– Ничего не понимаю. С того момента, когда она раздобыла оружие, я ничего не могу понять!
   – Он сказал, что она не спускает с них глаз. Это их пугает. Она знает, где что находится. И она здорово подготовилась, понимаешь? Прихватила с собой веревку, чтобы их связать, и все, что нужно… А взрывчатки там столько, что нас отсюда вынесет к чертям собачьим.
   – Все знает, говоришь?
   – Да. Знает и уверена в себе. Он повторил это несколько раз.
   – Да чихал я на ее знания. Давай-ка посылай туда своих людей. Лучших, на твой выбор. И снайперов – надо будет, подстрелим сучку.
   Эдвардсон уже выходил из комнаты, как вдруг Гренс его окликнул. Он протянул ему медицинские перчатки и взял со столика, сдвинутого к стене, конверт. Из него он вынул блокнот в синенькой обложке и протянул его Эдвардсону.
   – Вот. Это ее. Граяускас. Можешь прочесть?
   Эдвардсон осторожно перевернул несколько страничек и покачал головой:
   – Нет. К сожалению, это по-литовски.
   – Свен, что там у нас с толмачом?
   Эверт Гренс повернулся лицом к тому углу, где сидел Свен Сундквист. Но тут врач «скорой», который возился в соседней комнате с подстреленным, махнул ему рукой:
   – Вы Гренс?
   – Да. А что такое?
   Эверт через всю комнату двинулся к нему, но врач протестующе замотал головой:
   – Нет, не сейчас.
   – Да мне только задать ему пару вопросов!
   – Не сейчас. Он не может отвечать.
   – Да почему? Подумаешь – коленки поцарапал! Там четыре человека внизу!
   – Дело не в этом. У него шок. Если вы не потерпите немного, он никогда вам ни на один вопрос не ответит.
   Эверт Гренс посмотрел на смертельно бледного Ларсона, который, запрокинув голову, лежал на каталке. По подбородку у него текла слюна. Гренс машинально потянулся за своим носовым платком, которым он привык вытирать ее подбородок. Он прикрыл глаза, затем снова взглянул на Ларсона и его беспомощно открытый рот, хотел было ударить по каталке, но вовремя сдержался, и его рука застыла в воздухе.
   – Она взяла заложников. Облепила пластитом весь этот долбаный морг. И никаких требований!
   Он забыл о своей руке, и нержавейка откликнулась на удар громким звоном, который долго еще отдавался от стен.
   – Свен!
   – Да.
   – Звони! Звони ей. Пора потолковать.
 
   Никогда раньше в настоящем морге она не бывала. Когда серая железная дверь закрылась за ней, Лидия остановилась и осмотрелась. Он был еще больше, чем она думала. Светло-желтый зал с холодным освещением, белый кафель там, где проводились вскрытия. По размеру – как два клайпедских танцзала, куда они с Владей ходили, когда были подростками. Стального цвета дверцы холодильников в несколько рядов занимали почти всю стену. По три в вертикальном ряду и по пятьдесят в горизонтальном. Каждая шириной в семьдесят пять сантиметров.
   Лидия отсчитала пятнадцать рядов. Сорок пять холодильников. И везде люди. Бездыханные окоченевшие тела. Она не понимала. Не могла и не хотела этого понять.
   Она вспомнила о Владе и, как это с ней иногда случалось, ощутила острую тоску по нему. Они выросли бок о бок, вместе пошли в школу. Ей нравилось держать его за руку во время прогулок. Заходили они далеко, собирались даже уйти из Клайпеды. Частенько подходили к самой городской окраине и оттуда смотрели на город. Просто смотрели. И тосковали. Тоска – вот что их объединяло прежде всего.
   Она думала про него – он мой. И он думал про нее – она моя.
   Лидия медленно шла по жесткому полу из серых плиток. Они не виделись три года. Иногда она задавалась вопросом: где он, что он делает, вспоминает ли о ней?
