– Черт, Свен!
   Свен Сундквист редко раздражался от выходок своего шефа. Не в пример другим. Все остальные Гренса недолюбливали, а некоторые и просто ненавидели. Сам-то для себя он давно решил принимать его таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками. У него был выбор – оставаться или уходить, и он остался.
   – Для протокола. Допрос Лисы Орстрём был прерван комиссаром городского управления полиции Эвертом Гренсом.
   – Прошу прощения, Свен. Но у нас тут такие дела…
   Свен наклонился к диктофону и выключил его. Потом жестом показал Эверту, что он может продолжать.
   – Женщина, которую мы привезли из района Атласа. Без сознания, помнишь?
   – Которую кнутом избили?
   – Точно. Исчезла.
   – Исчезла?
   Эверт Гренс кивнул:
   – Она лежала где-то здесь. В каком-то там отделении… Короче, мне только что звонили из управления. Она достала оружие, оглушила охранника и пропала. По-видимому, она сейчас где-то поблизости.
   – Что это на нее нашло?
   – Ничего не знаю, только то, что сказал.
   Лиса Орстрём положила на стол фотографию номер тридцать два. Она взглянула на полицейских и показала на потолок:
   – Там.
   – Что?
   – Там наверху у нас хирургия.
   Посмотрев на белый потолок, Гренс уже вышел было в коридор, когда Свен взял его за плечо:
   – Эверт. У меня есть стопроцентные свидетельские показания против Ланга.
   Неуклюжий здоровяк замер в дверях. Он обернулся, кивнул Лисе Орстрём, улыбнулся Свену:
   – Ну вот, Анни.
   – Что ты говоришь?
   – Да так, ничего.
   Свен непонимающе взглянул на Эверта, затем повернулся к Лисе Орстрём, легонько коснулся ее плеча и сказал:
   – Вам необходима защита.
   Все это случилось сразу после ланча в среду, пятого июня.
   Эверт Гренс и Свен Сундквист поспешили по многочисленным лестницам и коридорам Южной больницы с шестого на седьмой этаж.
   Да уж. Утро выдалось тревожное.
 
   Они все время шевелились. Все пятеро. Осторожно разминали ноги, медленно склоняли голову то к одному плечу, то к другому. Как будто они хотели ей напомнить о своем существовании, но не решались заговорить.
   Лидия понимала, что они чувствуют, но не обращала внимания. Она знала, как тяжело дышать, когда ты стоишь на полу на коленях и пытаешься смотреть снизу вверх на того, кто присвоил себе право распоряжаться твоим телом. Она помнила и паром «Стена Балтика», [12]и как страх смерти заглушает естественное желание закричать, позвать на помощь.
   Внезапно один из них упал головой вперед.
   Один из студентов-медиков потерял равновесие и выпал из круга, который они образовали. Пять человек на коленях вокруг стола с мертвецом.
   Лидия резко направила на него пистолет.
   Он лежал в неудобной позе, уткнувшись лицом в пол, колени по-прежнему на полу, руки крепко связаны за спиной. Он плакал от страха. Он никогда раньше ни о чем таком не думал: жизнь как-то шла сама собой, происходили в ней разные события. А теперь он увидел, что она может прерваться. Прямо здесь и сейчас, а ведь ему только двадцать три, и так хотелось жить… Его трясло.
   – On knee!
   Лидия приблизилась к нему вплотную и приставила к затылку пистолет:
   – On knee!
   Он медленно поднялся и снова встал на колени, все еще рыдая: слезы текли по щекам.
   – Name!
   Он молча смотрел на нее.
   – Name!
   Он не мог отвечать, слова застревали у него в горле.
   – Name!
   – Йохан.
   – Name!
   – Йохан Ларсен.
   Она наклонилась к нему, крепко прижала дуло к его лбу. Как те мужчины на пароме.
   – You on knee! If again. Boom! – сказала она.
