«Смерти», — иронизирует Чигракова и чуть улыбается: скорее она сама может выступить в этой роли.
   — Привет, — говорит она в ритме танца.
   — Привет… — прекрасный юноша улыбается, и что-то внутри уже тает, сладко трепещет…
   — Я Настя, — она чувствует себя школьницей на первой дискотеке. — А тебя как зовут?
   Молчаливая, ласковая улыбка в ответ. Он поднимает руки над головой, сцепляет в замок — полы рубашки распахиваются, открывая сухощавое, гибкое, в меру накачанное тело. Серебряная гривна на шее. Подвеска сползла за плечо.
   — Ты кто? — настороженно смеется Анастис.
   — Я синий птиц, — медленным полушепотом, прорезающим грохот музыки, отвечает ангел, встряхивая белыми перьями волос, — приношу счастье…
   — Ты к нему не лезь, — скучно замечает над ухом чей-то бас. — Не видишь, он упыханный в жопу?
   Анастис подавляет желание врезать локтем в брюхо нависшему за ее спиной бугаю, и одновременно в великом изумлении опознает голос.
   — Шеверинский?!
   — Ну, — грустно говорит Шеверинский, пока Чигракова новыми глазами смотрит на «ангела».
   — Димка! — смех и разочарование, — я тебя не узнала. Богатым будешь. Ну вы даете, люди. Мир тесен, а? Надо же было во всей галактике…
   И вдруг она понимает, что Васильев не слышит ее неловких шуток.
   Он ее даже не видит.
   — Я же тебе сказал, он упыханный, — вздыхает Шеверинский и берет ее под локоть. — Пойдем, поговорим, что ли…
   Анастасия послушно идет.
   — Вот сижу тут, — Шеверинский обводит рукой столик, угол с какой-то невнятной вазой, край барной стойки. Танцпол отсюда далеко, но хорошо виден. — Остохренело знаешь как? Даже поговорить не с кем.
   — Как не с кем? — изумляется Анастис, садясь. — Вы же с Димкой так дружили всегда…
   — Эта мразь жрет водку, курит акару и устраивает фейерверки, — почти без гнева сообщает Шеверинский. — У него сердце не пашет, а он акару курит. Он себя загнать хочет.
   Разрываясь между вопросами «а что с ним?» и «а вы двое куда смотрите?!», Анастасия чувствует, что большего изумления в нее просто не вместится. Она со школы помнит Димочку, тонкого-звонкого, умного и делового, самоуверенного, избалованного вниманием, вечно в компании амбала Шеверинского и серой мышки Ленки. На самом деле мозговым центром у этих троих всегда работал Шеверинский, при взгляде на которого не скажешь, что у него вообще есть какие-то мозги, но Васильев делал команде лицо, и лицо это было — спасайтесь, девушки.
   — А где же ваша Ленка? — наконец, спрашивает Анастис.
   — В отпуске.
   — Как в отпуске? Вы здесь, а она в отпуске?!
   — Ее Алентипална отпустила, — тихо говорит Шеверинский. — Она замуж выходит.
   И все становится ясно.
   — За Полетаева? — только уточняет Анастис.
   — За него. Димыч совсем с катушек… того. Вот говорят, между прочим, что в хорошей тройке обязательно будет один придурок, так смотри, вон он, сволочь…
   — Кто говорит?
   — Алентипална.
   — А у них троих кто придурок? Или они исключение?
   — Борода у них придурок.
   — С ума сошел! — таращит глаза Чигракова.
   — А что? Он просто очень умный. Просто нечеловечески умный мужик. А так, когда они моложе были, Батя ему каждую неделю рыло чистил… — уныло пожимает плечами Шеверинский. — Да и хрен с ними! Они счастливые люди…
   Следующие полчаса Анастасия сидит и слушает Шеверинского. Потому что тому очень нужно, чтобы его выслушали. Потому что большому страшному человеку тяжело. Он горюет. Он жалуется на того, кто ему ближе брата, дороже друга, с кем ничего, ну ничегошеньки нельзя поделать — на рёхнутого Синего Птица.
