беспокоило, окажется ли она леувидицей, потому что создавать карты Неустойчивости могли лишь те, кто обладал этим даром, но ей и в голову не приходило, что Закон запрещает женщинам работать в Неустойчивости. Еще меньше догадывалась она о том, что ее отец вовсе не собирается делать из нее картографа. Она так была уверена в своем будущем, что даже никогда не обсуждала его с Пирсом: она просто считала его одобрение само собой разумеющимся. Но однажды ее случайное замечание раскрыло Пирсу, о чем мечтает дочь, и он, откинув голову, расхохотался так, что из глаз потекли слезы. Керис стояла в лавке в своем сером фартуке, стиснув руки за спиной, слушала смех отца, положивший конец всем ее мечтам, и крушение надежд что-то в ней сломало; боль от этого она запомнила навсегда. Картографом станет Фирл. Фирл, который не желал путешествовать по Неустойчивости, который с отвращением думал о переправе через Степенный или Расколотый…
   Хуже всего была причина. Глупая, отвратительная, невероятная причина, не имевшая никакого отношения к таланту, интересу или умению. Только потому, что она — девочка, а Фирл — мальчик. Она от рождения лишена права претендовать на любое занятие, кроме одного — быть женой. Так гласил Закон.
   Горькие семена, которые были тогда посеяны в Керис, проросли и дали всходы. Никогда больше не могла она верить в изначальную правоту Порядка и Закона. Как могут они быть всегда правы, раз обрекают ее на замужество, бесконечную домашнюю работу и уход за детьми только потому, что она дочь картографа, а не сын?
   Впрочем, тогда Керис не взбунтовалась. Как можно бунтовать, если свободы нет нигде? Все остальные Постоянства подчиняются тому же Закону, тем же предрассудкам. Да и любовь сковывала Керис цепями гораздо более крепкими, чем установления законников. Она любила своих родителей и уважала их. Любовь делала бунт невозможным.
   — Керис! Прости, что тревожу тебя, милая, но не дашь ли ты мне воды?
   Это снова была мать.
   Керис прошла на кухню, размышляя, как тяжело должно быть такой женщине, как Шейли Кейлен, дойти до подобного: быть не в силах даже самой утолить жажду. Они с Керис часто спорили: обе были сильными личностями, и иначе быть не могло, но между ними всегда существовало взаимное уважение. Шейли проводила шесть месяцев каждого года одна: такова уж участь жены картографа; это она, прекрасно зная, что из одной из своих поездок Пирс может не вернуться, управлялась в лавке и воспитывала двоих детей, когда каждую весну и осень Пирс отправлялся в Неустойчивость. Это она смягчала резкость мужа, это она научила детей видеть в нем что-то помимо жесткой прагматичности жителя Неустойчивости. Смелость отца показала Керис, как быть сильной; живая любознательность матери научила ее задавать вопросы. Шейли никогда не предполагала, что ее пример родит в дочери бунтарство и нездоровую склонность к экспериментам, но именно это и случилось. Мать поощряла развитие дочери и слишком поздно обнаружила, что вырастила птенца, которому тесно в гнезде. «Упрямая, — ворчал на Керис отец. — Упрямая, как жук-скарабей, старающийся запихнуть в норку слишком большой шар навоза».
   Керис накачала воды кухонным насосом и подала матери:
   — Вот. Что-нибудь еще я могу тебе дать?
   — Нет… Ах, не Фирла ли это я слышу?
   — Он, кто же еще, — согласилась Керис, услышав стук сапог по заднему двору.
   Брат вошел в кухню, такой же, как всегда: довольный собой, уверенный, что он-то и есть центр мироздания. Он вымыл руки под струей воды из насоса, разбрызгивая воду, и бросил на пол полотенце, не прекращая при этом пересказывать все деревенские сплетни.
   Фирл Кейлен был малорослый и невзрачный, что заставляло его стремиться к тому, чтобы казаться сильной личностью: никто не мог не заметить его, стоило Фирлу войти в помещение, равно как не заметить, когда он его покидал. Его слушали с почтением не потому, что он был особенно умен или проницателен, а из-за его огромной самоуверенности и настырности: не слушать его было просто невозможно.
   — Мистрис Поттл спрашивала о тебе, мамаша, — сообщил он. — Она сказала, что заглянет попозже. Я повстречал Харина на площади, и он пригласил меня к себе в Верхний Киббл сегодня вечером. Мне понадобятся деньги, Керис. Ты сегодня что-нибудь продала? — Фирл чмокнул сестру в щеку и улыбнулся.