   Он стоял на коленях не дыша, из последних сил держа спину прямо. Он не мог унять дрожь, пока наконец струйка мочи не потекла у него по правой ноге, намочив брюки. Но он этого даже не заметил.
   Лидия взглянула на каждого из них. Они по-прежнему не смотрели ей в глаза. Не смели. Она подняла с пола пакет с логотипом ICA, вытащила сверток с пластитом и детонаторами. Подошла к небольшому столу из нержавеющей стали и принялась разминать бежевую массу той же рукой, в которой держала пистолет. Половину она тоненькой колбаской прилепила по периметру двери, а вторую – прямо на людей, которые покорно стояли на коленях. У каждого на затылке и плечах теперь было немного смерти бежевого цвета.
   Здесь она пробыла уже почти двадцать минут. А до этого минут десять добиралась до морга из своей палаты.
   Она понимала, что ее исчезновение наверняка уже заметили.
   Понимала, что в полицию уже наверняка позвонили.
   Понимала, что ее ищут.
   Лидия подошла к студентке. Той самой, что была так похожа на нее саму – и возрастом, и ростом, и телосложением, и светлыми с рыжинкой волосами средней длины.
   – Police!
   Лидия показала мобильный телефон, который вытащила у одного из них из кармана, повертела им прямо перед носом у девушки. Потом положила руку на взрывчатку, которой было облеплено плечо студентки, напоминая о том, кто здесь хозяин, и развязала ей руки.
   – Police! Call police!
   Девушка не знала, как поступить. Она боялась неправильно понять, сделать что-то не то. И беспокойно оглянулась, ища поддержки у седовласого.
   Он, как и в прошлый раз, сказал намеренно спокойно, не выдавая своего страха:
   – Она хочет, чтобы ты позвонила в полицию.
   Студентка кивнула: она наконец поняла, что от нее требуется.
   Седовласый заставил себя так же спокойно произнести еще несколько слов:
   – Давай. Звони. Набирай один-один-два.
   У бедняжки дрожали руки, она уронила телефон на пол, подняла его, принялась набирать, ошиблась, извинилась, метнув испуганный взгляд на Лидию, и в конце концов нажала правильные цифры: один-один-два. Лидия услышала щелчок соединения, довольно кивнула, взяла у девушки трубку и прижала ее к уху седовласого.
   – Talk! [13]
   Врач кивнул. Он ждал, когда ему ответят. Его лоб покрылся испариной.
   В комнате стояла полная тишина.
   Так прошла минута.
   Затем в трубке раздался голос дежурного.
   Врач произнес:
   – Соедините с полицией.
   Он сидел тихо, ждал. Лидия стояла рядом, держа телефон. Остальные или зажмурились, или, наоборот, испуганно уставились в пол перед собой.
   В трубке снова раздался голос.
   Седой заговорил:
   – Меня зовут Густав Эйдер. Я старший врач Южной больницы. В настоящий момент я нахожусь в морге нашей больницы, в цокольном этаже. Вместе со мной четверо студентов. Нас взяла в заложники молодая женщина, вооруженная пистолетом. Она одета в белый халат, как у пациентов больницы. У нее также есть нечто… я думаю, что это пластит, взрывчатка. Она прилепила ее к нам.
   Студент, не справившийся с равновесием, тот самый Йохан Ларсен, который в истерике свалился на пол, закричал:
   – Семтекс! У нее семтекс! Больше полкило! Если сдетонирует, тут черт знает что будет!
   Лидия навела на него пистолет, но потом опустила.
   Она услышала слово «семтекс», а по его безумному виду поняла, что он знает, что это такое. Итак, одно дело сделано. В полиции все поняли. Теперь следующее.
   Она вырвала из своего блокнота листок и положила перед седовласым. Трубку она все еще держала у его уха. И жестом приказала ему прочитать.
   Он так и сделал.
   – Вы поняли?
   Голос в трубке коротко буркнул что-то утвердительное.