   — Так уведи его отсюда! — наконец, конструктивно предлагает Чигракова. — Запри, на цепь посади! Ты что, не можешь?
   — Что я с ним сделаю?! — Шеверинский подскакивает на месте. — У тебя что, корректора никогда не было? Иди, подойди к нему, увидишь, что будет… Думаешь, чего я тут сижу? — с внезапной тоской спрашивает он. — Думаешь, я слежу, чтоб его никто не обидел? Я слежу, чтоб он никого не обидел! Я раньше не сидел. Не люблю я такие места. Один только раз пришел посмотреть, где это он ошивается. Смотрю, а он убивает…
   — То есть как убивает?!
   — Легко… Ты посмотри на него! — внезапно срывается Шеверинский. — На что он похож! Вихляется тут, обкуренный, расстегнутый весь… К нему мужики клеятся! Бабы так прямо на танцполе готовы дать. А это парень, который любит единственную девчонку на свете. И до смерти будет ее любить…
   — Как убивает, Север? — очень тихо спрашивает Анастис, и кодовое имя заставляет Шеверинского вздрогнуть и понуриться.
   — Он женщин ласково отодвигает, — отвечает гигант, выстукивая что-то пальцами на столешнице. — Ну, мигрень у нее сделается, зуб заболит. А мужиков он убивал. Раньше. А чем они виноваты? На нем же большими буквами написано: «Трахни меня»… Так вот, я пришел первый раз, вижу, Димыч с каким-то парнем танцует. Думаю: елы-палы, неужели гей? Ну, с виду может, и похож, но он же так девок всегда любил. И Ленка, опять же… Я ж не понимал тогда, что он вообще ничего не видит. Ну вот.
   Шеверинский бросает короткий взгляд туда, где медитативно покачивается закрывший глаза Синий Птиц. «Бедный Север», — думает Анастис.
   — Вот, — косноязычно повторяет умнейший Север. — Тот его и поил, и акарой угощал. Потом целовать полез. А Димыч очнулся слегка, видимо, и давай свое.
   — Что — свое?
   — Я Синий Птиц, — размеренно, глядя в сторону, выговаривает Шеверинский, и мороз подирает по коже. — Приношу Счастье…
   И замолкает.
   — И чего?
   — Тот чего-то залопотал в ответ… и вдруг его рвать начало. Аж скрутило. Димыч встал себе и пошел в сортир брюки отчищать, а у того судороги. Пока сообразили, пока кто-то чего-то делать начал… в общем, помер мужик. Захлебнулся. Насмерть.
   — Ни хрена себе… И сколько он так?
   — Я его поймал, по морде дал, говорю — ты скольким уже смерть спел, падла? Молчи-ит… — Шеверинский ложится грудью на стол и утыкается лицом в скрещенные руки. Чигракова сидит и смотрит на него, чувствуя себя выбитой из колеи.
   — К Бороде его надо, — в сердцах говорит она. — На кушеточку. Пусть полечит. Зря, что ли, великий душевед?
   — А он только что от Бороды, — безнадежно бросает Шеверинский. — Нас поэтому и послали сюда, без Ленки… Борода сказал, он нормальный. Просто ему очень плохо.
   Анастис сутулится и смотрит в сторону Васильева. Почти со страхом.
 
   У Начальника Порта есть небольшая, дорогостоящая, вполне достойная человека его положения слабость. Он интересуется яхтенным спортом. Разумеется, не водным, это слишком сложно и далеко от его основной деятельности.
   Малые суда стали страстью Рихарда еще во времена корсарства, когда интерес был во многом утилитарным. Он следит за новинками, хотя меняет яхты нечасто. Со времен «Элизы», последнего заатмосферника и последнего корабля, который участвовал в настоящем деле, сменилось четыре корабля. Рихард дает им женские имена и помнит все. «Кримхильда», «Лотта», «Ева», и вот — «Ирмгард».