   Это была ласковая улыбка, улыбка любящего брата, и она почти поколебала Керис. Однако лишь почти.
   — Нет, — солгала она, отгоняя искушение поверить брату, склониться перед ним, как рожь под ветром. Отцу Харина принадлежала таверна в Верхнем Кибблберри, и девушке вовсе не хотелось, чтобы Фирл потратил всю выручку на выпивку. — Еще слишком рано для большинства паломников, а жители Неустойчивости не появятся до тех пор, пока не узнают, что готовы новые карты, ты же знаешь.
   — Проклятие! Тогда дай мне сребреник из чайницы, сестренка. Так нужно.
   — Но там деньги на хозяйственные нужды.
   — Ну так что? Я не буду обедать, вот ты и сэкономишь.
   — Обед дома не обойдется в сребреник — да и в таверне тоже, — кисло пробормотала Керис, хоть и видела, что мать согласно кивнула сыну. — Могу дать тебе четверть сребреника, Фирл. Это все, что мы можем потратить. — Девушка пошла доставать деньги. Чайница, черная от времени, сделанная из металла, который никто не мог определить, стояла на полке над очагом. В ней с незапамятных времен в семье Кейленов хранились деньги, предназначенные на хозяйственные расходы. Керис осторожно взяла чайницу: семейное предание гласило, что ее привезли из заморских краев — может быть, из Бразиса или с островов Квай-Линден — еще до Разрушения. Керис не знала, можно ли в это верить, не говоря уже о том, что не представляла себе, что такое море, но все равно не хотела уронить и повредить древний предмет.
   — Харин спрашивал о тебе, — сообщил девушке Фирл, — и сказал, что может заглянуть на этой неделе.
   — Можешь передать ему, чтобы не беспокоился.
   — И не подумаю. — Фирл взял монету из рук сестры. — Не следовало бы тебе быть такой невежливой. Спасибо, сестричка. Увидимся вечером.
   — Ты уже уходишь? — спросила Шейли, стараясь скрыть разочарование.
   — Угу. Почему бы и нет? Мне же тут нечего делать, правда? Как сказала Керис, для паломников ещё слишком рано, торговля идет вяло, а все мы знаем, что карты сестренка чертит лучше меня — да еще и получает от этого удовольствие. — Фирл наклонился и поцеловал мать в щеку; прежде чем женщины успели возразить, он уже вышел за дверь.
   Керис стиснула зубы.
   — Он даже не поинтересовался, как ты себя чувствуешь, — прошипела она, поднимая с пола полотенце. Шейли нежно улыбнулась.
   — Он, наверное, не хотел расстраивать меня разговорами о моей болезни. Да и что за удовольствие здоровому человеку только и говорить, что о немощах. Фирл молод, Керис. Ему хочется поразвлечься — так почему бы и нет?
   «Я тоже молода, — возмущенно подумала Керис. — Почему мы должны вечно все ему извинять только потому, что он мужчина?»
   На этот раз Пирс не взял с собой сына в Неустойчивость как раз из-за болезни Шейли. Предполагалось, что Фирл, оставшись дома, будет помогать матери и сестре.
   «Фирл является домой, только когда голоден, или хочет спать, или нуждается в деньгах, — продолжала размышлять Керис. — Прилетит, минут десять поразвлечет Шейли сплетнями и шутками и упорхнет снова. За три месяца он ни разу не взял в руки краски и кисточку, да и за прилавок почти не становился».
   Да только что толку говорить об этом? Разговоры как никогда ничего не меняли, так не изменят и впредь. Фирл мог рассмешить Шейли — а она, Керис, нет. Он сын Шейли, и мать все ему прощает; Керис всего лишь дочь, и как бы Шейли ее ни любила, к дочери принято предъявлять совсем другие требования.
   — Харин Маркл тобой интересуется? — неожиданно спросила Шейли.
   Керис отвлеклась от своих невеселых мыслей.
   — Да унесет его леу! Надеюсь, что нет. Он такой же грязный мошенник, как и его отец. — Девушка подошла к очагу и помешала варево в горшке, стоявшем на углях.
   — Неужели? Он всегда казался мне вежливым и внимательным.
   — Внимательный? Прилипчивый — было бы точнее. И скользкий, как кусок жирной свинины на сковородке.
