Приняв два года назад Министерство финансов, Егор Францевич увидел в списках чиновников знакомую фамилию и захотел увидеть сына столь дорогого для себя человека. Первое впечатление просто поразило его. Молодой Алексей как две капли воды походил на своего отца в годы общей для них молодости. Проверив молодого чиновника в деле, министр убедился в том, что Соболевский обладает незаурядными способностями: умом, памятью, честью. Кроме того, у него имелись и качества, очень редкие для русского человека, но столь ценимые Канкриным -- точность и педантичность.
   -- Ступайте домой, друг мой, -- велел министр. -- Я и так вас сегодня чересчур задержал.
   Соболевский, почтительно откланявшись, ушел. Оставшись один, Канкрин достал из шкатулки одну из монет с профилем Константина и, полюбовавшись ею, бросил обратно на дно со словами:
   -- Да, а славная получилась монета!
   А про себя подумал совсем другое, то, о чем министр даже наедине с собой не мог сказать вслух: "Но хорошо, что ей не пришлось дать ход."
   Канкрин слишком хорошо знал особенности странного характера Великого князя и имел причины опасаться за свою участь в случае его воцарения.
   Как ни странно, но слова о монете в точности повторил в полдень на следующий день управляющий Департамента горных и соляных дел Карнеев.
   -- Да, а славная получилась монета!
   В кабинете кроме него присутствовали еще двое: Соболевский и начальник монетного двора Еллерс. Все трое любовались новым, но уже безнадежно устаревшим рублем. Три пары штампов, несколько десятков оловянных пробных оттисков, чертежи и эскизы были упакованы в несколько ящиков и опечатаны. Осталось последнее -- скрыть с глаз саму шкатулку с монетами. Разогретый сургуч уже ждал своей участи. Чтобы не привлекать к секретному делу лишних людей, все документы писал лично Соболевский.
   Карнеев положил монету обратно в шкатулку, кивнул головой Соболевскому: дескать, можно опечатывать. Но тут в кабинет легкой походкой просто ворвался человек среднего роста, с крупной, римских пропорций головой, с несколько небрежно повязанной шейной косынкой вместо установленного уставом галстука. Это был Яков Рейхель, художник и главный модельер монетного двора.
   -- Господа, -- заявил он, поднимая над головой лист бумаги. -- Я уже набросал эскиз нового, николаевского рублевика.
   -- Ну вы зверь, Яков Янович! -- воскликнул Еллерс. -- Просто Буанаротти.
   Чтобы получше разглядеть новый рисунок, они втроем -- Рейхель, Еллерс и Карнеев -- отошли к окну, любуясь безупречностью работы действительного члена Академии художеств.
   -- Лучше и быть не может, -- решил Еллерс. -- Завтра же начнем работу над монетой.
   Никто из стоящих у окна не заметил, как Алексей Соболевский быстрым движением положил одну из монет из шкатулки в маленький жилетный карманчик. Затем он с прилежным усердием лично опечатал шкатулку и отнес ее в один из ящиков, готовых к отправке.
   -- Готово, господа! Можно вызывать рассыльных -- и в архив. Извольте только расписаться.
   Уже вечером, шагая по набережной Невы к себе домой, Алексей Соболевский в который уже раз старался понять, что же заставило его взять константиновский рубль. Сунув монету в карман, он первоначально даже не понял, что совершил. Лишь много позже до Алексея дошло, что он именно украл! Но почему? Словно какая-то высшая, неподвластная ему сила руководила его рукой. Случившееся волновало и корежило душу молодого чиновника. По молодости лет ему не приходилось впрямую сталкиваться с такими явлениями, как взятничество или растрата. Высочайшей милостью своего покровителя Алексей быстро перенесся с незначительного поста, где ни о взятках, ни о живых деньгах и речи идти не может, сразу в такие сферы, где темные махинации совсем уже не имеют места. Сам Канкрин, отец шестерых детей, служил образцом честности, неподкупности и даже скупости, перенося их из личной жизни в дела финансовые, чем порой вызывал насмешки у российских аристократов. Так что же заставило его, Алексея Соболевского, взять монету?