   «Элиза» была верной боевой подругой, нетребовательной и надежной. Рихард не смог убить ее, распилив на металл. Старая шхуна по-прежнему на орбите планеты, спящая, но готовая проснуться и служить вновь. «Кримхильда» оказалась покорной смиренницей, — он пользовался ею, но так и не смог по-настоящему ощутить ее. «Лотта», буйная возлюбленная, валькирия, едва не предала хозяина во время локальной войны между «Фанкаделик» и «Аткааласт», и Рихард поторопился избавиться от нее. «Ева» была горячей, но скучной, Люнеманн оставался с ней недолго. Начальника Порта принято благодарить за исполнение обязанностей, и когда Айлэнд подарил ему одну из двенадцати эксклюзивных яхт, сконструированных его инженерами по специальному заказу, дикарка «Ирмгард» быстро завоевала сердце Начальника Порта.
   Произнесенное вслух «в одиннадцать» в действительности означает «девять тридцать». В одиннадцать явится Чигракова, а этот разговор не для нее. Рихард, прикрыв глаза, полулежит в низком кресле; он кажется дремлющим, но Л’тхарна знает, что мозг его работает сейчас на полную мощность. Салон освещен лишь несколькими бра. Голографический экран висит над стеклянной столешницей, отражаясь в ней и в фарфоре кофейной чашки перед Люнеманном. На экране — документ. Приказ Начальника Порта.
   Л’тхарна сидит напротив Рихарда, механически царапая когтем браслет. Он не может не думать о том, насколько рискован этот приказ, и как тяжело будет его исполнять.
   — Твое доверие мне радостно, Р’йиххард, — неуверенно говорит вождь людей, — но все же… Я мог бы вести «Ирмгард». Не покидать ее.
   — Я лечу на Терру-без-номера, — отвечает х’манк. — Это почти сердце Ареала человечества. Даже я не могу привезти тебя туда. И там, Л’тхарна, ты все равно не мог бы меня защитить. А здесь — можешь.
   — Как?
   — Защищая мои интересы, — усмехается х’манк. — Ты единственный, в ком я совершенно уверен… А чем, кстати, вчера занималась Чигракова?
   — Сейчас уже едет сюда, — отчитывается ррит, пропуская косы между пальцами. — Все время провела в районе only for humans… Тамошней агентуре я не могу доверять вполне, камеры покрывают не все пространство.
   — Безразлично.
   — Некоторое время гуляла по розничным рядам. Покупала украшения. Четыре раза предлагали подделки. Не взяла. Потом до трех ночи танцевала в клубах. «Серебряный блюз», «Локус», под конец «Америка» при одноименной гостинице. Там переночевала.
   Рихард хмыкает. Однако, семитерранка выбирала недурные места. Интересно, сколько ей платит Урал? Перекупать ее так же неразумно, как и пугать, но все же…
   — Кто она? — со скрытой тревогой спрашивает Л’тхарна. — Ты сказал, подарок…
   Люнеманн смеется.
   — Анастис вообще девица не подарок, а в особенности — от Кхина. Триумвират не раздаривается своими особистами.
   — Они следят за тобой.
   — Конечно. Но пока наши цели совпадают, я спокойно могу доверить им свою безопасность.
   «И они корректны», — про себя добавляет Рихард, отдавая уральцам дань. Прислать в качестве своего представителя и наблюдателя красавицу-эскортистку с их стороны очень любезно.
   — Для меня будут особые указания? — вполголоса спрашивает Л’тхарна.
   — Да. — Люнеманн отпивает кофе. — С Цоосцефтес до сих пор не было проблем. Следи, чтобы они и не возникли. Сделка по продаже северного завода не должна состояться. Покупатель — только прикрытие «Фанкаделик», а меня эта контора уже злит. По возможности поддерживай лаэкно, но не «Аткааласт», а «Атк-Таэр».
   — Понимаю.
   — Ничего особенного, — чуть улыбается Рихард. — Уверен, ты в курсе дел.
   Ррит опускает лицо.
   — Я не смею выпытывать твои мысли.
   И впервые улыбка достигает глаз Начальника Порта.
   — Все будет хорошо.
   В верхнем углу экрана открыто окно, в котором идет запись внешней камеры. Чигракова, улыбающаяся и свежая, с туристической сумкой через плечо, идет через взлетную площадку к «Ирмгард».
