Войны выигрывает тот, кто снимает больше убедительных роликов, кто скупит больше площадок, кто больше заплатит населению. Нет у тебя денег — и победы нет. Ты можешь, конечно, разбомбить город, но если ты его не купил твою съемочную группу туда не пустят. И прокатывать свои ролики тебе негде, если ты не купил на эту войну услуги телеканала. Все очень просто.
   Через неделю, когда мятежник капитулировал, Василий получил причитающиеся ему по контракту деньги. Позвонил сестре, подписавшей контракт с оппозиционерами.
   — Столько времени потратила, и все без толку, — вздыхала сестра. — А ведь сама виновата: они же мне еще за прошлую войну деньги не заплатили, могла бы и сообразить, что в эту точно ничего не получу. Так что в следующем году я на выборах за другого кандидата голосовать буду. Может, по приличней окажется.
   — Чем заняться думаешь?
   — Я, наверное, в Алжир съезжу. Там, говорят, локальны конфликт намечается. Мне предложили поучаствовать, может, заработаю чего.
   Василий пожелал сестре удачи.
   Да уж, сейчас войны не те, что раньше.
    © С.Прокопчик, 2005

Владимир Рогач
НЕКРОФОН

   “Некрофон Инкорпорейтед” — брызгала смертельной бледностью неона вывеска над входом.
   — Желаете подключиться? — профессионально ласково поинтересовалась милашка-сотрудница, раскрывая архаический блокнот и готовясь внести на бумажные страницы того все мои пожелания совершенно уж рудиментарной шариковой ручкой.
   — А вы еще какие-то услуги оказываете помимо? — интересуюсь из чистой вредности.
   — Ну… — замялась красавица, очевидно, не готовая к такому повороту разговора. — Отключаем еще, — нашла наконец подходящий ответ и добавила на всякий случай: — За неуплату.
   Хотел уже было совсем попросить для начала отключить меня, но, увидев в уголке верзилу с явно охранной внешностью, не стал — поймут ведь буквально и выполнят дословно. Или наоборот — дословно и буквально.
   — Подключите, — вздыхаю обреченно. Раз уж выбор невелик…
   — Наши расценки знаете?
   — Я надеялся, вы меня просветите.
   Просветили. Меня устраивает.
   Подключили.
   — Альё-о?
   Больше всего раздражает при беседе с прабабушкой это ее “альё-о?” — в остальном у нас с прародительницей полное взаимопонимание.
   — День добрый, Нанель Спартаковна. Это Игорь.
   — Игорьё-ок! — радуется старушка. — Здравствуй, внучек! Какой тут у нас, к черту, день? Вечные сумерки — даже о погодах не поболтаешь. А у вас как?
   — Осень у нас, Нанель Спартаковна, — вру бабуле. Но — из самых лучших побуждений. О лете и весне мы говорили в прошлый и позапрошлый разы. Что с того, что неделя прошла? Там время течет незаметно, а так хоть о погоде можно поболтать. — Все деревья в пурпуре и золоте, небо в птицах и в тучах, холодает потихоньку, по утрам на лужах корочкой лед…
   — Хорошо-то как! — раздается с той стороны. И тут же тон с мечтательного меняется на деловой и чуть ехидный: — Ну как, Игорьё-ок, нашел бабкины сукровища?
   Это она сама такое словечко придумала — “сукровища”. Мол, кровью и потом заработанное, да с умом припрятанное. “Все для вас же, внуков-правнуков, копила, да вот при жизни-то и не сподобилась секреты свои открыть…” А теперь вот — “ну как, Игорьё-ок?”.
   — Все до последней монетки, Нанель Спартаковна. Диадемка ваша очень глянулась моей Красинюшке — статуей стоит в ней перед зеркалом, все любуется, оторваться не может…
   — И не сможет, — хихикает старая карга. — Заклятьице какое-то на безделке — против случайных людей. Зато прочее-то все без закавык — пользуйся, Игорьё-ок.