   Она вспомнила родителей. Папу в тюрьме Лукишкес. Маму в их квартире в Клайпеде. Они сделали что могли. Любви особой в их семье не было, но ненависти не было вовсе, и уж тем более никто никого не бил. Жили себе, вполне довольные собой. Интересно, а родители когда-нибудь ходили на окраину, чтобы, обернувшись, смотреть на город? Кого-то искать…
   Она была рада, что мама не знает, где она сейчас. В морге. Проститутка с исполосованной кнутом спиной, в руке пистолет, из которого она целилась в людей. Она была рада, что и Владя не знает об этом. Она сомневалась, что он бы ее понял. Верила. Но сомневалась.
   Но он должен понять, что если кого-то беспрестанно унижают, наступает момент, когда он должен сам кого-нибудь унизить. Так уж все устроено. Просто дальше это продолжаться не может, места для унижения в душе не хватает. И ничего тут не поделаешь.
   А через несколько секунд она услышала телефон. Стационарный телефон, который висел на стене в средней комнате, всего в паре шагов от мертвеца на каталке. Она торопливо зашагала по каменному полу мимо холодильников и распахнула серую железную дверь. Кажется, было четыре звонка. Может, пять.
   Она подняла трубку и молча ждала, когда с ней заговорят. Действие морфина подходило к концу, и боль накатывала на нее с новой силой. Шевелиться было трудно, а ведь скоро будет еще хуже.
   Через мгновение она поняла, что слышит русскую речь. Он говорил по-русски, она этого не ожидала. Мужской голос, скандинавский акцент, и пока она успела что-то сообразить, он представился:
   – Меня зовут Бенгт Нордвалль. Я полицейский.
   Она сглотнула. Она надеялась на это, но сейчас ей просто не верилось, что произошло именно то, на что она и рассчитывала.
   – Вы вызвали меня сюда.
   – Да.
   – Лидия, так? Насколько я слышал…
   Но тут она прервала его, постучав пальцем по трубке, и сама заговорила громким голосом:
   – Почему вы отключили телефоны?
   – Мы…
   Она постучала снова, еще сильнее.
   – Вы мне можете звонить, а я вам нет. Я хочу знать почему.
   Он помедлил немного, она поняла, что он повернулся к обступившим его коллегам и что-то обсуждал с ними. Правда, беззвучно, видимо, жестами.
   – Я не знаю, о чем вы говорите. Мы не отключали никаких телефонов. Мы только освободили большую часть больницы, эвакуировали пациентов и персонал. Но телефоны мы не отключали.
   – Объясните получше.
   – Лидия, мы эвакуировали людей, в том числе и оттуда, где коммутатор. Я думаю, именно поэтому ваш телефон…
   – Не телефон! Телефоны! Оба! Вы что, меня за дуру держите? Тупая проститутка из совка? Я знаю, как телефон работает. А вы знаете теперь, что я покалечу их, не раздумывая. Так что хватит чепуху молоть! Пять минут. Ровно пять минут с этого момента – и чтобы по телефонам можно было звонить отсюда тоже. Иначе буду стрелять. И теперь уже не по ногам.
   – Лидия, мы…
   – И не вздумайте штурмовать. Иначе все взлетит на воздух – и заложники, и вся ваша больница.
   Он снова помолчал. Опять совещался с коллегами. Потом откашлялся.
   – Если мы наладим телефоны. Что мы получим?
   – Получите? Вы не получите. Не получите мертвого заложника. У вас еще четыре минуты пятнадцать секунд.
 
   Эверт Гренс слышал этот разговор от первого до последнего слова. Эдвардсон все перевел. Он снял с себя наушники, положил их на стол между Свеном Сундквистом и Херманссон. Затем взял свой стаканчик, допил остывший кофе и произнес:
   – Ну. Что скажете?
   Он обвел взглядом Свена, Херманссон, Эдвардсона и Бенгта Нордвалля.
   – Что скажете? Блефует?