   — Новый пассажир поднимается на борт, — чеканит компьютер яхты.
   На несколько секунд Рихард задумывается о том, откуда у его кораблей берутся характеры. Почему стандартные интонации бортовых компьютеров даже при полной идентичности тембров нельзя спутать. Конечно, на машинах стоит блокировка, спонтанное возникновение искусственного интеллекта невозможно, но вдруг — лазейка?
   Л’тхарна встает.
   Рихард тоже готовится встать, ища глазами золотые кудри семитерранки или ее блестящий пояс.
   — Новый пассажир поднимается на борт, — зачем-то повторяет «Ирмгард».
   И, опередив Анастасию, пред очи Люнеманна является еще одно действующее лицо. Вернее, врывается, оглашая каюту в изрядной мере напускной злостью:
   — Достали меня уже твои твари! Какого хрена?! Там они, здесь они… они уже у меня индикарту требуют! — взвывает лицо. — У меня! Ты мне вот что скажи — какого хрена у меня там до сих пор написано, что я Кнехт? Какой я, к чертовой бабушке, Кнехт? Я, слава яйцам, пока еще Люнеманн!
   Рихард, облокотившись о стол, пристроив чисто выбритый подбородок на сплетенные пальцы, добродушно щурится в его сторону.
   В проеме поднимается Чигракова, слегка ошарашенная таким поворотом дел. Рихард ловит ее взгляд и ободрительно подмигивает.
   — Разрешите представить, милая местра, — флегматично говорит Начальник Порта. — Местер Гуго, мой младший брат. Гуго, местра Анастис.
   — И здесь эта морда?! — гневно орет Гуго в ответ.
   Выражение лица Анастасии не поддается описанию.
   Люнеманн-старший едва сдерживает смех: братец, рассвирепев и, невзирая на раннюю пору, уже слегка выпив, не слушает Рихарда и не замечает девушки у себя за спиной.
   — Не волнуйтесь, местра Чигракова, — бархатным голосом объясняет Л’тхарна, глумливо наставив уши торчком, — это мне.
   — Блевать меня тянет от твоей хари!
   Л’тхарна невозмутимо приподнимает верхнюю губу, демонстрируя клыки.
   — Мы с ним как двуликий Янус, — куртуазно объясняет Рихард Анастасии. — Люнеманн ксенофильствующий и Люнеманн ксенофобствующий…
   Гуго бурчит что-то про двуликий анус.
   — Фу, Гуго, — говорит старший брат. — Здесь дама!
   Родственник уставляется на него исподлобья.
   Правый глаз буяна изжелта-сер и многоопытен, а левый светится чистой младенческой синевой. Это неспроста: лет тридцать назад левый глаз Гуго Люнеманна был утрачен последним при героических обстоятельствах, и вот чудотворцы Седьмой Терры вырастили его заново.
   — Глаз видит? — заботливо спрашивает старший брат.
   — Искусственный лучше видел.
   — Еще бы, — хмыкает Рихард. — Там-то была наводка на резкость…
   — Собачье дерьмо!
   — Если не нравится, могу выбить, — по-братски предлагает корсар.
   Гуго заходится хохотом.
   — Мало мне своих нкхва, еще и у тебя юморок! — и внезапно делается смертельно серьезен.
   — Рихард! — хмуро говорит он. — Объясни мне вот что. Я прилетаю весь в мыле. У меня есть что тебе сказать и это серьезно. Я прилетаю и узнаю, что ты уже месяц, оказывается, планируешь сегодня отбыть! А я об этом ни сном, ни духом!
   Начальник Порта обреченно закрывает глаза. Братья Люнеманны всегда работали раздельно. Мало кому могло прийти в голову, что джентльмен Рихард Ариец и бандит Одноглазый Гу состоят в близком родстве. Иногда это оказывалось полезно… но почти всегда — неприятно.
   Сейчас — в особенности.
   — Гуго, — сухо спрашивает местер Люнеманн, — а почему я должен тебе докладывать?