   Может, он слишком активно принимал участие в ее создании, от первого рисунка до конечного результата? Сроднился с ней за эти шесть дней? Самое странное, что сейчас он даже не знал, что с ней делать. Оставить себе? Но она вечно будет напоминать о совершенном проступке, грехе. Для педантично-честного Алексея это показалось настолько ужасным, что он чуть было не решил выбросить проклятый рубль, даже обернулся к Неве, но заснеженное белое пространство тут же заставило его отказаться от пришедшей в голову мысли. Не дай Боже, кто-нибудь найдет монету на льду, и тогда она неизбежно попадет в руки полиции. Соболевского даже в жар бросило. Это ведь неизбежное дознание, розыск, открытие истины и бесчестие!
   Минут пять он стоял на набережной, бездумно глядя на заснеженный простор Северной Пальмиры. И это холодное, ледяное безмолвие, строгость форм архитектуры и застывшей воды неожиданно успокоило его.
   "А чего я, собственно, боюсь? Проделал я все чрезвычайно ловко. Пока на троне Николай, о монетах никто и не вспомнит. Зато завтра я приглашен на обед к Обориным. Покажу монету Леночке, пусть знает, в каких важных делах участвует ее жених."
   Образ невесты, хрупкой, голубоглазой дочери отставного майора, заставил его забыть о всех неприятностях заканчивающегося дня. Северный ветер ударил сильней, и, отвернувшись от этого неприятного, ледяного дыхания Гиперборея, Cоболевский поспешил домой.
   До конца бурного, великого 1825 года оставалось менее двух недель. 7. ПРОГУЛКИ БЕЗ ЛУНЫ.
   Очнувшись, Силин понял, что незаметно для себя снова уснул, сидя за столом и положив голову на раскрытую тетрадь. От ускользнувшего сна осталось только какое-то неясное воспоминание, что-то связанное с черной тетрадью, c константиновским рублем. Заспанными глазами Михаил в очередной раз прочитал выученную наизусть концовку первой записи: "Сим удостоверяю, коллежский асессор, Алексей Соболевский, сын Александров. 18 февраля 1850 года". И старомодная, витиеватая роспись, начинающаяся с огромной заглавной "С" и, постепенно сошедшая к почти незаметной последней букве с коротким росчерком в конце.
   Закрыв тетрадь, Силин взглянул на часы и стал торопливо одеваться. Стрелки его "Командирских" показывали третий час ночи.
   Промозглая сырость осенней ночи сразу пробрала его до дрожи. Сухопарое тело Нумизмата не хотело покрываться жирком даже во времена властвовавшей на кухне Наташки, готовившей много и вкусно. Ну а годы на хлебе и концентратах тем более не дали разжиться "прослойкой", так что промерзал он мгновенно, до самых печенок, отчего не любил ни осень, ни зиму.
   К "Золотому бару" он подошел вовремя, народ как раз потихонечку начал расходиться. Музыка гремела, пробиваясь даже сквозь толщину стен и заамбразуренных окон. Но звучала не томная музыка, про которую ему рассказывал в свое время Семка-Динамит, а что-то более ритмичное. Под такую хорошо раздевать не топ-модель, а роту новобранцев. Из раскрытых дверей в ярком столбе освещенного проема появлялись мужские и женские фигуры, но, отойдя буквально на несколько метров в серую тьму, сразу превращались в темные, размытые силуэты. Оставались лишь голоса, смех да хлопанье дверей машин.
   Метрах в десяти сбоку от стоянки рос большой, старый тополь. За его толстым стволом Михаил и разместился. Машины разъезжались, высвечивая напоследок фарами остальных завсегдатаев бара. Вскоре подошел и хозяин ближайшей к Силину "десятки". До Нумизмата донесся голос с характерным кавказским прононсом.