   Шейли чуть заметно пожала плечами и с трудом повернулась на постели.
   — Может быть. Но тебе, Керис, пора присматриваться к молодым людям. Ты скоро должна будешь выйти замуж.
   Керис повернулась к матери, но резкий ответ замер у нее на губах. Шейли беспокоится о будущем дочери только потому, что сама… Керис не позволила себе думать дальше. Было так трудно признаться, даже только в мыслях, что ее мать умирает.
   — Только не за Харина, — сказала она наконец. — За кого угодно, только не за Харина.
   — Тогда, может, за картографа, курьера, проводника или торговца, — неуверенно предложила Шейли. — Это не такая уж плохая жизнь для независимой женщины. Стоит подумать о жителях Неустойчивости, Керис. Наставникам нравится, когда дети жителей Неустойчивости выходят замуж или женятся на подобных себе.
   — По этой причине ты и вышла за папу? — спросила Керис. — Потому что он часто отсутствует и не ограничивает твою независимость?
   Шейли не успела ответить.
   Колокольчик на двери лавки зазвенел: пришел новый посетитель.
   — Надо же, сегодня торговля идет бойко, — сказала с некоторым удивлением Керис.
   Она накрыла горшок крышкой и собралась выйти в лавку.
   — Закрой за собой дверь, милая, — попросила Шейли, внезапно теряя интерес к происходящему. — Я, пожалуй, посплю немного.
   Керис вышла из кухни и притворила за собой дверь. В лавке никого не было, но снаружи доносился шум: кто-то привязывал лошадей к коновязи. Девушка выглянула во двор.
   То, что она увидела, заставило ее сердце затрепетать.
   Две лошади явно принадлежали Пирсу Кейлену, но самого его видно не было. Человек, снимавший вьюки, был курьером, которого Керис знала много лет.
   Синька Кеттер дважды в год приезжал к Кейлену-картографу за новыми картами, потому что его обычный маршрут пролегал к северу от Широкого. Он был хорошим курьером, пользовавшимся репутацией — как, впрочем, и все они, — человека надежного и честного. Кеттер не отличался красотой, был коротеньким и квадратным, с руками размером с кузнечные мехи и синим шрамом посередине лица, напоминающим странную детскую карнавальную маску. Отметину он получил при самой первой переправе через поток леу; с тех пор его и называли Синькой.
   Как и большинство курьеров, Синька Кеттер предпочитал одиночество компании себе подобных и старался проводить как можно меньше времени в Постоянствах. Появляясь каждые несколько месяцев в Первом Постоянстве, он, тратя минимум слов, закупал припасы и одну-две карты, доставлял письма и посылки, забирал новые и снова отправлялся в Неустойчивость.
   Керис стояла неподвижно, положив руку на прилавок, понимая, что ничего хорошего от Кеттера не услышит.
   Тот медленно вошел в лавку, стараясь не встречаться с девушкой глазами. Его приветственный кинезис оказался особым — тем, который совершают только в скорбных обстоятельствах.
   — Девица Кейлен, — спросил он, — дома ли твой брат?
   — Нет, мастер Кеттер, его нет. А матушка очень больна. Ты лучше скажи мне, что случилось.
   Курьер развязал шейный платок, вытер им пот и пропустил ткань сквозь пальцы, словно стараясь выиграть время, чтобы обдумать свои слова.
   Чувствуя дурноту и в то же время не в силах дольше ждать новости, которую ей не хотелось узнавать, Керис пришла ему на помощь:
   — Отец… Не может же он… Он… он мертв, да?
   Кеттер уныло кивнул:
   — Мне очень жаль.
   Даже теперь часть сознания Керис отказывалась верить. Пирс? Пирс Кейлен? Никогда! Только не ее отец со своей ленивой улыбкой и молниеносной реакцией, со своим резким языком и добрым сердцем. Керис не двинулась с места, но инстинктивно понизила голос, чтобы не услышала мать.
   — Что произошло?
   — На станции Пикля на него напали. Он умер на месте.
   Керис вытаращила глаза на курьера. Ей все еще было трудно поверить в смерть отца и уж тем более невозможно понять услышанное. Она никогда не бывала в Неустойчивости, но слышала достаточно, чтобы знать: станции — самые безопасные места за пределами Постоянств.
   — Он погиб на станции?
   Кеттер кивнул.