   «Почему ты не сподобился явиться хоть на пять минут раньше? — таится за этой сухостью. — Сколько раз мне повторить, что разговаривать сейчас нельзя? Здесь женщина, посмотри на нее, вспомни, что я не вожу с собой шлюх!»
   Но Гуго корсар из корсаров. И закончит как истый корсар — спившись…
   — А почему я всегда думаю о твоей выгоде, Рихард? — ярится он. — А тебе на меня срать?
   — Гуго, разуй глаза, коли теперь уж их у тебя две штуки. Здесь дама.
   — Да посрать мне на твою девку!
   Чигракова усмехается. Она понимает, что Начальника злит не грубость брата, и даже не то, в каком свете перед ней выставляет Рихарда дикарь Гуго.
   — Дерьмо, дерьмо! — вдруг шипит Гуго и начинает ожесточенно тереть синий глаз. — Эта сволочь еще и чешется, как… дерьмо!
   Рихард вздыхает.
   — Вы наверняка забыли про капли, местер Гуго, — мягко встревает из угла Анастасия.
   — Гуго, ты привез с Урала капли?
   — Какие, к дьяволу, капли?! Водку я оттуда привез, — рявкает Гуго, продолжая страдать. — У меня полный корабль русской водки!
   — Болван.
   Так же внезапно Гуго прекращает шуметь и дергаться. Складывает руки на коленях. Разные глаза часто смаргивают, и вид у свирепого пирата почти испуганный.
   — Рих, — шепотом говорит он. — Я уже неделю… не могу. Я не алкоголик, ты же знаешь. Ну… пока не алкоголик. Но это точно. Я не могу. Спать не могу, есть не могу. Мне страшно…
   — Delirium tremens, — сталь звенит в голосе Рихарда, но мысль: «Только этого не хватало…» — проносится, полная почти отеческой грусти.
   — Я же сказал, я не алкоголик! — взвизгивает Гуго. — Эти суки промыли мне мозги!!
   «Было бы что промывать», — отчетливо, хором думают Рихард и Анастис.
   — Ты бы видел его бороду! — свистящим шепотом выговаривает Гуго, ежась. — Он черт, Рих, говорю тебе, черт! Я лежу под лампой в фиксаторах, а он ходит! Ходит!
   — И смотрит? — ледяным голосом уточняет Рихард.
   — Ну.
   — Так ты, значит, закупил водки?
   — «Белый Кремль», строго для внутреннего потребления, — гордо докладывает Люнеманн-младший. — Алмаз жидкий! Рихард! Я ее не пил! Он знал, что я Люнеманн! Борода!
   — Прямо так и сказал — «я, Гуго, знаю, что ты Люнеманн»?
   — А вы не местера Ценковича имеете в виду? — снова улыбчиво журчит из угла Анастасия.
   — Ну да, — злобно косится Гуго. — Ценкович.
   — Как вы догадались? — поднимает лицо Начальник Порта.
   — Чисто случайно, — Чигракова пожимает плечами, на лице у нее написано, что ситуация стала ясна и незанимательна. — У местера Ценковича неповторимая борода. И он, как министр здравоохранения, вполне мог бывать в центре, где лечился ваш уважаемый брат, любезнейший местер Рихард. Элия Наумович обладает фантастической харизмой, и порой… — она неопределенно разводит руками, — может показаться странным.
   «…его спьяну перепугаться можно», — сообщает выгнутая бровь особистки. Люнеманн-старший убирает за ухо прядь волос, подтягивает к себе листок одноразовой электронной бумаги, перекидывает на него документ с зкрана. «Однако, — думает Рихард, — плотно же они за меня взялись». Он слегка ошарашен. Братцем Гуго интересовался один из членов семитерранского триумвирата.
   — Хорошо, — резюмирует он, обменявшись с Л’тхарной скользящим взглядом, — надеюсь, я уделил тебе достаточно внимания, Гуго. К твоему сведению, «Ирмгард» должна была подняться десять минут назад. Я все понял. Не задерживай меня больше.
   — Когда ты вернешься?
   — Не знаю. Если у тебя дело к Начальнику Порта, то мое кресло не пустует.
   — В каком смысле? — буркает Гуго.
   Рихард безмятежно допивает кофе.