   -- Садысь, Наташа, поедэм кататься.
   -- Я не Наташа, я Люда, -- хихикая, ответила заплетающимся языком девица.
   -- Какая разница, сегодня будэш Наташей.
   Судя по голосу, и сам хозяин "десятки" был изрядно подшофе. Но машина его, резко развернувшись, на сумашедшей скорости понеслась в сторону выезда из города, на пустынное шоссе, любимое место гибели этих ночных фанатиков свечинской "Формулы-1". На одном из поворотов стояло уже три памятника таким вот "сорокаградусным" пилотам.
   "Чтоб ты, сволочь, гробанулся!" -- пожелал от всей души Силин, и волна ненависти, так часто посещающая его в последнее время, заставила передернуться судорогой отвращения лицо и тело Нумизмата.
   Ближе к четырем часам на стоянке перед баром остался только длинный "Понтиак" Гарани. Силину надоело стоять на одном месте, и он решил обойти здание бара. Оказалось, что не только фасадные, но и боковые окна заложили стеклоблоками. Сохранились лишь окна, выходящие на пустырь. Подойдя к ним, Михаил сразу услышал характерный грохот посуды, резкие женские голоса.
   "Кухня", -- понял он. Все три окна с наружной стороны оказались забраны железными решетками по подобию жалюзи. Но изнутри кухни одно из окон оказалось открытым, это Нумизмат понял и по звуку, и по стойкому запаху жареного мяса, вызвавшему у Силина резкое отделение слюны.
   Приникнув к узкой щели решетки, Михаил мог спокойно наблюдать за обыденным бытом кухни. От окна тянуло теплом, он даже смог немного согреть озябшие руки. Внутри кухни, как на освещенной сцене, неторопливо передвигались поварихи, готовить уже ничего было не надо, и они приводили в порядок посуду, по ходу дела перемывая косточки знакомым и родственникам.
   -- А я сегодня своего мужа видела, -- услышал Силин знакомый голос Наташки. Саму ее он не видел, она сидела как раз в простенке между окнами, в каком-то метре от Михаила, и чистила впрок картошку.
   -- Это того чокнутого? -- спросила одна из поварих. -- Ну и как он?
   -- Да что ему будет! Все такой же, помесь глиста с жирафом. Только оброс как поп, волосы немытые, грязные, висят сосульками, тьфу!
   Она добавила совсем не женское словечко, и Силин в ответ про себя парировал: "Сука!"
   Бабы сдержанно посмеялись, потом одна спросила Наталью:
   -- А как у тебя с этим, с Витькой-то?
   -- Да все так же. Болтается, как говно в проруби. Жена поманит -- к ней бежит. Деньги кончатся, пнет его -- он ко мне плетется.
   -- Ну, а хоть какой-нибудь прок от него есть?
   -- Да самую малость. Больше растравит, чем оттрахает...
   Разговор перекинулся на какую-то всем известную Машку, мужик у которой, по общему мнению, гуляет направо и налево, а глупой бабе все невдомек.
   Для Силина эти подробности были уже ни к чему. Он собрался уходить, но тут одна из поварих спросила:
   -- Хозяин-то еще здесь?
   -- Да, с Алешкой в шашки играет. Всю ночь как сыч сидит.
   -- Ну и что с того? -- заступилась за Гараню Наташка. -- Просто он сова. Я вот жаворонок, так мне эти ночные смены как нож острый к горлу. Дрыхну до четырех вечера, потом вскакиваю как оглашенная и снова бегу сюда.
   В подтверждение этих слов Наташка сочно зевнула, но тут другой женский голос с нотками панического ужаса воскликнул:
   -- Девки, а время-то уже полпятого! Мы так на первый автобус не успеем!