   — Уже попользуюсь, — говорю. Может, с Красиньей-то оно и к лучшему — все равно у нас с самой свадьбы дело к разводу только и шло. Будем считать, развелись. Теперь бы еще бабулю на что развести. А она и сама уж рада для “родной кровиночки”.
   — Все хотела тебе, милый, еще про один тайничок поведать, да как-то в прошлый разик-то подзабыла…
   — Так, может, на этот-то разик? — намекаю.
   — Конечно, внучек, конечно! Только ты мне прежде еще про осень расскажи — больно хорошо у тебя получается…
   И вру про осень, до которой еще полгода без малого. Золото и пурпур, снега серебро поверх затянутых сталью льда луж, прощальные крики птиц…
   — У тебя, поди, монетки кончаются, Игорьё-ок? — спохватывается эта любительница разговоров о погоде.
   — Не монетки, Нанель Спартаковна, а единицы, — поправляю с тяжким вздохом. — Сколько раз уж вам объяснял.
   — Ну, мы академиев не кончали, — скромничает старая перечница. — Буквы еще знаем, а единички-двоечки для нас уже высшая математика, ты же знаешь.
   Знаю. Диссертация по плоскостям Мебиуса, статьи по Лобачевскому, какие-то расчетные формулы в обоснование теории вероятности — без малого Нобелевка… Единички-двоечки для них высшая математика. Конечно, когда суммы с количеством нулей меньше шести считались карманными расходами. А потомки нынче кое-как держатся на государственные пособия. Но скоро конец нищете! Зря, что ли, подключался в “Некрофоне”?
   Только единички-то капают, утекают…
   — Знаешь мою дачу на берегу Кляузы? Ту, что с белыми колоннами? Так вот под пятой слева колонной — там еще у основания химера такая забавная прилеплена…
   И тут у меня, как нарочно, кончаются пресловутые единицы! А как же не нарочно, когда пальчиком по кнопочке — и слушает милейшая Нанель Спартаковна в своем бесцветном не-здесь и не-сейчас тоскливо вежливое: “Абонент отключился или временно недоступен. Абонент…” Сокровища сокровищами, а единички-то капают. Копейка, известно, рубль бережет.
   Послушала про осень, бабуля? И хватит — хорошего понемножку. В следующий раз расскажу про зиму. А пока — на Кляузу-реку.
   — У вас на счету осталось…
   Цифра, названная убийственно вежливым женским, но все равно каким-то бесполым голосом, не обнадеживает особо. Да, маловато будет. Как бы не отключили. Ничего, приеду с Кляузы, тогда…
   Дачку, понятное дело, прихватизировали. Потом она еще пару хозяев успела сменить. А этот и вовсе здесь, кажется, живет постоянно. Квартиры, что ли, в столице не хватает? Отпуск у него! А мне что — все лето в камышах торчать, изображая для твоих дуболомов-телохранителей жизнерадостного рыболова? Меня вообще-то рыбка покрупнее интересует. Золотая вполне устроит — и чтоб желаний не меньше тысячи! И одно из моих желаний уже пару веков скрывается под вот той вон пятой слева колонной, на которой еще химера забавная прилеплена…
   Может, еще звоночек Нанели Спартаковне сделать? Про “буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя” и “зима — крестьянин торжествуя” что-нибудь наплести и еще какой тайничок выспросить? Знал бы, давно пустил бы в оборот первый. Нет же, поехал сюда, думал, с ходу возьму, а там уже начнем реализовывать — чтоб с умом и не продешевить. Теперь вот удочкой торчу из воды, рыбам на смех.
   — Ты чё здесь? — топает мимо мордоворот с “дачки”.
   — Да вот, — развожу руками.
   — А! — кивает. — Ну, как улов?
   — Ты первый за сегодня, — признаюсь. С людьми надо быть честным.
   Гыгыкает и уходит.
   Перебираю кнопки своего “некрофона”.