   Йон Эдвардсон был одет точно так же, как и его подчиненные, снова занимавшие свои места в коридоре вокруг морга: черные кожаные ботинки, камуфляжные брюки с четырехугольными карманами и две серые куртки – сначала специальная, с множеством карманов для боеприпасов, а сверху – вторая, с нашитыми пластинками из пуленепробиваемого металла. К тому же в комнате было жарко, так что пот с Эдвардсона тек ручьем, лоб блестел, а под мышками расплывались два темных пятна.
   – Она дала понять, что готова стрелять в заложников.
   – Но может, она блефует?
   – А зачем? Ей это ни к чему. Пока она диктует условия.
   – Но почему она так легко играет этим преимуществом?
   – А она ничем не рискует. Пристрелит одного – так у нее еще трое останутся.
   Гренс взглянул на Эдвардсона и покачал головой:
   – На хрена она потащила заложников в морг? Ни окон, никаких других путей к отступлению. Какая разница, скольких она пристрелит? Так и так мы ее схватим на выходе. Или это, или пуля снайпера. И она наверняка знала об этом с самого начала. Вот чего я не понимаю.
   Херманссон молча сидела на своем месте – посреди комнаты у каталки. Эверт заметил, что за это время она обронила всего несколько слов. То ли вообще была неразговорчива, то ли неловко себя чувствовала в мужской компании.
   Но тут она поднялась со стула:
   – Есть и другой вариант.
   Гренсу нравился ее сконский выговор. Весомый такой, серьезный, он вызывал у него доверие – так бы и слушал.
   – Что вы имеете в виду?
   Она помедлила, как бы взвешивая свою мысль – все ли она обдумала до конца. Она была уверена в себе, но не вполне: присмотревшись повнимательнее, Эверт заметил какое-то легкое колебание. Как будто опасалась, что они не отнесутся к ее словам с должной серьезностью: все-таки мужчины. В их обществе она немного чувствовала себя маленькой девочкой.
   – У нее серьезные травмы. Ей больно. Она долго не протянет. Но я не думаю, что она рассуждает как мы с вами. Она уже переступила грань. И возможно, совершила такое, во что и сама не верила. Не верила, что сможет это сделать. Я думаю, она себя приговорила. Уверена, она и не собирается выходить из морга.
   Эверт Гренс замер. А это с ним случалось редко, обычно он беспрестанно двигался, грузно расхаживал по комнате. Даже когда сидел, он все равно был в движении: жестикулировал, машинально притопывал ногой или пожимал плечами. Замирать – это совсем на него не похоже.
   Но теперь…
   Херманссон только что сказала то, что следовало бы понять ему самому.
   Несколько раз глубоко вздохнув, он снова пришел в движение и заходил по комнате.
   – Бенгт.
   Бенгт Нордвалль стоял, прислонившись к дверному косяку.
   – Бенгт, давай позвони-ка ей опять.
   – Прямо сейчас?
   – Да. Думаю, нам надо спешить.
   Бенгт Нордвалль оставил в покое косяк, быстро подошел к столу с телефоном, стоявшему посреди комнаты. Даже не присаживаясь, экономя каждую секунду, он быстро набрал номер. Чувство безысходности охватило его, как тогда в саду, когда он не мог отделаться от кровавых картин, мелькавших перед глазами.
   Он знал, кто она.
   Он знал это уже тогда, когда стоял у двери квартиры на улице Вёлунда.
   Его все сильнее охватывало чувство страха и омерзения.
   Бенгт Нордвалль скользнул взглядом по висевшей на стене бумажке с телефоном. Повернулся к Эверту, подождал, пока тот наденет наушники.
   Затем набрал номер. Восемь гудков. Никакого ответа.
   Он посмотрел на стену – там рядом висела такая же бумажка с номером мобильного телефона.
   Снова набрал номер. Восемь-десять-двенадцать гудков. Ничего.
   Он покачал головой и положил трубку:
   – Бесполезно. Она отключила оба телефона.
   Он нашел взглядом Эверта, который побагровел и ускорил шаг, нарезая круги по комнате. Наконец комиссар крикнул:
   – Вот ведь чертова шлюха!