   — Я помогу вам решить возникшие проблемы, — урчит ррит. Пламенеющие глаза сужаются, зрачки сходятся в нить и словно истаивают в золотой лаве. Л’тхарна улыбается на х’манкский манер: обнажая лишь мелкие передние резцы, а не весь набор белых лезвий.
   Рихард косится на Анастасию. Вид у той немного настороженный, но она явно любуется картиной.
   Ррит красивы.
   Люнеманн-младший оторопело таращит глаза.
   Наконец, до него доходит.
   — Ты его! — без голоса шипит Гуго, — его! Это… умордие! Оставляешь — в своем — кресле?!
   — Гуго, — нежно отвечает Люнеманн-старший, — я люблю тебя, брат мой. Но если ты делом ли, словом, хоть мыслью помешаешь Л’тхарне работать, учти: я официально разрешил ему тебя убить.

Глава четвертая. Заклятие крейсера

   — Как я вас, тварей, люблю! — восторженно сообщил Лакки блистающему в яром величии рритскому командиру. — Это ж словами не передать!
   Патрик дернулся, по коже подрал мороз.
   И вдруг — отпустило. «Йиррма Ш’райра» еще не получил этой секунды записи, Т’нерхма еще смеялся, и «Миннесоту» по-прежнему уносило навстречу гибели, но Джек излучал в пространство посыл: в присутствии Лакки бояться можно только его.
   Никого и ничего больше.
   — Киса! — нежно продолжал ужасный Лэнгсон; и вновь делалась заметна едва уловимая схожесть морды ррит с кошачьей, и над этим можно было улыбнуться, даже зная, что тебя вскоре убьют. — Слушай сюда! Ты едримый фелиноид, а я бешеный примат!
   Счастливчик радовался по-своему.
   Маунг Маунг смотрел на него искоса, светло улыбаясь чужой улыбкой. Из тьмы его взгляда пела пустота. От этого Патрику могло бы стать страшно, не стой между ним и Кхином веселый Лакки.
   Вот — командир.
   За ним. Да, — за Родину, маму, жену, и во имя Земли.
   Но прежде всего — за ним.
   В дверях, совершенно загородив проем саженным разворотом плеч, воздвигся Крайс.
   — А я злобный гоминид, — с готовностью предложил он вариант, взирая на Лакки почти влюбленно.
   — Это ты гоминид, а я примат, — гордо ответствовал Лэнгсон, не оборачиваясь. — Я боевой макак! Макак-агрессор, улучшенная модель. Слышишь, киса, я люблю тебя! Так люблю, что порву нахрен!
   — Ну все, — вслух подумал Крайс. — Лакки поперло.
   — Я ведь такой! Я убью и съем!
   Ррит недоуменно склонил голову набок — видимо, услыхав через переводчик, или просто узрев Джека с первой репликой. Толстая височная коса скользнула по выпуклым пластинам нагрудной брони. Ухо дрогнуло, и затрепетали кости пальцев руки-серьги.
   — Иди ко мне! — страстно воззвал Лэнгсон. — Я почешу тебе за ушком!
   Ррит недовольно тряхнул гривой, повернулся к кому-то, — и связь оборвалась.
   Джек, как завороженный, смотрел в опустевший экран. Маунг думал о своем. Точнее, он не думал вовсе, принимая взявшееся откуда-то знание и следя лишь за тем, чтобы вовремя дышать. Тело отказывалось исполнять даже безусловные рефлексы.
   Нет тревоги, нет шелухи страха, только легкая, звонкая ясность и строка Дхаммапады: «Того, кто смотрит на мир, как смотрят на пузырь, как смотрят на мираж, того не видит царь смерти».
   Сансара иллюзорна. Что проще, что естественней замены одного миража на другой?
   Лэнгсон стоял перед капитанским экраном, не позволяя бояться, вселяя уверенность, делясь силой, которую стягивал в себя непонятно откуда — из другого измерения, из пустоты… Он был словно вольфрамовая нить в лампе накаливания. Маунг почти физически видел, как в мускулах, нервах, жилах Счастливчика бродит энергия, готовая выйти взрывом.