   – Эта женщина хочет, чтобы я прочитал вам, что написано у нее на листке, видимо, вырванном из блокнота. Там одно имя – Бенгт Нордвалль. И все.
   Голос в трубке попросил повторить.
   – Бенгт Нордвалль, больше там ничего нет. Почерк разобрать сложно, но я уверен, что читаю правильно. Она говорит с нами по-английски, его тоже сложно понять. Я думаю, она из России – вероятно, из стран Балтии.
   Лидия отняла трубку от его уха.
   Она услышала, как он назвал имя.
   Она также услышала слово «Балтия».
   Она была довольна.
 
   Бенгт Нордвалль смотрел на небо. Какое пасмурное. «Все лето льет», – вздохнул он. Надо набраться сил, расслабиться, чтобы быть во всеоружии. Ведь впереди еще осень, когда уже в середине октября народ разбредается по квартирам, устав от всего на свете, кроме себя.
   Было тихо. Только капли барабанили по тенту.
   Лена сидела рядом и, как обычно, читала. «Вот интересно, – подумалось ему, – она помнит, о чем книга, или забывает все на следующий день, по крайней мере в тот момент, когда берется за следующую?» Но это был ее способ расслабиться, отгородиться от всех. Она сворачивалась калачиком в кресле, поджав под себя ноги, подложив подушку под спину.
   Он тоже вот уже два дня просиживал здесь все утро напролет. Когда к ним пришел Эверт, они сидели на скамейке в саду. И хотя промокли под дождем, разговор был слишком важным, его невозможно было отложить на потом. Иногда такое случалось между ними, наступали минуты удивительной близости, которая возможна, только если общаешься с человеком много лет подряд.
   Он тогда совершенно не рассчитывал увидеться с другом уже на следующий день. А пришлось – у квартиры, где нашли прибалтийскую проститутку.
   Эта картина снова возникла у него перед глазами.
   Спина, в кровь разодранная кнутом. Его передернуло – не надо, хватит вспоминать об этом.
   Сад был небольшим, но Бенгт им гордился. По крайней мере, детишкам есть где побегать. Последние два года он работал на полставки. Ему уже пятьдесят пять, и никогда больше ему не доведется наблюдать, как растут дети, так что он хотел полностью использовать свой последний шанс. Они уже подросли, со многим справлялись сами, но все-таки ему хотелось постоянно быть рядом, смотреть, как они играют. Он так с этим свыкся, что даже когда его не было рядом, все равно ему казалось, будто он играет вместе с ними. В это лето им в конце концов надоело возиться в саду. Никто не носился по раскисшей от дождя лужайке, не играл в футбол между шпалерами роз, не прятался под сиреневым кустом, пока другой, зажмурив глазки, считал до ста. Сейчас они сидели в комнате, каждый перед своим компьютером, погрузившись в виртуальный мир, в котором Бенгт ни черта не смыслил.
   Он посмотрел на Лену. Она улыбалась. Какая же она красивая! На лице, обрамленном длинными светлыми волосами, написано умиротворение и покой, которых у Бенгта никогда не было. Он думал о шведском посольстве в Вильнюсе. Там он несколько лет служил начальником службы безопасности, а она сидела за рабочим столом – молодая сотрудница, только что начавшая свою карьеру. Он так и не понял, почему она выбрала его. Именно она выбрала его, а не наоборот. Он тогда уже махнул на себя рукой: никому не нужный, одинокий, вечно сам по себе. И вот она будто вернула его в обычный мир, мир счастливых людей с семейных фотографий.
   Его – полицейского до мозга костей, к тому же старше ее на целых двадцать лет.
   Он до сих пор боялся, что в одно прекрасное утро она проснется, встретит его взгляд, поймет, что совершила ошибку, и попросит его уйти.
   – Эй.
   Не услышала. Он наклонился и легонько поцеловал ее в щеку.
   – Лена!
   – Да?
   – Пошли в дом?
   Она покачала головой.
   – Чуть попозже. Еще три странички.