   — Уж прости меня, девонька, — пробормотал он. — Мне ехать надо. Посылки надо доставить. Я привел его лошадей и привез вещи — то, что от них осталось. Их, знаешь ли, здорово потрепали.
   Все еще не выйдя из оцепенения, Керис повторила, не понимая значения слова:
   — Потрепали?
   Кеттер снова кивнул.
   — Ехать мне надо. Я привез посылки для обители Посвященного Беогора и письма в Драмлин. А сын владельца Горной Лужайки прислал благовония дочери здешнего маркграфа. Ухаживает за ней, говорят.
   Керис непонимающе смотрела на курьера, удивляясь, как он может сплетничать о Благородных, когда единственное, что ее интересует, — это что случилось с ее отцом.
   — Кто его убил? — спросила она наконец. Пирс… Мертвый!
   — Э-э… Подручный, я слыхал. Так говорили… Пирс был растерзан, знаешь ли, чуть ли не раздавлен. У него никакого шанса не было.
   Подручный? Керис не хотела ничего выслушивать, но спросила:
   — Не мог бы ты… не мог бы рассказать подробнее? Как все произошло, имею я в виду.
   — Меня там не было, — просто ответил Кеттер. — Лучше не спрашивай, девонька. Он умер. Хаос в конце концов до него добрался. Пирс был одним из лучших, но и лучшие иногда попадаются. Ехать мне надо. Я разгружу лошадей и поставлю в стойла. — Он вышел из лавки, едва скрывая облегчение.
   Все услышанное было бессмыслицей. Подручный? На станции? Подручные не попадали на станции. Керис глубоко вздохнула, стараясь справиться с горем, которое грозило ее самообладанию, но не смогла. Она начала беззвучно плакать, плакать по человеку, который был для нее всем: учителем и вдохновителем, ругателем и разрушителем надежд, другом и советчиком. Пирс Кейлен, мастер-картограф… Временами лучший из отцов. И так часто безразличный родитель. Всегда в отсутствии, всегда слишком занятый. Умело перекладывающий заботы о детях на Шейли, не замечающий того, чего не хотел видеть. Но все равно он был отцом Керис. Пока Пирс был жив, он мог стать для нее большим, чем был; теперь же, когда он погиб, можно было только любить его за то, чем он был.
   К тому времени, когда Синька Кеттер вернулся, неся сумки отца, Керис уже овладела собой и сидела, сложив руки на коленях. Солнце ушло из лавки; юбка закрывала ноги девушки, но ей все равно было холодно.
   — Спасибо, мастер Кеттер, — сказала Керис вежливо. — Мы наверняка вам должны…
   — Нет, девонька, — смутившись, ответил курьер. — Не могу же я взять плату с семьи Пирса за такую услугу теперь, когда его нет. К тому же Пикль со станции дал мне кое-что за труды. Да и не было тут особых трудов, — добавил он поспешно. — Был рад помочь. Хороший человек был твой батюшка. — Кеттер сделал глубокий вдох и продолжал: — Лучшие карты делал, знаешь ли. Точные. И понятные. А уж в последние годы они еще лучше стали — цветные, понимаешь. Лучше, гораздо лучше. На таких лучше все видно. Он все время вносил улучшения. Не часто встретишь такого картографа. Самые лучшие карты — карты Пирса Кейлена. Это всем известно.
   Керис посмотрела на курьера, и на ее залитом слезами лице отразилось сомнение. Тот заметил это и подтвердил:
   — Это правда. Не стал бы говорить такое только потому, что он погиб. Пирс Кейлен делал лучшие во всех Постоянствах карты, и не скоро теперь мы увидим подобные.
   Керис еле сдержала горький смех; ко всем причинам ее горя добавилась еще одна. Пирс Кейлен за последние пять лет не начертил ни одной карты: это делала Керис. Отец отдавал ей свои наброски и записи, цифры, полученные при помощи теодолита и компаса, и по ним девушка рисовала карты в нужном масштабе. Отец скрывал от других ее талант. «Никто не купит карту, если станет известно, что ее начертила женщина, — говорил он. — Будь умницей, не позволяй никому видеть себя за работой, а то мы прогорим». Они были хорошей командой, в которой один дополнял другого, но никто, кроме членов семьи, этого не знал.
   А теперь Пирс мертв, и его дочь смеялась и плакала одновременно, а в глубине сердца немножко ненавидела любимого отца за то, что тот скрыл ее талант, за то, что использовал его, но никогда во всеуслышание не признавал, как многим обязан дочери, за то, что никогда не отдавал должное ей даже в разговоре наедине. Он ведь был Пирс Кейлен, мастер-картограф.