   Но этого недостаточно.
   …Неведомая сила стиснула Джеку виски и заставила повернуть голову. Повернуть — и встретиться глазами с первым пилотом.
   Там, внутри взгляда Маунг Маунга, было очень тихо и холодно.
   За Крайсом уже толпились опоздавшие к концерту, спрашивали, что стряслось. Алек Морески из-за чего-то сцепился с Патриком, и они ругались некрасиво и глупо. Еще секунд десять, прежде чем вспомнят, что нужно общекорабельную боеготовность и врача капитану…
   — Я так понял, ходовая сдохла? — больше прогневался, чем спросил Лакки.
   Маунг молча кивнул.
   — Вы двое! — тут же рявкнул Лэнгсон. — Переход в боевой режим! Вызов бортинженеру, вызов техникам, пусть пляшут с бубном! Чтоб поехало!
   О’Доннелл звучно клацнул зубами, и тихо зашипел, прикусив себе щеку изнутри. Маунг с наслаждением подчинился Лакки. Вызвал сенсорную панель, тронул пару светящихся нервов. Зазвучали тихие предупреждения Иренэ. Старший офицер и глазом не моргнул, слыша, как командование кораблем в его присутствии принимает сержант-десантник…
   Впрочем, такой ерундой Лакки заниматься не собирался. «Позовите Никас!» — как раз проснулся Морески, и Джек аккуратно продолжил, — «Не надо ее звать».
   Возражать ему казалось немыслимым.
   — Все равно потом надо будет капитана тащить в медотсек, — совершенно спокойно объяснил Джек. — Так что я отнесу. Крайс, Шон, бегом. Боеготовность.
   Погодил немного, пока Крайс сметет собой прочих явившихся, и вышел следом за ним, бережно держа обморочного Карреру.
   Наконец, двери в рубку сомкнулись.
 
   Лакки покрутил башкой, перекинул капитана через плечо и вразвалочку побежал по коридору. Толстяк Карреру сползал, да еще копошился, шумно сопя. Жить хотел.
   Джек фыркнул.
   А недурен был броник на кошачьем командарме, ой недурен. Что ж хуманам свои яйцеголовые таких никак не придумают? Разным экзоскелетам сто лет в обед, конечно, но все дерьмо, с рритским доспехом рядом положить стыдно… Лэнгсон зарился не на блеск, он хорошо представлял себе уровень рритских технологий и знал, какое воздействие на организм дает столь допотопно, на человеческий взгляд, выглядящая броня.
   Ррит и без того превосходят людей по всем физическим параметрам, а в этой красоте…
   Твари. Кошки драные.
   «Они не знают, на что нарвались», — злорадно подумал Джек.
   И остановился.
   Счастливчик не верил ни в бога, ни в черта, ни в «Миллениум Фалкон». Он знал, что есть Птица: если ее обнять, успокоить и попросить, то она споет тебе жизнь. Но Айфиджениа и так успела замучить себя вконец — страданиями над занюханной Кей-эль-джей, кудахтаньем над коматозным пацаном, еще икс знает какой ерундой, а ей сейчас надо будет объяснять, что рухнула ходовая, что впереди се-ренкхра, и если Ифе не удастся спеть жизнь, то все просто сдохнут.
   Героями, более-менее.
   Если вдобавок доложить ей про визуальный контакт и вручить помирающего капитана, Птица сойдет с ума от тревоги — это во-первых. А во-вторых, она не сможет оставить его без помощи. Что много хуже. Ладно если только засунет в реанимашку, но если ради этой дубины она схватит гитару — а она может, она его очень уж уважает… майор Никас образцовый офицер, будет действовать как положено, и поставит капитана на ноги.
   Чтобы через час его зарезали как свинью.
   И хрен бы с ним. Дороже собственной шкуры Лакки только шкурка Ифе. Вместе с черными перышками. «Миннесоте» нужно чудо, а уставшей, перепуганной, изнервничавшейся Птице на чудо может не хватить сил.
   «Если ты Птица, — подумал Лакки, — то сиди на высокой ветке и не смотри вниз!»