   Вся поварская гвардия дружно заохала, еще энергичнее загремела посудой, и вскоре голоса стихли, погас и свет. Но от окна по-прежнему устойчиво тянуло теплом, и Силин понял, что у кухарок нет привычки его закрывать.
   "Да и зачем, на окне ведь решетка," -- понял ход их мыслей Михаил, ощупывая довольно-таки жидкие жалюзи. Судя по всему, решетка была прикреплена к стене крепкими дюбелями. Хмыкнув, Силин снова отправился на свой наблюдательный пункт за старым тополем.
   Без пяти пять открылась дверь бара, и в полосе света выплыли все четыре кухарки, груженные тяжелыми сумками.
   -- Пока, Алеша, -- попрощалась одна из них с охранником.
   -- Смотри не выиграй у хозяина, а то уволит, -- расслышал Силин насмешливый голос своей бывшей жены. С годами склонность Наташки к юмору переросла в сарказм.
   Дверь за поварихами закрылась, темной массой они протопали буквально в трех шагах от затаившегося Нумизмата, на ходу ругая осень, погоду и свою безотрадную житуху.
   Вскоре с горы прополз позвякивающий раздрызганным корпусом первый, дежурный автобус. Желтоватый свет изнутри делал его похожим на аквариум, и было видно, как четыре подружки пробирались по салону со своими сумками, выбирая места получше. Кроме них, в автобусе оказалось еще человек пять мужиков в брезентовых робах, променявших теплую койку с горячей женой на холодную речку с сопливым ершом.
   Все затихло, снова стал накрапывать дождь, потихоньку светало. В домах начали зажигаться огни, первые работяги, не торопясь, потянулись к остановке, и Силину пришлось сменить наблюдательный пункт. Он перешел на другую сторону улицы и, усевшись на скамейку рядом с домом, уже издалека наблюдал за баром. В восьмом часу утра там произошла смена караула: проработавшего всю ночь вышибалу заменил другой парень, таких же громоздких размеров. По очереди подошли три женщины, затем подъехала "газель" с шустрым парнишкой-экспедитором, юрким угрем проскользнувшим в дверь. И лишь после этого хозяин бара изволил отбыть домой.
   Сначала на пороге появился все тот же парень-телохранитель, затем шофер. Гараня вышел последним, все так же неторопливо, солидно, плотно и уверенно ступая по асфальту. Увы, с такого расстояния Михаил снова не смог разглядеть лица своего врага, только проводил взглядом стремительно скользнувшую в сторону города машину с профилем атакующей акулы. 8.КРУГАМИ.
   И вторую ночь Силин провел возле бара. На этот раз он на всякий случай припас самую тяжелую железяку разумных размеров, из тех, что нашел в своем богатом инструментарии -- короткий, самодельный гвоздодер, в народе по-простому именуемый "фомкой". В "Золотом" все повторилось с точностью прокручиваемой второй раз кинопленки: разъезд подпивших посетителей, досужие разговоры кухарок, нестерпимый запах готовящихся шашлыков. Вот только концовка пошла чуть иначе.
   В шашки в тот вечер Гараня не играл. Когда уже кухарки удалились на своем автобусе, открылась дверь, и два парня с трудом выволокли висевшего на их плечах мешкоподобного хозяина. Запихнув его на заднее сиденье "понтиака", парни перевели дух, и один из них сказал другому:
   -- Слушай, я его один до дома не допру!
   -- Эльвира поможет.
   -- Ага, хватит прикалываться! Закрой бар, съездим, отвезем "тело".
   Силин понял, что на этот раз Гараня приехал только с телохранителем, который по совместительству являлся и шофером. Пока вышибала ходил за ключами, охранник курил, стоя рядом с машиной, благо тучи в этот вечер рассеялись и даже показалась луна, стремящаяся принять форму абсолютного шара. Закрыв дверь на ключ, вышибала совершенно неожиданно одарил Михаила ценной информацией.
   -- Теперь дня три болеть будет, -- как бы между прочим сказал он шоферу, уже усаживаясь в машину.