   Дождь лил как из ведра. Дробь капель по тенту усилилась, так что казалось – материя вот-вот разорвется. Лужайка совсем размокла, капли падали на нее со звоном, как в лужу.
   Бенгт посмотрел на жену. Она держала книжку обеими руками, укрывшись за своими тремя страницами.
   И вот другая женщина разрушает их идиллию: он смотрит на Лену, а перед глазами – та несчастная проститутка с разодранной в клочья спиной, которую он видел сегодня утром. Кровь ручьем, вся спина – сплошное месиво… Он попытался отогнать от себя эту картину, но чертова потаскуха никак не выходила из головы. Он зажмурился, но видение стало еще отчетливее: он увидел носилки, на которых выносили к машине «скорой помощи» ее бесчувственное тело. Бенгт открыл глаза, но перед ними по-прежнему было тело, которое выносили через разбитую дверь. На него нахлынули омерзение и страх, и тут же, спохватившись, он напряг все силы, чтобы их скрыть.
   – Что случилось?
   Лена отложила книгу на подлокотник садового кресла и пристально вглядывалась в него. Он сперва не ответил, а затем пожал плечами:
   – Да ничего.
   – Я же вижу: что-то случилось. О чем ты думаешь?
   Он снова пожал плечами, попытавшись сделать это так беззаботно, как только мог:
   – Ничего.
   Но Лена слишком хорошо его знала. Она прекрасно видела, что с ним происходит что-то очень серьезное.
   – Ты давно не выглядел таким… испуганным.
   Одна избита кнутом, другая с криком мечется по квартире, их обнаженные тела, такие юные и уже изувеченные… Эти картины преследовали его, мелькали перед глазами, так что становилось просто невыносимо. Лучше, конечно, все ей рассказать. В конце концов, Лена имеет право знать. Ведь он столкнулся с этим неожиданно, он просто не был готов к такому потрясению.
   – Твой телефон звонит.
   Он посмотрел на нее, на ее палец, которым она показывала на карман его пиджака. Он полез в карман, звук стал громче, настырнее, затем смолк.
   – Нордвалль.
   Бенгт Нордвалль сильно прижимал трубку к уху и слушал. Разговор занял всего несколько минут. Он взглянул на жену:
   – Там у них что-то стряслось. Нужен переводчик. Придется ехать.
   – Куда?
   – В Южную больницу.
   Он встал, поцеловал Лену в ту же щеку, что и в прошлый раз, наклонив голову, выбрался из-под тента под проливной дождь.
   Южная больница. Прибалтийская проститутка. Морг.
   Он узнавал это чувство – им овладел страх.
 
   Охранник был одет в зеленую форму. Он сидел на единственной в этой палате койке с марлевой повязкой на голове. Кровотечение было сильным: на марле проступали красные пятна. Медсестра с польским именем на нагрудном кармашке стояла рядом и держала на ладони две коричневые таблетки. «Видимо, обезболивающее», – мелькнуло в голове у Гренса.
   Охранник мало что смог рассказать.
   Она сидела в гостиной и смотрела телевизор. Два паренька из четвертой палаты сидели тут же. Шли новости, утренний выпуск. По какому каналу, он не помнил. Потом она захотела в туалет, никакой причины отказать ей у него не было. Изможденная, слабая, рука в гипсе, хромающая из-за травмы бедра. Он решил, что опасности она не представляет. И потом, как бы то ни было, он же не должен был заходить с ней в туалет?
   Эверт Гренс улыбнулся. Да конечно, должен был. Ты ж ее охранник? Вот и охранял бы: спит она, жрет или срет – ты должен быть рядом.
   Охраннику было больно. Он постоянно хватался за голову. Здорово она его. Она спускала воду в туалете, он слышал. Два раза. Потом она вышла, показала ему, что хочет вернуться в палату и лечь. Она попросила его зайти. Ничего странного он в этом не увидел. Он зашел вслед за ней в палату номер два, то есть как раз туда, где они сейчас сидят, и, как обычно, прикрыл за собой дверь.