   — Компания “Некрофон Инкорпорейтед” приносит вам свои искренние соболезнования, но ввиду неуплаты вы будете немедленно отключены…
   Какая-то здоровенная гадина хватает за тот конец удочки и, не давая мне времени на раздумья, начинает тянуть — мощно и неумолимо. На ТУ сторону. Бамбук удилища то ли прирос к ладони, то ли просто зацепился за рукав — но бросить его не получается.
   Под водой я продержался на зависть любому профи-ныряльщику, Минут шесть. Но потом все равно отключился.
***
   — Ну, как там у вас, Игорьё-ок?
   — Зима, — вздыхаю и вру. Пусть старушка порадуется. — А насчет “там у вас” это вы погорячились, Нанель Спартаковна, — поправляю. — Там — у них. А у нас тут — серо все, сумерки сплошные.
   Дежурный телефонист из местного отделения “Некрофона”, сияя начищенными рожками, появляется из окружающей тени.
   — Мырыкин Игорь Остапович? — тычет когтем среднего из трех сучковатых пальцев.
   — Я, — сознаюсь.
   — Тебя к телефону. Сын, — и тянет за собой к будке.
   — Спроси, как там у них с погодой! — напоминает о себе, крича в спину, Нанель Спартаковна.
   Как же! Станет этот выродок о погоде с папашей! Про клады прапрабабкины будет пытать. С самой-то тушуется поговорить. А мне из новостей что-нибудь протараторит, как диктор по телевизору… Точнее, по радио.
   А хотелось бы взглянуть на оболтуса. Да и так, хоть небо за его спиной увидеть. Оно там у них синее…
   — Привет, предок! Как ты там? — радостно басит “оболтус”.
   — Я тут вот, — вздыхаю. — Как там у вас? Погода-то?..
   — Не гони, батя! У меня же единички капают! Что там про дачку на Кляузе говорил?..
   Хочется плюнуть в трубку и отключиться. Только ЗДЕСЬ отключаться уже некуда. Жаль.
   Слева от “Оставь надежду входящий” недавно объявилась новая вывеска.
   Брызгая тусклыми отсветами астрономически дорогого здесь серебра, пробиваются сквозь вечный полумрак буквы:
   “Астрал-лайн”! Тариф “Сумрак без конца”! Подключайтесь — ночью дешевле!”
    © В.Рогач, 2005

Дмитрий Володихин
МИЛАЯ

   Среди всех самцов, которых когда-либо видела бескомпромиссная анархистка Диана Шевчук, кэп Раскин оказался наиболее соблазнительным. Главным образом по двум причинам: во-первых, он обладал чудесным голосом: низким, глубоким и хрипловатым. Если бы Диана была полной дурой, она бы назвала этот голос героическим. Во-вторых, Раскин не обращал на нее ни малейшего внимания.
   Это было свежо и чертовски необычно.
   Русская Венера, откуда она предательски сбежала, слыла миром нищим на все, кроме наркотиков и оружия. Люди там жили в страшной скученности, за убийство по закону взимали штраф в десять минимальных окладов госслужащего, кровную месть разрешили еще в первый год республики, а гербом служил двуглавый орел: голова Бакунина плюс голова Маркузе.
   На протяжении двадцати двух лет такая жизнь Диану полностью устраивала, кроме, разумеется, местных самцов, которых порошок и травка лишали того единственного, на что относительно годен самец. Просто она не знала другой жизни…
   В двадцать три ей повстречалась Милли МакГрегор, второй пилот с нью-скотлендского танкера. Одного вечера в портовом баре Хватило, чтобы Диана и Милли сделались лучшими подругами. “Девочка моя, — говорила ей Милли. — На дворе 2108 год, и есть места, где можно жить себе в удовольствие. Я не говорю о такой ерунде, как дом на поверхности землеподобной планеты; пища, которую вырастили на огороде или, скажем, выдоили из настоящего живого вымени, а не то синтетическое дерьмо, которым ты меня сегодня угощала; личная амфибия… Дороже всего, Ди, стоит свобода. Она дает тебе возможность выбрать ту биографию, которая больше нравится… а не ту, которая досталась на распродаже трижды уцененных товаров. Просто нужно иметь немного денег. Поверь мне, не столь фантастическую сумму, как может показаться издалека…” Милли стала ее учительницей во всем, что есть важного в жизни. Умелой и страстной учительницей. Ничего лучшего Диана в этом мире не знала, не видела, не чувствовала…
   — Жак, доложи обстановку!