   Пока бар стоял пустой, Нумизмат сделал простое, но важное дело. Подойдя к открытому окну кухни, он подцепил гвоздодером нижний край решетки, чуть раскачал ее, стронув с места дюбеля, а затем, поднатужившись, совсем вырвал их. Хорошо, Бог наградил его просто железными мышцами. Убедившись, что решетку он в любое время отогнет, Силин снова вогнал в стену дюбеля. Со стороны теперь все выглядело по-прежнему. Зачем он это сделал, Михаил не знал, появилась возможность, и он ею воспользовался. Почему-то его совсем не влекло к дому Гарани, двухэтажному белоснежному особняку в самом центре города. А вот бар его просто притягивал.
   Две последующих ночи Силин провел в своей постели, но зато днем не знал покоя. Нумизмат искал оружие. У него, правда, имелся дуэльный пистолет пушкинских времен, но он явно не годился для визита к Гаране.
   Первым делом Михаил решил навестить дядьку. Увы, на двери висел замок, не было слышно и собаки. Проходившая мимо тетка с пустыми ведрами объяснила, что Васяна увезли на "скорой", у него горлом пошла кровь. Силину не оставалось ничего другого, как отправиться в Нахаловку, так называли окраину города, где жили цыгане. В последнее время они круто пошли в гору, среди обыкновенных домиков-развалюх начали, как грибы, расти кирпичные особняки. Ни для кого в Свечине не было секретом, что их фундаменты держались на костях наркоманов. Милиции с цыганами бороться было трудно -- чужих они в свою среду не пускали, а для перевозки опасного зелья в последнее время все чаще вербовали курьеров из русских дураков, особенно женщин. Сгорит курьер, ну и черт с ним, попробуй докажи, что вез он "ширево" цыганам!
   За день Силин обошел практически все цыганские дома, но никто из детей степей не согласился продать ему ничего похожего на оружие. "Дурь" -пожалуйста, от анаши до кокаина. А "пушку" -- нет! Лучше всех сказал хозяин последней хаты, невысокий усатый цыган с круглым, как астраханский арбуз, животом.
   -- Э-э, зачем мне это надо? Железо, оно и есть железо. И хлопотно, и тяжело. Ты езжай в Железногорск, там магазин есть такой на Ватутина, вот там этого добра навалом!
   -- И сколько стоит там пистолет?
   Цифра, названная "ромалой", вызвала у Силина дурноту. У него не имелось и половины названной суммы. Многое перепало Васяну, сдуру Михаил выкупил посылку с книгами, о чем сейчас уже жалел. Зачем ему книги по нумизматике, если у него нет самих монет?
   Обдумав за вечер и ночь создавшееся положение, Силин собрался в Железногорск. Он долго перебирал антиквариат, решая, что целесообразнее сейчас продать. В конце концов остановился на паре икон, том самом дуэльном пистолете, редкой красоты чернильнице из серебра в форме ракушки и полном наборе георгиевского кавалера, в который входили четыре медали и четыре солдатских креста.
   Утром, проходя в девятом часу мимо проклятого бара, Силин с большим удивлением заметил, что в "Золотой" по очереди нырнули два типчика самой что ни на есть ханыжной внешности.
   "Странно", -- подумал он и, свернув к бару, также толкнул входную дверь. Пройдя короткий тамбур, он очутился внутри и понял, что днем этот престижнейший кабак работает как обычная забегаловка. На высоких табуретах сидели те самые два "синюшных" объекта, облизывающихся в ожидании опохмелки. Продавщица, высокая суховатая дама лет сорока с навеки застывшей высокомерной миной, пододвинула ханурикам стаканы, а затем выставила на прилавок еще и по блюдечку с довольно большим куском селедки и горбушкой хлеба. Закончив, она обернулась к Силину.
   -- Вам сколько?