ГЛАВА 3

   И все это было не по вкусу Владыке Карасме, и искал он способ распустить то, что соткал Создатель, пока наконец не нашел: в ткани этой несовершенство человеческое было утком, хоть праведность — основой. Так и случилось, что когда добродетельные молили Создателя остановить Хаос, грозящий поглотить Мейлинвар, ответил им Создатель: «Я дал вам выбор, но были среди вас те, кто выбрал Неустойчивость. Из-за них Разрушитель вырвал клок из сотканной мной ткани, разорвал ваш мир на части».
Книга Разрушения, I: 1: 10—12

 
   Двумя днями позже, когда ужасный шок от известия о смерти Пирса превратился в мучительную память о потере, в глухую боль, которая никогда полностью не проходит, Керис сидела на кухне у постели матери и рассеянно ловила блох в шерсти кошки. Ерри покорно терпела эти манипуляции. В другом конце помещения Фирл чистил сапоги, бросая изредка на сестру неодобрительные взгляды. Только присутствие посторонней, деревенской женщины по имени Хельда Поттл, мешало ему высказать Керис все, что он думал о ее поведении.
   Мистрис Поттл складывала выстиранное белье и болтала не закрывая рта. Первое она делала потому, что ей платили за помощь по хозяйству, пока Шейли болеет; второе — бесплатно, потому что была неутомимой сплетницей.
   — Ох, Шейли, и нравятся же мне эти веселенькие цветочки, что ты посадила у прачечной, но жуть берет, как подумаю, что будет, ежели их увидит старая мистрис Квинт! Она же тут же доложит в Управу, эта старая кислятина. Злющая ведьма — уж она-то сразу углядит, что ты кое-что изменила в саду. Положено у бани сажать капусту, вот как. Ох, капуста напомнила мне… Адарн Морл — знаешь его, Шейли? — ну тот вечно мрачный батрак, что женился на Чики Остер… Ну так вот сын их стал меченым, говорят. Его изгнали, и Чики выла так, что чуть платье не лопнуло. А потом она отправилась к наставнику — аккурат когда он творил Припадение к Стопам, как и положено по вечерам, и стала кричать, что во всем виновата церковь. — Мистрис Поттл разгладила простыню и сложила пополам. Складки жира на ее плечах заколыхались. — Уж и не знаю, до чего только докатится мир! То горы исчезают, то люди не возвращаются из Неустойчивости. Ваш Пирс, сынок Адарна и Чики, да еще та девица из Верхнего Киббла… — Женщина покачала головой. — Говорят, в Струящейся возле самого Драмлина поймали живого Дикого — водяное чудовище. Защитники, понятно, прикончили его, но народ, уж будьте уверены, ругает наставников, которые допустили такое. А тут у нас под носом, в Кибблберри, законники явились и забрали у Мари одного из новорожденных-близнецов, как тогда твоего Аурина. Неправильно это!
   Шейли поежилась и повернулась лицом к стене.
   — Укоротила бы ты язычок, мистрис Поттл, — заметил Фирл. — Такие разговоры ни к чему, знаешь ли.
   — Ахти, и кто же из вас, мои милые, побежит на меня доносить? Да наставник Небутнар и так знает, что я думаю. Я всегда все в лицо ему говорю, старому дуралею. Позволь сказать тебе, мастер Фирл, что ежели церковь желает, чтобы мы жили по Закону, так пусть побеспокоится дать нам хоть что взамен. А то ведь горы исчезают прямо у нас из-под носа, молоденькие ребятки становятся мечеными, а церковники знай забирают младенцев и не чешутся, что чудовища в реке плавают. До чего докатилось наше Постоянство, а? Такого никогда не бывало, когда я была девушкой, позвольте вам сказать. — Мистрис Поттл самодовольно хмыкнула, словно в свои молодые годы самолично отражала нападения Неустойчивости. — Церковь только и умеет, что забирать младенчиков да чинить нам неприятности. Подумайте, только на прошлой неделе законники заявили моему Невви, что он не может вставить в окно прозрачное стекло, потому как там всегда было зеленое, а ведь окно разбилось не по нашей вине: в него врезалась телега. А вот еще что случилось со старым Маркуном Медником: задумал он выкорчевать яблоню, что уж который год не родит, а ему и говорят в Управе: не положено, Закон запрещает. Надо же! — Женщина оглядела сложенное белье. — Ну вот, работа сделана, и пойду-ка я домой. — Она сняла передник и направилась к двери. — Завтра загляну.