   Голос Раскина в один миг рассеял дымку воспоминаний. Где-то далеко от капитанской рубки, за вакуум-створом абордажного шлюза, дюжина головорезов прочесывала “Вольный Гений” — главную космическую базу астрофизиков Русской Венеры. Оттуда Раскину ответили:
   — Босс, никакого сопротивления.
   — Живее, ребятки, вы что, плохо позавтракали? Живее!
   — Да мы чё, босс, мы поторапливаемся, да.
   Диана обратилась к главарю пиратов:
   — Мистер Раскин, простите, есть одно важное обстоятельство… Мало захватить ящик и принести его сюда, надо еще привести сюда мастер-оператора… живым.
   — Зачем он нам, Ди? Ты же сама — оператор. А?
   — У каждой машины индивидуальный ключ…
   — Вроде пароля?
   — Да. И его знает только оператор или большое начальство в Гильдии мастер-операторов…
   Тут в капитанской рубке раздался недовольный голос Жака:
   — Босс, два придурка затеяли пальбу… ну рожна ли им надо было? Тихо же мы работали, не резали никого, не жгли, Цивильно так…
   — Не отвлекайся.
   — Да, босс. Эти козлы прикончили Зака, правда, Зак прикончил одного из этих козлов.
   — А второй? Надеюсь, вы позаботились о нем?
   — Да, босс. То есть не совсем, босс.
   — Что ты мелешь, дубина!
   — Мак подранил второго козла, босс. И второй козел куда-то ускакал, наверное, помирать от потери крови, босс. Не иначе.
   — Нет времени разбираться. Ящик — сюда, живо! Шевелите ходулями!
   — Да вот он, босс, Мак его уже нашел. Ящик в смысле.
   — И вот еще что… Там должен быть один шпак, оператор… — Раскин повернулся к Диане. — Как его отличить?
   — У него вот такой значок, — ответила она, показав на медальон Гильдии.
   — Короче, Жак, у него на шее цацка: алая звезда на зеленом фоне. Этого шпака — ко мне. Живым.
   — Босс… а какая звезда? Может, пятиконечная?
   — Верно. Откуда ты знаешь, придурок?
   — Не хочу вас огорчать, босс, но с такой как раз штукой был первый козел, которого пристрелил Зак.
   Тут капитана вызвали из штурманской рубки. Диана с содроганием услышала, что проклятые научники все-таки прочухались и подали сигнал тревоги.
   — Жак!
   — Да, босс.
   — Ноги в руки и сюда бего-ом! Отчаливаем.
   Раскин вновь обратился к Диане:
   — Что-то ты поздновато шепнула мне об операторе. Мы не сорвем все дело по твоей милости?
   Она испугалась. Кэп вроде бы не сказал ничего страшного, ничего угрожающего, но Диану пробрало легким морозцем.
   — Я справлюсь.
   Капитана опять вызвали из штурманской рубки. Легкий крейсер “Мария Спиридонова” стремительно приближался к месту абордажной операции.
   — Жак! Ты где?
   — Все, босс. Мы в шлюзовой камере. С ящиком.
   — Так. Штурманской рубке: старина Бо, задраиваемся и валим! Как ангелы с вечеринки сатанистов!
   Корабль вздрогнул. Какие аттракционы крутились тут дальше, Диана помнила плохо, поскольку в течение получаса тошнота скручивала ее и выворачивала наизнанку с уверенной последовательностью серийного маньяка-убийцы.