   И тут она внезапно выхватила пистолет.
   Он даже не понял, как это произошло. Единственное, что он понял, – она знала, как снимать пистолет с предохранителя. Она приставила дуло прямо к его голове, и после минутного колебания он понял, что она настроена серьезно.
   Палата была пустой комнатой с голыми стенами.
   Охранник, хватаясь за затылок и жалостно вздыхая, удалился восвояси. Гренс уселся на стул для посетителей и огляделся вокруг.
   Железная койка. Рядом – столик на колесиках. У окна – небольшой стол и стул, на котором он и сидел. Вот и все. Огромная, как гостиная, рассчитанная на четырех пациентов, эта палата вовсе не подходила для сильно избитой женщины.
   Он сидел молча. Мысли, казалось, отскакивали от холодных белых стен.
   Он ждал, как будто взял паузу для разбега. Ему нужно было собраться с силами, накопить их побольше, чем тогда, когда они возвращались домой из Арланды и получили вызов, заставивший их развернуться и мчаться в Южную больницу. То, что началось со смерти наркомана, убитого человеком, за которым охотился Эверт, тем, кто искорежил жизнь ему и Анни, внезапно переросло в драму с захватом заложников и таким количеством семтекса, что его хватило бы, чтобы взорвать жилой дом со всеми его обитателями.
   Эверт Гренс был комиссаром полиции. Он расследовал убийства с тех самых пор, как только начал службу, и делал это лучше многих. Но крупными операциями он не занимался давно, так что вмешаться сейчас граничило бы с безумием. Поэтому он и сидел здесь со свежими свидетельскими показаниями против Ланга. Он сидел там, где проститутка вырубила детину-охранника и сбежала, а теперь была семью этажами ниже, в морге, где взяла в заложники пятерых и прилепила к ним светло-бежевую смерть.
   Поэтому он отправил патрульную машину на улицу Кроноберг, чтобы ему привезли оттуда его мундир, который висел в шкафу в его кабинете.
   В нем он должен будет поехать к начальнику оперативного отдела.
   Теперь он участник двух этих драм.
 
   Слободан обернулся и бросил взгляд на автомобиль и Йохума Ланга, а потом мгновенно исчез за автоматическими дверями главного входа в Южную больницу. Бритый череп с широким затылком, покрытым золотистым загаром, скрывался за мокрыми стеклами машины. Честно говоря, Лангу безумно нравилась его лысина – с ней он выглядел как настоящий пахан, на человека с такой лысиной смотрят со страхом и уважением. Но теперь эта чертова лысина могла порушить всю его репутацию, а ведь ему уже тридцать пять, о репутации в таком возрасте надо заботиться во что бы то ни стало. Да, здорово он облажался, оставив свидетельницу. По лысине она как раз и опознает его в два счета. Подумать только – за ним, Йохумом Лангом, приходится подчищать.
   Лиса Орстрём. Северный выговор. Тридцать–тридцать пять лет. Метр семьдесят пять. Темные волосы. Очки в нагрудном кармане халата – черная оправа, маленькие стекла.
   Слободан поднялся на лифте на шестой этаж. Он подошел к дверям, открыл их и неспешно прошелся по терапевтическому отделению. По всем его коридорам. На полпути он остановился. Перед ним был застекленный закуток – пост дежурной медсестры. Там была женщина.
   Она стояла к нему спиной. Он легонько постучал по стеклу, она обернулась. Черт, не та. Эта лет на двадцать старше.
   – Я ищу доктора Лису Орстрём.
   – Ее тут нет.
   Он улыбнулся.
   – Я вижу.
   Она не ответила на его улыбку.
   – Она занята. А в чем, собственно, дело?
   Он скользнул внимательным взглядом по дежурной медсестре. Какая-то напряженная, даже взволнованная.