   Он набрал воздуха, чтобы рявкнуть еще что-нибудь, но взглянул на часы – сначала те, что были у него на руке, потом те, что висели на стене, и, внезапно понизив голос, сказал:
   – Осталось полторы минуты.
 
   Она знала, что теперь они будут слушаться беспрекословно. Знала, что они будут сидеть тихо. Но все же быстро приоткрыла дверь, бросила на них суровый взгляд. Они были там, в кладовке. В воздухе, как обычно в архиве, висела бумажная пыль. Они сидели молча, прижавшись спиной к стене. Обернулись на звук открывающейся двери, увидели ее, она направила на них пистолет и простояла так достаточно долго, чтобы они снова почувствовали близость смерти.
   Папа повалился вперед. Его руки были связаны за спиной, поэтому лицом он ударился прямо об пол. Ей следовало тогда подбежать к нему, помочь подняться. Но она не осмелилась. Пистолет приставили к ее голове, да так, что ей было больно, потому что тот, кто держал его, прижимал дуло очень крепко к тонкой коже у нее на виске.
   Она закрыла дверь и вернулась в среднюю комнату. Посмотрела на часы – пять минут уже истекли.
   Она повесила трубку стационарного телефона на место. Потом взяла мобильный, набрала четырехзначный код, который ей назвал седовласый врач, и нажала на зеленую кнопку.
   Ждать пришлось всего несколько секунд.
   «Они звонят мне», – догадалась она.
   После двух звонков она подняла черную трубку и сказала:
   – Время истекло.
   Раздался голос Бенгта Нордвалля:
   – Лидия, нам нужно…
   Она сильно ударила по микрофону.
   – Вы сделали, как я велела?
   – Нам нужно больше времени. Хотя бы еще немного. И мы исправим эту ошибку.
   Ее прошиб холодный пот. Каждый вздох вызывал ощущение, будто в тело вонзаются иглы. Было сложно собраться с мыслями, противостоять боли. Лидия стукнула пистолетом по трубке. Потом еще и еще раз. Но ничего не сказала.
   Бенгт Нордвалль ждал. Он слышал, как удаляются ее шаги. Она знала, что сейчас он обернулся к коллегам, которые, вцепившись каждый в свои наушники, пытаются хоть что-нибудь разобрать. Нордвалль сжал трубку покрепче и во весь голос крикнул: «Алло!» В ответ услышал, как его голос эхом разнесся по пустой комнате.
   – Алло!
   А после он услышал то, чего вовсе не желал слышать.
   Выстрел заглушил все остальные звуки.
   Она выстрелила где-то в отдалении, и звук, достигнув трубки, отчетливо прозвучал на другом конце провода.
   Никто не запомнил, сколько прошло времени – несколько секунд или больше.
   – Теперь у меня трое живых заложников и один мертвый. Телефоны должны работать, как я сказала. У вас еще пять минут. Не успеете – пристрелю следующего.
   Ее голос не дрогнул.
   – И уберите всех из коридора. Я там заложила взрывчатку.
 
   Эверт Гренс услышал выстрел. Он ждал его с той секунды, как она замолчала. Когда она заговорила снова, он заставил себя сосредоточиться на том, как звучит ее голос, пытаясь понять, спокойна она или только делает вид, – больше он ничего не мог сделать, потому что ни черта не понимал по-русски.
   Йон Эдвардсон стоял у него за спиной. Слегка подавшись вперед, он переводил то, что она говорила. Гренс слушал и отвечал.
   Он повернулся к Свену Сундквисту:
   – Займись этими проклятыми телефонами, Свен. Надо дать ей возможность позвонить как можно быстрее.
   И, обернувшись к Эдвардсону, с которым они договорились убрать спецназ подальше от входа в морг:
   – Чтоб ни один не торчал там на свою голову!
   Несколько секунд он молчал, а потом положил руку на плечо Свену Сундквисту и заглянул ему в глаза:
   – Давай-ка, Свен. Надень бронежилет.
   Свен Сундквист даже вздрогнул от неожиданности: ни разу в жизни Эверт не то что не клал руку ему на плечо – он вообще до него не дотрагивался.