   Сознание с жалобным скрипом вворачивалось в нарезку. Над ней склонилась какая-то неопрятная образина. Или, вернее, склонился, потому что образина была бородатой.
   — Пей.
   — Что это? — рефлекторно отстранилась Диана.
   — Пей.
   Она подчинилась. Какая дрянь! Горькая и вонючая.
   — Сколько пальцев?
   — Два.
   — А теперь?
   — Три. Вы держите меня за сумасшедшую?
   — А вы кто такая?
   — Я? Д-диана Ш-шевчук. Я тут ни при чем.
   Образина уплыла куда-то вверх. Из точки, куда она уплыла, послышалось ржание. Так смеются самцы.
   — Она в порядке, кэп.
   — Я рад, док. Займись ребятами из абордажной команды. И позови-ка сюда Жака и Мака с ящиком.
   Диана приподнялась на локтях, потом села. У нее перестала кружиться голова. Оказывается, ей даже удалось блевать мимо одежды.
   Та же капитанская рубка. Кэп Раскин. Штурман Добс — человек, внешность которого бескомпромиссно выдавала Двухрежимный характер функционирования личности: запой/постзапой. Два шкафообразных монстра вносят контейнер с бионом. О!
   Тут она наконец-то окончательно включилась.
   Раскин отвинчивает крышку кераморфового футляра.
   — Мы спаслись? У нас… все в порядке?
   — Абсолютно, — отвечает Добс, обнажая в улыбке две кроличьи лопаты.
   — Да, — не прекращая возни с крышкой, вторит Раскин, — если не считать отсутствия твоего… пароля, внештатной дыры в заднице от излучателя “Марии Спиридоновой”, сотрясения мозга у Бака и пары тому подобных мелочей, то все как в раю.
   — Ушли, значит… — вяло констатировала Диана. — Кстати, лучше не открывать. Гадость еще та.
   — Я не слабонервный, — ответил Раскин.
   Наконец он откинул крышку. Секунду или две смотрел на содержимое контейнера и закрыл его.
   — Убедились, мистер Раскин?
   — Фу. Больше всего похоже на потрошеный труп. Кишки, легкие, сосуды, разъемы, провода, стекляшки, железяки, все вперемешку… жидкость бурая… но не кровь. Не кровь?
   — Нет, мистер Раскин, не кровь. Простите, у биоэлектроники высокого статуса нутро всегда выглядит непрезентабельно…
   Сладкая, сладкая Милли! Если бы ты знала, как близко сейчас твой цветочек от самого большого куша в жизни. Помнишь, как мы перебирали разные способы сделать меня богатой — с моим-то нищенским жалованьем мастер-оператора! И тогда я бы переехала к тебе, на Нью-Скотленд, и мы были бы счастливы… Помнишь? Всего три месяца назад… В конце концов Милли сказала: “Знаешь, если ты возишься с бионами, так и продай бион…” — “Как это?” — “Нью-Скотленд — столица Ойкумены по части электроники. Может, там кого-нибудь заинтересует ваш бион…” — “Но это же… это же… предательство”. — “Дурашка! Не ожидала от тебя. Кто из нас анархистка? Ты или я?” — “Я. Но…” — “Никаких но. Если ты анархистка, то у тебя где-то в глубине души должна быть такая маленькая штучка, такой маленький переключатель, который в нужный момент срабатывает, и ты понимаешь: это — ихпроблемы; это — ихзаконы, а я свободный человек, и никто не смеет стоять у меня на пути”. Диана поспорила еще чуть-чуть, для порядка, а потом дала себя уговорить. Милли обещала потолковать с “серьезными людьми” на предмет инвестиций. Оказалось, желающие есть. “Цветочек! Все устроилось. Побудешь в роли консультанта по бионам у людей криминального склада. Так о них говорят,но по сути своей они настоящие джентльмены… и потом, с ними есть твердая договоренность. Зато в финале — сто пятьдесят тысяч евродолларов. Этого, моя милая, более чем достаточнодля нашего с тобой совместного счастья. Ты довольна?” Правда, потом выяснилось, что Милли не сможет быть рядом с ней, и весь путь до самого конца придется пройти в одиночку. “Я понимаю. Ничего!”