   – Сюда только что приехала полиция. Они допрашивали ее. Доктора Орстрём. Вы по этому вопросу?
   – Можно сказать и так. Где, вы говорите, она сейчас?
   – Я ничего не говорила.
   – Так где?
   – У нее пациенты. И много. И все ждут, когда она ими займется. Как видите, у нас тут сегодня оживленно. Мы едва справляемся.
   Он отошел на шаг назад, взял стул, стоявший у стены, и уселся на него. Он всем видом показывал, что так просто не уйдет.
   – Я попрошу вас привести ее.
 
   Он сидел у окна в той самой палате, что еще недавно служила пристанищем для несчастной избитой женщины, потом стала местом преступления, а теперь на время – его офисом. Он терзал мобильный телефон, отдавая приказы, пока у того не села батарейка. Тогда он заменил ее на новую и продолжил.
   Эверт затребовал (и получил) все до единого патрульные автомобили, не успевшие разъехаться на вызовы. Теперь они должны собраться у входа в отделение неотложной помощи Южной больницы, впрочем, на безопасном расстоянии на случай взрыва. Он распорядился, чтобы перекрыли дорогу, ведущую сюда с Кольцевой. Переговорил с руководством клиники, и сейчас шла эвакуация пациентов и персонала из крыла, примыкающего к моргу: «Быстрее, всех оттуда выводите, там баба с пистолетом и целой кучей взрывчатки».
   Он встал и жестом попросил Свена Сундквиста, который входил в палату, прикрыть дверь. Нельзя было терять время.
   – Так, мне нужен еще специалист по взрывчатке.
   – Хорошо.
   – Займись этим, ладно?
   – Займусь.
   Они пошли к лифтам. Свен шагнул к кабине, которая как раз остановилась перед ними, и обернулся к Эверту:
   – Поедем? Или пешком?
   Гренс поднял руку:
   – Погоди.
   В руке у него был конверт. Он передал его коллеге.
   – Я нашел это у нее под кроватью. Это единственная ее личная вещь. Единственная не больничная.
   Свен Сундквист взял конверт, рассмотрел его со всех сторон, потом вернул Эверту, вышел в соседнее отделение, что-то поискал и вернулся с парой медицинских перчаток. Он натянул их и протянул руку за конвертом:
   – Ну-ка…
   Свен открыл его. Там был блокнот. Обычный блокнот в синенькой обложке, и больше ничего. Он взглянул на Эверта, затем перелистал блокнот. Пара страниц вырвана. На четырех остальных что-то написано. Насколько он понял, на славянском языке.
   – Ее?
   – Надеюсь.
   – Ни слова не понятно.
   – Да. Надо срочно перевести. Распорядишься?
   Эверт Гренс выждал, пока Сундквист положит блокнот обратно в конверт, и взял его себе. Потом махнул рукой куда-то за лифты:
   – По лестнице.
   – Сейчас?
   – Ну не сидеть же без дела!
   Они поспешно спускались по бетонным ступеням, мимо пятен крови, все еще видневшихся в том месте, где недавно лежал Хильдинг Ольдеус. Санитары в зеленых халатах унесли тело, а кровь замыть не успели. Вот и все, что осталось от торчка. Эверт пожал плечами:
   – Так, нам дальше.
   Через пару ступеней Свен остановился. Постоял секунду, а потом вернулся на несколько шагов назад, к пятнам крови.
   – Погоди-ка, Эверт.
   Он уставился на кровь, разглядывал очертания пятен, которые начинались на полу и заканчивались на стене.
   – Что движет нами, людьми? Ты видишь, Эверт? Вот что осталось от человека, который совсем недавно был жив.
   – У нас времени нет.
   – Я не понимаю. Я примерно себе представляю, как все это происходит и что нами движет, но я все же этого не понимаю.
   Свен Сундквист присел на корточки, потом встал, чуть не потеряв равновесие.