   – Ступай туда, Свен. В коридор цокольного этажа. Мне нужно знать твое первое впечатление. Будешь моими глазами, Свен.
   Свен Сундквист засел в пятидесяти метрах от двери в морг, в том самом месте, где коридор разделялся надвое. Вот тут-то, в углу, Свен примостился с тремя спецназовцами. Он пробыл там не меньше двух минут, когда дверь приоткрылась. Свен опустился на колени и пригнулся, не сводя глаз с установленного поодаль зеркала.
   В коридоре было темно, но у двери в морг горела лампа. Было видно, что там кто-то двигался. Судя по всему, он что-то вытаскивал в коридор.
   Через секунду Свен Сундквист понял, что именно.
   Человек тянул за руку чье-то тело.
   Сундквист взял у одного из спецназовцев прибор ночного видения и, рискуя быть замеченным, установил его так, чтобы увидеть того, кто двигался за углом, как только он чуть-чуть переместится.
   Черты лица было не разобрать, он только заметил, как человек внезапно бросил руку трупа и снова скрылся за дверью.
   Свен Сундквист быстро вернулся за угол. Тяжело дыша, он вынул рацию и произнес:
   – Гренс. Прием.
   В рации зашуршало:
   – Гренс слушает. Прием.
   – Только что видел человека. Он вышел из морга, волоча тело без признаков жизни. Сейчас он ушел. Тело осталось. От него тянутся провода. Нам нельзя туда идти! Там все заминировано!
   Эверт Гренс хотел было что-то сказать, но тут его прервал ужасный грохот. Затем раздался звук, который ни с чем не спутаешь, – звук взорванного тела.
   Рация молчала. Или Эверта просто оглушило, а на самом деле Свен сразу закричал:
   – Она это сделала! Эверт! Она взорвала человека, который там лежал!
   У него срывался голос:
   – Ты слышишь, Эверт! Ни черта не осталось! От него не осталось ни черта!
 
   Лисе Орстрём было страшно. Даже живот болел, причем уже давно. Внутри все горело, так что приходилось постоянно останавливаться и проверять, может ли она еще нормально дышать. Она видела человека, который сначала избил ее брата, а потом столкнул его с лестницы вместе с креслом-каталкой. Она знала, что это зрелище так и будет стоять у нее перед глазами и преследовать ее дольше, чем она может выдержать.
   Она не могла есть. Попробовала яблоко и бутерброд, но они застревали у нее в горле. Она не могла глотать, во рту было сухо, как в пустыне.
   Она не понимала.
   Он умер.
   Но она не понимала, откуда такое облегчение: оттого, что она наконец знала, где он, или потому, что знала, чего он уже не сделает. Знала, что он больше не навредит ни себе, ни другим. Испытывала ли она горе? Или просто говорила про себя то, что скоро скажет Ульве и маме?
   Больше всего ее занимала мысль о том, как объяснить все Йонатану и Сане, чтобы они поняли. Это были ее любимые племянники, почти ее дети. Своих у нее никогда уже не будет.
   Дядя Хильдинг умер.
   Дядя Хильдинг упал с лестницы и сломал себе шею.
   Лиса Орстрём зашла на кухню и поискала там кофе, приготовленный еще утром. Она рыдала. Полицейский, который приходил в больницу, рассказал ей немного больше, чем полагалось. Теперь она знала, что бритоголового, который забил до смерти ее брата, того, кого она опознала на фотографии номер тридцать два, зовут Лангом. Он был боевиком мафии – тем, кто «решает проблемы»: угрожает, выбивает долги. Это его работа.
   Она также узнала, что он уже несколько раз сидел за нанесение тяжких телесных повреждений, но всегда меньше, чем заслуживал. Такие у них методы: они запугивали свидетелей, и те в конце концов меняли свои показания.