   Теперь сто пятьдесят тысяч пребывали в нескольких шагах от Дианы. И пусть они выглядят как потрошеный труп, зато это — сто пятьдесят тысяч.
   — Что особенного в ящике с несвежим мясом? — брезгливо осведомился Раскин.
   — Вас интересует, почему бион столько стоит или как он работает?
   — Объясни последнее, и первое станет понятным само собой.
   Диана знала, как обращаться с этой штукой,но на роль корифея высокой теории не претендовала никогда. Ладно. Не боги горшки обжигают.
   — Биоэлектроника от обычной отличается тем, что роль да/нет реле в ней играют органоиды живых клеток. Это не новость. Биоэлектронику разработали давно и успешно ею пользуются. Бион — новая ступень, и он предназначен для решения сверхсложных задач.
   — В чем фокус?
   — Вы знаете, мистер Раскин, способ решения любой задачи определяется тем языком, на котором программируется машина. Она как единый электронный организм воспринимает задачу. И какова бы ни была эта задача, на техническом уровне она будет решаться путем разбивания одного большого алгоритма на ряд малых и пропускания этих алгоритмов через однородные цепи. Для биона любая задача выглядит как ряд самостоятельных, не связанных друг с другом логических проблем. Внутри контейнера, — она подошла к агрегату и выразительно постучала по крышке, — есть несколько тысяч неоднородных,то есть совершенно разных органов, или, если хотите, биоузлов, способных наилучшим образом справиться с определенным типом логических проблем. В каждом органе — особое устройство клеток, особый язык программирования плюс особая тестовая матрица, отторгающая задачи неподходящего типа. Все эти органы — вроде сердца, печени, почек у человека — строго специализированы, а потому справляются со своей работой в миллионы раз быстрее стандартной электроники. Сверх того есть ИТЖ — информационно-транспортная жидкость…
   — Та самая бурая дрянь?
   — Она, мистер Раскин. Это… это… даже не знаю, как лучше выразить общий смысл… наверное, сообщество… простейших, обитающих в питательной среде и способных к воспроизводству только в момент совершения информационных операций. ИТЖ разбивает большую задачу на кластер малых, разносит их по органам, собирает ответы и конструирует общий ответ. Проблема только в том, что у этих простейших нет стимула к воспроизводству. Вернее, стимул есть, но он представляет собой вечное белое поле. Пробел, который следует заполнять в самом начале работы. Назвать смысл. Дать кодовое слово, фразу, символ… по-разному может быть. Это называют термином “ключ-стимул”. Когда-то, в первые дни жизни биона, программист как бы заключил изначальный договор с сообществом простейших: “Вы — работаете, когда я даю вам смысл для размножения”. Но каждый комплект ИТЖ, пусть она и готовится заводским способом, уникален, поскольку до закачки в бион активно запечатлевает условия окружающей среды: температуру, влажность, давление, игру электромагнитного поля, а особенно наличие микроорганизмов. Это разные сообщества.Поэтому и ключ-стимулы подбираются программистом индивидуально для каждой машины. Если ключ-стимул задан неправильно, ИТЖ-народ его просто не принимает, отторгает. Если он сформулирован небрежно, неточно, то и бион станет работать через пень-колоду.
   — Ключ-стимул — штучка, которую ты берешься… э-э-э… определить?
   — Да, мистер Раскин…
   — Ты вообще-то уверена, что эта консервная банка с прокисшей тушенкой будет форцать?
   — Одно связано с другим, мистер Раскин. Чтобы проверить, как он работает, нужен ключ-стимул, чтобы найти ключ-стимул, нужна задачка…
   — Задачка тебе нужна… Навигационная подойдет?
   — В самый раз, мистер Раскин.