   — Глупая старая балаболка, — сказал Фирл, когда женщина вышла. — Как будто церковь в силах помешать исчезновению Топора! Кстати, — добавил он, пользуясь наконец возможностью дать выход своему раздражению, — тебе следовало бы заняться картами, Керис.
   — Картограф у нас ты, — ответила девушка; ей было безразлично, если ответ ее и прозвучал сердито.
   — Но у тебя получается лучше. Послушай, Кери, дело надо сделать. Почему бы тебе не заняться образцом, используя отцовские записи и расчеты? А как только первая карта будет готова, я начну делать копии. Готов все начертить, а тебе оставить раскраску и прочие финтифлюшки.
   Шейли нашла в себе силы поддержать предложение Фирла.
   — Твой отец отдал жизнь, чтобы собрать необходимые сведения, — сказала она; ее пальцы трепетали над покрывалом, как крылышки пораненной бабочки. — Карты нужно сделать. Не допусти, чтобы его смерть была напрасной, Кери. Пирс отдал жизнь ради безопасности жителей Неустойчивости и паломников.
   «Не очень-то это точно», — подумала Керис. Отец погиб вовсе не потому, что хотел отдать жизнь ради своего служения, а потому, что не мог обойтись без Неустойчивости. Она влекла его, все три десятка лет влекла своими опасностями. Мошка в конце концов сгорела в пламени.
   Фирл кивнул:
   — Жители Неустойчивости будут приезжать за новыми картами как обычно. Они ждут, что карты будут готовы вовремя. Керис попыталась изобразить вялое благодушие:
   — Верно. Они ждут, что их сделаешь ты. — Девушка подчеркнула слово «ты», и в помещении на мгновение воцарилась тишина. Фирл решил подойти к делу с другой стороны:
   — Люди будут гибнуть в Неустойчивости, если не получат точных карт. Паломники рассказывают, что с прошлой осени расположение потоков леу сильно изменилось.
   «Как постарела мама, — вдруг подумала Керис. — Ей всего сорок три, а выглядит она столетней. И болезнь, и известие о смерти папы… кажется, что жизнь покинула ее». Девушка заставила себя вновь вернуться мыслями к картам. Фирл прав, чтоб ему провалиться.
   — Ладно. Я начну их делать. — Однако Керис не хотелось, чтобы брат подумал, будто она не понимает, что кроется за его добродетельными уговорами. — Только сомневаюсь, Фирл, что твои мотивы так чисты, как ты хотел бы их изобразить.
   — Ну да, нам нужны деньги, — ответил он. — Теперь ты довольна? — Керис посмотрела брату в глаза. — Отцовские записи ты нашла? — поинтересовался Фирл.
   — Я еще не распаковала его вещи. — «Не набралась еще смелости», — подумала Керис.
   — Займись этим сегодня. Харин Маркл, кстати, собирался заглянуть к тебе попозже.
   Керис снова склонилась над кошкой.
   — Чего ради? — Она увидела блоху среди меха и поймала ее на смазанный свиным салом палец.
   Фирл раздраженно махнул рукой:
   — Он тобой интересуется, вот ради чего. Проклятие Хаосу, Керис, я что, должен все тебе разжевывать?
   — Нет. — Разделавшись с блохой, девушка подняла глаза на брата. — Но, может быть, мне стоит кое-что разжевать для тебя, Фирл. Я не интересуюсь Харином Марклом. — Она сняла кошку с колен и стала мыть руки под струей из насоса.
   — Ну, тогда тебе лучше начать интересоваться, — резко бросил Фирл.
   Керис повернулась к брату с бесстрастным лицом:
   — Прошу прощения?
   — Я одобряю его намерения.
   — Одобряешь его намерения? Это еще что? Да у тебя мозги стали мечеными, Фирл Кейлен! Ты что, забыл, что я пока еще не круглая сирота? Может быть, в каких-то отношениях я по Закону и являюсь твоей подопечной, но глава семьи — мама. И не твое дело, чьи ухаживания я соглашусь принять. Откуда вдруг такой интерес к тому, чтобы выдать меня замуж? Да мне и непонятно, чего это Харин мной заинтересовался — я никогда ему не нравилась.