   -- Мне сто, нет, сто пятьдесят грамм, -- поспешно поправился Михаил, увидев в глазах дамы некоторое разочарование. Как всегда, он мерз, и рука, протянутая к стакану, дрожала ничуть не хуже, чем у соседей. К его удивлению, селедка с хлебом досталась и ему.
   -- Но я это не заказывал, -- неуверенно начал он.
   -- За счет заведения, -- ответила барменша, не глядя на клиента.
   -- Гараня об народе заботится, -- охотно посвятил Силина повеселевший сосед. -- Сам в свое время квасил не хуже нашего. Правда ведь, Серег?
   Сосед его поддержал.
   -- Это точно, я сам с ним бухал в "семерке" -- столовая была на Майкопской, помнишь?
   -- Ну как же! -- По тону говорившего можно было подумать, что речь идет по крайней мере о храме Христа Спасителя. -- Жаль, снесли в восемьдесят седьмом.
   -- А теперь у Гарани почки болят, -- низким басом добавил Серега, хрумкая селедочный хвост.
   -- Не почки, а печень, -- поправил его сосед.-- Да ведь, Зоя?
   Пока они препирались, Силин исподтишка разглядывал заведение. Бар от остального зала отделяла фигурная раздвигающаяся решетка, дабы у дневных посетителей не возникало желания присесть за белоснежные простыни двух десятков круглых столиков. На каждом из них стояла фигурная лампа своего цвета, отличного от соседнего столика. У противоположной стены виднелось небольшое возвышение вроде эстрады, но с отполированным шестом посредине. Михаил понял, что это и есть рабочее место стриптизерш, так в свое время поразивших Семку-Динамита. Разглядел Силин и крутящийся шар подсветки светомузыки, сейчас, потухший и неподвижный.
   -- Вы еще что-нибудь заказывать будете? -- прервала барменша исследование Нумизмата. Его соседи пропустили еще по сто грамм и оживленно обсуждали былые веселые времена. Их похмелье плавно перерастало в очередной запой.
   Силин вздрогнул от неожиданности, пожал плечами и отказался:
   -- Нет, спасибо.
   Странно, он чувствовал, что не нравится этой сухопарой женщине с иссушенным возрастом и характером лицом. Его соседей она просто презирала, но к нему почему-то отнеслась с удивительным недоверием и нетерпением. Михаилу не очень хотелось пить водку, рыбу он вообще терпеть не мог, но что делать. Пришлось и выпить, и закусить.
   К залу Силин больше не оборачивался, его занимало одно: куда же девался вышибала? Узнал он об этом в последний момент. Мощный Серега рассорился со своим мелкозернистым приятелем, да тут еще Силин, уходя, случайно уронил свою высокую табуретку. На грохот и гам из неприметной двери рядом с тамбуром выскочил здоровый детина со свирепым выражением лица.
   -- Так, кто тут выступает не по делу? -- сурово спросил он. Михаил уже уходил, и охранник, скользнув по нему взглядом, рванулся к друзьям-собутыльникам. Отойдя метров на тридцать от бара, Нумизмат обернулся и увидел дружный полет обоих друзей в ближайшую лужу. Здоровяк Серега переоценил свои подорванные алкоголем силы и проиграл сражение более молодому противнику. Не узнал Силин и почему его так невзлюбила сухопарая барменша Зоя. А та сказала вернувшемуся с улицы швейцару:
   -- Видел длинноволосого? Типичный поп. Терпеть не могу этих святош: вечером в церкви кадилом машет, а поутру вон руки дрожат. А этот все на шест пялился, видно, тоже охота на голую задницу посмотреть.
   -- Конечно, у них ведь как попадья, то килограммов по сто, не меньше, -захохотал вышибала и, выпив рюмку водки, снова отправился к себе в каморку смотреть видик.
   А Силин шел к вокзалу. От водки неприятно кружилась голова, но она хоть на время прогрела его изнутри. Думал Нумизмат по-прежнему о своем -- о том, как раздобыть оружие, о Гаране -- все вспоминал его тяжелую походку, о том, что так не вовремя загремел в больницу Васян.