   Капитан обратился к навигатору Добсу:
   — Бо, тебе как раз надо было посчитать маршрут до точки, где мы встретимся с заказчиком. Не возись. Отдай всю цифирь… э-э-э… мясному корыту.
   Диане нравился сильный самец Раскин и совершенно не нравилось то, как он называет бион. Больше уважения к отечественной технике!
   Капитан монстров из абордажной команды:
   — Жак, Мак, тащите эту живую гирю в восьмой трюм.
   Два бугая дружно взялись за ручки и без видимого усилия подняли агрегат.
   Когда их шаги затихли, Раскин повернулся к анархистке:
   — И последнее… Зови меня Патом.
   Она хотела послать его в задницу, но почему-то вместо этого ответила:
   — Отлично, мистер… Пат.
   Бион семь лет назад придумала команда академика Блинова — двадцать восемь человек, из которых четверо были администраторами, один счетоводом, дюжина находилась под кайфом постоянно и годилась только на то, чтобы высказывать бредовые идеи, впоследствии неизменно оказывавшиеся совершенно бесполезными, трое столь же постоянно накачивались крепкими напитками и выдавали идеи, иногда приносившие пользу, одна числилась секретаршей Блинова, еще одна — его любовницей, четверых позвали из-за их высоких должностей, и в работе они не принимали участия… в конечном итоге мотором всей деятельности оказалась пара: очень некрасивый мужчина Дима Порохов и очень несчастливая женщина Рита Реброва. Рита мыслила системами, излагала свои мысли системами, собирала нетрезвые мысли команды в системы и даже, кажется, шутила как-то системно… Дорохов разрушал ее систематические построения, фонтанировал иронией и вдобавок издевался над самой Ритой. Реброва обижалась, злилась, пыталась доказать свою правоту, совершенствовала форты логических построений… Эта двоица заставила блиновскую команду создать то, для чего она не была предназначена: в сущности, бион оказался синтезом неосторожной шутки Димы, очередной системы, придуманной Ритой, чтобы посадить Диму в лужу, коллективного похмелья трех алкоголиков и административной воли самого Блинова, сурово заметившего: “Мы далеко отошли от темы. Никакого толка от вас я не вижу. Скоро институт закроют, и будут правы. Единственная идея, в которой хоть что-то есть, это дребедень насчет биоэлектроники, о которой я вчера случайно услышал, сидя в сортире… Копнем здесь”.
   Бионы оказались очень капризными штучками. Они иногда отказывались работать, сбоили по причинам, известным только Господу Богу, а некоторые мастер-операторы даже утверждали, будто биоэлектронные машины способны гадить тем, кто им не полюбился… Им все прощали, поскольку бионы могли решать задачи, ставившие в тупик любую другую технику и даже людей…
   Диана поняла, до чего ей не повезло, как только откинула крышку контейнера. Судя по клейму, это был старый бион. Один из первых, пошедших в серию. Все они, древнейшие, программировались на определенный стимул либо Ребровой; либо Пороховым, либо их первыми учениками — всего двумя или тремя. Если бы клеймо принадлежало одному из учеников, Диана знала бы ключ-стимул через четверть часа: либо “Слава труду!”, либо “Познание превыше всего!”, либо “Будьте порядочны — остальное приложится!”, либо “Секс, наркотики, рок-н-ролл!” Если бы клеймо принадлежало Порохову, пришлось бы повозиться. Этот был затейником. Мог “заклясть” бион на жареную свинину, на полусладкое красное, на суфле, на полную брюнетку, на программу творческого отдыха “весь-месяц-на-диване” и даже на словосочетание “Блинов-дурак!”. Но Дмитрий Прокофьевич был человеком открытым, из ключей своих тайны никогда не делал, и все они вошли в реестр “Начинающему мастер-оператору биона”. Часа два-три работы, и Диана непременно вскрыла бы вшитую матрицу ключ-стимула… Но клеймо состояло из двух букв: М. Р.