 
   Йохум Ланг неподвижно сидел в автомобиле возле входа в Южную больницу. Слободан, конечно, корчил из себя «большого босса». Отправляясь в клинику, он всем своим видом старался показать: он крутой, он вытащит Йохума из дерьма, в которое тот влип по собственной глупости. «Ну да, – думал Ланг, – и на старушку бывает прорушка. Рано или поздно наступает такой момент, когда тебе надо идти и уродовать парнишку, а тот стоит и умоляет, чтоб ты его вспомнил. Он думает, что ты его забыл».
   Он перегнулся к водительскому сиденью, повернул на пол-оборота ключ и взглянул на загоревшиеся на панели часы.
   Двадцать минут.
   Надо думать, Слободан ее уже отыскал и теперь беседует по душам.
 
   Лиса Орстрём стояла на кухне, облокотившись о раковину. Кофе был крепче, чем следовало, но она его все равно выпила, радуясь, что наконец-то может глотать. Между тем она еще не осмотрела и половину своих пациентов. Да, утро выдалось напряженное, и денек будет долгим. Она уже было поставила чашку на стол, когда в кухню вошла встревоженная, раскрасневшаяся дежурная медсестра.
   – Может, тебе лучше пойти домой?
   – Одна я не пойду, Анн-Мари. Боюсь. Побуду пока тут.
   Медсестра покачала головой:
   – У тебя на глазах умер человек. Тебе надо хотя бы обратиться к психологу.
   – Тут каждый день кто-то умирает.
   – Но это был твой брат.
   – Мой брат умер уже давно.
   Медсестра посмотрела на нее, осторожно коснулась своей пунцовой щеки и сказала:
   – Там тебя ищут.
   Лиса встретилась с ней взглядом, допила остатки кофе и спросила:
   – Кто?
   – Не знаю. Но мне он не нравится.
   – Пациент?
   – Нет.
   Медсестра присела за стол и положила руку на пластиковую скатерть в белую и красную полоску.
   – А что ему надо?
   – Он мне не докладывал. Хочет с тобой поговорить. Так он сказал.
   Она села к столу рядом с медсестрой, и в этот миг пол содрогнулся у них под ногами, а чашки в шкафу жалобно звякнули.
   Было такое ощущение, что здание клиники вздрогнуло.
   Она знала уже, что часть больницы закрыли и всех оттуда вывели, но не знала почему. И только сейчас ей в голову пришла мысль о бомбе. Она, конечно, раньше никогда не бывала там, где взрываются бомбы, но ничего другого не могла себе представить.
 
   Йохум Ланг вновь повернул ключ зажигания. На этот раз он включил дворники, чтобы видеть, что творится на улице. Такой уж денек выдался – дождь наверняка будет лить до самой темноты.
   Все произошло неожиданно.
   Он отчетливо услышал, как в больнице что-то глухо грохнуло. Резко повернувшись, он вперился взглядом в залитые дождем двери клиники, силясь хоть что-нибудь за ними рассмотреть. То был взрыв, он уверен. Этот звук ни с чем не спутаешь.
   Он думал, что взрывов будет несколько, но ошибся.
   В больнице снова наступила тишина.
 
   В помещении было слишком светло. Эверт Гренс уже раз сто проклял лампы в прозекторской, где располагался их штаб. Он раздраженно пинал каталки и столы, которые попадались ему под ноги. Только что он слышал по рации взрыв, разнесший на куски человека, и отчаянный крик Свена. «Чертовы лампы, – думал он, – я больше не вынесу этого света, как бы их вырубить?» Он присел было, но тут же вскочил, бросился к Херманссон и Эдвардсону и повернул выключатель на стене.
   Света и так достаточно, и Эверт с облегчением снова принялся расхаживать по прозекторской. Хотя бы несколько минут передышки. Без взрывающихся тел. Без этой гадины, которая угрожает людям. Хотя бы несколько секунд. Лампы, нервное напряжение, темнота, выключатели… Он должен думать. Размышлять. Чтобы двигаться дальше, ему нужно хорошенько подумать.
   Он остановился в углу, где все еще стоял с наушниками в руках Бенгт Нордвалль, положил руку ему на плечо и произнес:
   – Пора звонить снова.