   Потом он неожиданно остановился, наблюдая, как по противоположной стороне улицы шествует типичная собачья свадьба. Небольшая белая сучка вела за собой штук шесть псов самых разных размеров, от той-терьера до одичавшей овчарки. Силин не уловил начала драки, но вдруг вой, лай и звериный рык взорвали покой тихой улочки. Белая собака по-прежнему трусила впереди, а сзади нее слились в комке ярости сразу несколько псов. Этот клубок пестрым колесом крутанулся по асфальту, чуть не сбив с ног двух взвизгнувших девчонок. И тут же собачья свора распалась, несколько кобелей поменьше размерами отскочили в сторону, и остались только двое: та самая одичавшая овчарка и крупная серая собака с темной полосой по спине. Неожиданно Силин узнал ее, без сомнения, это был Чифир Васяна. Видел он его в свое время всего несколько секунд, но волчий окрас и порванное левое ухо хорошо запомнил. Его тогда еще рассмешила мысль, что у хозяина с отрезанным носом и собака под стать ему.
   А кобели все стояли друг против друга, оскалив зубы и глядя глаза в глаза. Низкий утробный рык в любую секунду готов был взорваться новой яростью. Овчарка казалась выше в холке, но пес Васяна был мощнее и шире в груди. Силин ждал новой драки, но неожиданно более породистый пес поджал хвост и отошел в сторону, прижимая уши и оглядываясь при каждом шаге. Чифир еще несколько секунд постоял в горделивой позе победителя, а потом повернулся ко всем остальным псам спиной и побежал догонять измученную кобелиными домоганиями невесту.
   Усмехнувшись, Силин двинулся дальше, а взглянув на часы, еще и прибавил шагу. С заходом в бар и этой собачьей сценой он уже пропустил одну электричку до Железногорска. 9. РОЖДЕНИЕ ЗВЕРЯ.
   Этот роковой день вымотал Силина до изнеможения. В Железногорск он приехал лишь к концу первой половины дня, и все пришлось делать чуть ли не бегом, перепрыгивая из автобуса в автобус и неизбежно попадая на обеденные перерывы, распределившиеся словно назло ему на следующие два часа.
   Адреса антикварных лавок и частных барыг Михаил знал давно, иногда он и раньше продавал не нужный ему хлам. Но в этот день все торгаши словно сговорились довести его до белого каления. За две чудные иконы восемнадцатого века Ушаковской школы они давали столь мизерную цену, что у Силина сначала появилось желание просто отматерить этих крохоборов, а в третьей лавке он уже был готов прошибить той же иконой голову оценщика. Перекупщики в один голос талдычили о падении спроса на иконы, и гораздо больше интереса проявляли к чернильнице в стиле рококо, а также к бронзовому распятию удивительно тонкой работы. Деваться Силину было некуда и, скрипя душой, он продал свои вещицы за сумму в два раза меньшую, чем рассчитывал.
   После этого Михаил нашел магазин, про который ему говорил цыган. В нем он полчаса простоял в каком-то трансе. Здесь продавалось все что угодно: пистолеты, револьверы, охотничьи ружья, карабины. Они находились так близко, рядом, только руку протяни. Но чуть раньше Михаил прочитал правила приобретения оружия и понял, что никогда не сможет приобрести хоть что-то из этого арсенала законным путем. Чтобы купить пусть даже газовую "пукалку", надо было выложить кучу денег и собрать охапку справок. На это у него не хватило бы ни терпения, ни времени.
   После оружейнего магазина Силин поехал в противоположный конец города к давнему знакомому профессору, коллекционеру старинного оружия. Деньги Нумизмату все равно были нужны. Не получилось достать оружие законным путем, купит на "черном рынке". Старичок при виде кремниевого пистолета долго восхищался, охал и ахал.