   – Мы знаем, кем он был. Про него составлено много протоколов. Одаренный парнишка. Мы это знали. Но что же это за проклятая доля: ходил-бродил, терпел стыд и унижение, как и остальные безумцы, и к чему?
   – Черт, мы опаздываем.
   – Ты меня не слушаешь, Эверт. Стыд пожирает их, он управляет ими. Нам не за преступниками надо охотиться – за стыдом, который ими движет.
   – Все, Свен, времени больше нет. Пошли уже.
   Свен Сундквист не двинулся с места. Он чувствовал, что Эверт раздражается все больше, но не обращал на это никакого внимания.
   – Хильдинг Ольдеус думал, что знает, кем он был в глубине души. Он думал, что ни за что с этим человеком не хочет иметь дела. Он не желал узнать его поближе, это свое внутреннее «я». Потому что там, внутри, прятался стыд. Почему он этого так и не сделал?
   Эверт Гренс вздохнул:
   – Я не знаю.
   – А может, дело и не в нем. Героин помогал, заглушал этот стыд. Все, что он знал, все, что ему нужно было, – впрыснуть его в вену, чтобы не чувствовать стыда.
   Свен Сундквист взглянул на Эверта Гренса. Тот его не слушал.
   Он уже шел вниз по лестнице.
   – Слушай, Свен, ты меня, конечно, извини, но у нас там долбанутая с пистолетом вот-вот кого-нибудь пристрелит. Так что давай-ка…
   Еще пролет.
   Свен отставал на полшага. Эверт повернулся к нему, продолжая спускаться:
   – Слушай!
   – Да?
   – Еще нужен переговорщик. Специалист по заложникам.
   – Уже едет.
   – Едет?
   – Она сама потребовала.
   Эверт остановился:
   – Чего?!
   – Я сам только что узнал. Когда звонил насчет подкрепления. Она велела одному из заложников позвонить в полицию. Он-то и рассказал, что там у них происходит. Она ведь по-шведски ни бум-бум. Да и по-английски не очень.
   – Та-а-ак. И?
   – Когда он все сказал, она дала ему листок бумаги с именем. Он прочитал. Бенгт Нордвалль.
   – Бенгт?
   – Да.
   – С чего бы это?
   – Понятия не имею. В дежурке подумали, что таким образом она дает понять, чтобы прислали Нордвалля. Я тоже так решил.
   Эверт давненько не встречался с Бенгтом по службе. Кроме вчерашнего дня, там, на лестнице, перед разбитой в щепки дверью. И вот дня не прошло, а они увидятся снова. Он бы предпочел, конечно, чтобы это произошло в другой обстановке: завтрак в мокром от дождя саду вполне бы его устроил.
   Они прошли через первый этаж. Несколько шагов по коридору, и они вышли к отделению неотложной помощи. Коротко поприветствовали врачей и сестер. Вышли на улицу, туда, где останавливаются машины «скорой», когда привозят пациентов, чтобы выгрузить тяжелые носилки и занести их внутрь.
   Там их уже ждали свободные автомобили, которые затребовал Эверт. Времени прошло совсем немного, но Свен насчитал их штук четырнадцать, пятнадцатый как раз въезжал в автоматические ворота, все еще сверкая синим проблесковым маячком.
   Эверт Гренс подождал еще минут пять. Теперь уже восемнадцать полицейских автомобилей стояли перед ним. Он достал карту Стокгольма и разложил ее на крыше ближайшей машины.
   Все столпились у него за спиной, молча ждали, когда заговорит их грузный, неуклюжий, седой и хромой комиссар, державший голову немного набок с тех пор, как однажды его пытались задушить, которому сам черт был не брат, о котором ходили легенды – все они уж конечно их слышали. Однако до сегодняшнего дня ни один из них с комиссаром близко не сталкивался, а многие вообще его в глаза не видели. Зато знали, что большей частью он сидел у себя в кабинете и слушал Сив Мальмквист и мало кто имел право зайти в этот кабинет, а еще меньше было таких, кто этого хотел.