 
   Тряска закончилась так же внезапно, как и началась. Лиса Орстрём все еще сидела у кухонного стола. Она накрыла руку медсестры своей ладонью и спросила:
   – Анн-Мари!
   – Да?
   – А где он?
   – Около твоего поста. Честно говоря, он меня напугал. Не знаю уж чем, но… Сначала Ольдеуса кто-то забил насмерть, потом полиция рыскала по всему отделению целое утро… Это уже чересчур.
   Лиса Орстрём молчала, уставившись на красно-белую скатерть. В дверь постучали. Она повернулась и увидела темноволосого полноватого мужчину с усами. Она успела заметить, как медсестра показала на него глазами и едва заметно кивнула.
   – Извините, если помешал.
   У него был мягкий голос и приветливая улыбка.
   – Это вы меня искали?
   – Да.
   – В чем дело?
   – Да я по личному вопросу… Можно вас на минуточку?
   Она снова ощутила спазм в желудке. Смотрела на него и слышала внутренний голос, звавший ее бежать прочь отсюда. Чувствовала, как волнами накатывают на нее страх и гнев. Все это – наркоманские дела Хильдинга! Всю жизнь он ей искалечил и продолжает калечить даже после смерти!
   Она покачала головой, помедлила с ответом, ощущая, как в животе от страха вновь разгорается пожар:
   – Нет, я, пожалуй, останусь здесь.
 
   Эверт Гренс велел звонить, и Бенгт потянулся за трубкой. Он выждал еще несколько секунд, чтобы окончательно прийти в себя после взрыва.
   Во рту пересохло, он сглотнул, но это не помогло. Им овладели отчаяние и апатия. Может, следовало все рассказать? Он же знает, кто она такая.
   Нет, не надо.
   Не сейчас.
   Вместо этого он, как и просил его Гренс, принялся набирать номер морга, но не успел: телефон зазвонил сам.
   Он обернулся, посмотрел на Эверта, который кивнул ему и надел наушники, висевшие у него на шее.
   Бенгт переждал два звонка и снял трубку:
   – Да?
   – Нордвалль?
   – Да.
   – Вы слышали?
   – Я слышал.
   – Теперь вам всем понятно?
   – Понятно.
   – Жаль, что для этого понадобилось убить заложника.
   – Что вам нужно?
   – Во-первых, я в переговоры не вступаю. Во-вторых, не вздумайте вломиться в морг, иначе тут все взлетит на воздух.
   – Мы это поняли.
   – Люди облеплены взрывчаткой, морг тоже.
   – Лидия, если вы сохраните спокойствие, я уверен, мы сможем договориться. Но нам надо знать, чего вы хотите.
   – А это я скажу потом.
   – Когда?
   – Позже.
   – А сейчас?
   – А сейчас ты идешь сюда.
   Теперь он понял, зачем она захватила заложников. На самом деле он знал это с самого начала. Ему стало тошно, страх и отчаяние сменились чем-то другим, чего раньше он никогда не испытывал, – смертной тоской.
   Он закрыл глаза и продолжил:
   – Что вы имеете в виду?
   – Мне тут тяжело смотреть за заложниками и бегать по всему моргу – играть с вами в телефонные игры. Так что давай-ка иди сюда. Мы тут будем говорить по-русски, и ты сам будешь им звонить.
   Бенгт Нордвалль тяжело дышал. Эверт Гренс слушал их разговор, но ничего не понимал, Свен же все еще прятался за углом перед дверью морга.
   Нордвалль быстро объяснил, чего она требует, и Гренс энергично замотал головой.
   Ну уж нет.
   Ни за что.
 
   Двое полицейских обходили Южную больницу по периметру и заметили автомобиль на стоянке у главного входа. Новехонький, дорогущий, а припаркован неправильно: два колеса на тротуаре. Сзади трудно разглядеть, что там в салоне, однако сквозь залитые дождем стекла им удалось различить человека на пассажирском сиденье. Место водителя не занято. Они подошли к автомобилю, встали с двух сторон и постучали в окно: