Их было человек пятнадцать, - все рядовые, молодые солдаты из пополнений.
   - Вы что здесь? - крикнул Перелешин, сразу забыв про свою рану и перевязочный пункт. - Стройся в две шеренги! За мной, братцы! - и выхватил свою полусаблю, чтобы что-нибудь было в руке.
   Как ни был стремителен порыв камчатцев, якутцев, владимирцев, оправившихся и приставших к Перелешину, но англичане дрались упорно, когда допятились до батарей: через разрушенный бруствер перескакивали новые и новые им на помощь.
   Артемьев был ранен пулей в плечо. Он не ушел из строя, и черное лицо его было по-прежнему яростно, но плечо, правое, в крови.
   Начали уже снова теснить англичане, когда подоспели, наконец, две свежие роты селенгинцев со своим командиром - полковником Мезенцевым.
   Мезенцев, однокашник Лермонтова по школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров, только дней за двадцать до того принял Селенгинский полк, будучи переведен по своей просьбе в Севастополь с Кавказа. Он был еще молод, ему не было и сорока лет. На Кавказе он был участником многих боев, прошел боевую школу в отряде знаменитого генерала Слепцова; здесь же это было первое сражение, в котором так хотелось показать ему себя перед новым полком настоящим кавказским рубакой.
   Высокий и стройный красавец, он шел впереди, и селенгинцы с ним не только остановили новый натиск англичан, - они их погнали назад, они не дали им удержаться и около батарей, где была уже переколота ими почти вся прислуга, они опрокинули красномундирников в ров, совершенно очистив от них бастион.
   Но скатившись в ров и потом добежав до засеки, англичане начали пальбу из своих штуцеров, и стоявший во весь рост на валу Мезенцев вдруг взмахнул обеими руками и повалился навзничь: он был убит наповал, - пуля прошла через голову над переносьем.
   Перелешин уцелел в этой схватке, но обессилел от потери крови. Он передал начальство над третьим отделением капитану 1-го ранга Никонову, командиру батареи своего имени, а сам пошел, поддерживаемый матросом, к берегу Большого рейда. Здесь матрос усадил его на шлюпку и отправил на пароход "Бессарабия".
   Павлов же послал своего адъютанта к Остен-Сакену с донесением, что штурм отбит, однако ликовать по этому поводу было еще рано.
   VI
   В середине августа охотцы, стоявшие в прикрытии на третьем бастионе, переведены были на соседнюю Пересыпь, где еще с июня прочно обосновалась в непробиваемых снарядами пещерах большая часть полка, а камчатцы - неполный батальон их - перетянуты Павловым к себе, на третий бастион; а так как хрулевский пластун Чумаченко числился со своей небольшой командой пластунов при Камчатском полку, то и он перешел на третий бастион тоже.
   Конечно, он в тот же день нашел случай повидаться с Хлапониным.
   - Ты ко мне, Терентий? - спросил его Хлапонин.
   - Никак нет, на ваш бастион перешли мы с Малахова, - выжидательно глядя на "дружка" и стараясь не улыбнуться даже краем губ, ответил Терентий. - Поэтому, выходит, я теперь с вами буду.
   - Очень хорошо, братец, очень хорошо! - совершенно непосредственно и даже обрадованно с виду отозвался на это Хлапонин.
   Эта обрадованность была понятна: на "честный" бастион, с которым успел уже сродниться, который считал уже "своим" с начала осады и совершенно непроизвольно ставил выше всех других бастионов Хлапонин, явился такой молодчага с двумя Георгиями. Всякому укреплению, - будь это бастион, батарея или редут, - лестно бы было заполучить такого охотника, несмотря даже на то, что слишком уж близко подошли траншеи неприятеля к валам.
   Но о своей пластунской ценности забыл в это свидание с Дмитрием Дмитриевичем Терентий. Обрадованность Хлапонина он приписал тому, что они земляки, старые "дружки", хотя кое-что их теперь и разделяло: один был офицер, штабс-капитан, другой - всего-навсего унтер, и потому только унтер, что посчастливилось удачно бежать от суда, кнута и каторги, если только не смерти под кнутом.
   Для Терентия, чуть лишь увидел он прежнее, как в Хлапонинке, улыбающееся лицо Дмитрия Дмитриевича, тот сразу перестал быть штабс-капитаном артиллерии, он сделался прежним, старинным и простившим, таким, с кем можно было говорить не о том, что творилось тут кругом, а о своем, понятном только им двоим.
   Говорить же теперь как раз не мешала канонада, - выдались минуты затишья; поэтому Терентий, с прежним деревенским выражением значительно изменившегося уже лица, заговорил сразу, понизив несколько голос:
   - Белгородская-то дружина наша, знаете, конечно, Митрий Митрич, на втором бастионе стоит... Тимофея с килой помните?
   - Тимофея... с килой? - не удивившись такому обороту разговора, добросовестно начал припоминать Хлапонин.
   - В пиявочнике он был приставлен, печку там топить, - напомнил ему Терентий.
   - Тут шишка была? - показал на свой подбородок Хлапонин.
   - Истинно, тут! Ну, его вчерашний день отправили на Братское: убитый... А другой какой был - Евграф Сухоручкин, - тот животом занедужил на Сиверной, там гдесь и остался... Ну, все-таки я с Тимофеем разговор имел про нашу Хлапонинку, чего там было, как я оттель ушел...
   Дмитрий Дмитриевич слушал его уже без улыбки, но Терентия не остановило это.
   - Было там вроде как бунт... Он мне хотя не поспел в полности обсказать, ну, все-таки про бабу мою услыхал я, - не дали под замок посадить! - блеснув глазами, продолжал Терентий. - Исправник после того приезжал сам, и тот вроде бы не посмел ее зря обидеть: ну, она же тяжелая тогда, близу родов ходила, вам известно, - вот народ и кричал становому: "Не замай!.." Теперь уж кормит.
   - Тоскуешь? - хотя и без улыбки, но сердечно спросил Хлапонин.
   - Эх, Митрий Митрич! Сейчас-то, слова нет, тосковать некогда служба... А как службе этой конец придет, вот когда тоска моя начаться должна... Мне тогда не иначе как опять на Кубань подаваться, - пластун и пластун. Что ж, я по-ихнему уж трохи балакаю... может, я бы там деньжонок разжился - Лукерью бы свою выкупил с ребятишками... а, барин?
   - Какой же я тебе барин? - улыбнулся Хлапонин. - А насчет семьи своей не тоскуй: может, не так уж долго ждать осталось до воли всем.
   - О-о! Всем волю дадут? - так и засиял Терентий. - Это ж, значит, господа промеж собой говорят там?
   - Офицеры? - переспросил Хлапонин. - Да, говорят многие, что крепостной зависимости после этой войны должен прийти конец.
   - Э-эх, дожить бы только! Не дадут ведь эти, Митрий Митрич! - кивнул головой Терентий в сторону английских батарей. - Я через это и с Тимофеем не опасывался говорить: все одно, думаю, отседа живому-здоровому мудреное дело выйти. Так на мое с Тимохой и оказалось... А больше я никому про себя не сказывал, окромя как вам.
   Как раз в это время к Хлапонину подошел Арсентий с записочкой от Елизаветы Михайловны, - он делал это почти ежедневно, причем заходил по пути в Павловские казармы распытывать про Витю Зарубина, как там он.
   Узнав его, Терентий отшатнулся, сказав по-солдатски:
   - Счастливо оставаться, ваше благородие! - и хотел уже уйти, но его остановил Хлапонин, взяв за плечо.
   - Узнал, кто это такой? - весело спросил он Арсентия, весело потому, что получить маленькую записочку от жены всегда было для него большою радостью.
   Арсентий внимательнейше вгляделся в пластуна с двумя Георгиями, с унтер-офицерскими двумя басонами на измятых погонах бешмета, залатанного в десяти местах, и с огромным кинжалом за кожаным поясом, и нерешительно-отрицательно повел головой:
   - Не могу знать.
   - Изменился, точно... Его бы и жена родная не узнала теперь, - сказал Хлапонин и добавил: - Он из Хлапонинки - ты там его видел.
   - Неужто... Терентий?
   - Я и есть.
   Арсентий, взглянув на улыбающегося штабс-капитана, снял свою белую без козырька фуражку, Терентий же смахнул с головы облезлую рыжую папаху, и они поцеловались три раза накрест, как земляки, встретившиеся на чужбине.
   На третьем, как и на других бастионах, среди офицерства процветала азартная игра в карты. Она была вполне понятна там, где каждый день и каждым ставилась на карту случая жизнь. При этом капризное, непостижимое "везет" - "не везет" привлекало в игре этой, пожалуй, больше, чем возможность вдруг выиграть много денег.
   Деньги очень мало ценились здесь: нынче жив, а завтра могут отправить твое тело на Северную, на кладбище, - и зачем тогда деньги, сколько бы их ни скопилось от жалованья, которое совсем почти некуда было тратить?
   Было на третьем бастионе два простых деревянных навеса: один "морской", другой "сухопутный", под которыми обычно резались в банк и банчок в свободные от службы часы. Навесы эти, конечно, должны были только давать тень в жару, но никто не забывал о том, что они способны предохранить их от канонады не в большей степени, чем воздух.
   Они были даже очень опасны, так как из-за них нельзя было разглядеть "нашу", о которой вопили сигнальщики, а эта "наша" прежде всего, обрушив навес, должна была неминуемо придавить обломками досок всех играющих.
   Так это и случалось не раз, но подобные случаи никого отвратить от игры не могли.
   Хлапонин принадлежал к редкому в военной среде того времени типу людей, не находивших никакого удовольствия в картежной игре, даже как в развлечении от скуки. А на бастионе тем более ему некогда было скучать: впору было приспособиться только к этой совершенно исключительной жизни. Гораздо больше времени проводил он с людьми своей батареи, чем это было принято у командиров батареи даже здесь, среди непрерывных почти артиллерийских боев.
   Обученной раньше артиллерийской прислуги оставалось уже мало не только у орудий на укреплениях, где матросов давно начали заменять пехотинцами, но и в артиллерийских бригадах пехотных корпусов.
   В пополнения на место убитых и раненых из артиллерийской прислуги стали присылать за последние недели даже ополченцев. Эти пополнения нужно было еще обучать тому, как обращаться с орудиями, а между тем каждый день можно было ожидать, что легкая полевая батарея будет призвана показать на деле, к чему она готовилась.
   Занимаясь с солдатами, Хлапонин был неизменно терпелив и ровен. Он был таким и раньше, до своей контузии, теперь же пройденный им самим в несколько месяцев труднейший путь от совершенно бессознательного к ясной и послушной мысли научил его гораздо большей снисходительности к такому же почти трудному пути пехотных солдат, приставленных неожиданно для них к пушкам.
   VII
   Частые и точные, короткие, круглые, упругие выстрелы хлапонинской батареи, стоявшей на левом фланге третьего бастиона, обдавали бежавших на штурм англичан таким густым роем картечи, что немногие добрались до вала и еще меньше вскарабкалось было с разгона на вал, но были опрокинуты в ров штыками якутцев и ополченцев.
   Успехом англичан в исходящем углу бастиона Хлапонин был больше изумлен, чем обеспокоен: он не допускал такой удачи штурмующих; он знал, конечно, что бруствер в средней части укрепления совершенно разрушен утренней бомбардировкой, но знал также и то, что там стоят владимирцы два батальона...
   Огня своих пушек он не прекращал. Они били по ближайшим английским резервам, они заградили им путь, отрезав тем самым тех, которым удалось пробиться на бастион. Однако оказалось, что пробившихся было много: их мундиры краснели сплошь. Они двигались прямо к горже бастиона - владимирцы отступали поспешно, разбиваясь в тесноте проходов на мелкие кучки...
   Поднялась ружейная пальба - беспорядочная, с обеих сторон. Из-за дыма трудно уж стало что-нибудь различать там, дальше, а здесь, около орудий, столпились курские ополченцы четвертой роты, потерявшие уже своих двух офицеров.
   Они кричали, размахивали руками, - иные бросали наземь ружья и поспешно вытаскивали из своих сумок привычные топоры, готовясь к явной и близкой рукопашной.
   Чуть только заметив это, Хлапонин, схватив бывший при нем штуцер, добытый у тех же англичан Кошкой, наскоро передав команду над батареей старшему из своих субалтернов, поручику Лилееву, бросился в ряды ополченцев, крича незнакомым самому себе голосом:
   - Поднять ружья! Стреля-ять!
   Чтобы увлечь их примером, он пробился через толпу их вперед и выстрелил сам в англичанина, сидевшего всего шагах в сорока верхом на крупнокалиберной пушке и занятого ее заклепкой.
   Англичанин ткнулся головой вниз, тяжело и неловко сполз, выставив кверху только одну ногу, но через два-три мгновения соскользнула с орудия нога, а вслед за хлапонинским выстрелом защелкали выстрелы ополченских ружей по другим целям, благо было их очень много: до тысячи человек успело ворваться на бастион.
   Эту пальбу, поднятую во фланг колонне англичан, подхватили якутцы, быстро перестроив свой фронт, и стремительный разбег ворвавшихся был задержан как раз в то время, когда дорог для них был каждый момент и каждый свой штык: на голову их колонны дружно напали камчатцы со своим командиром Артемьевым, с одной стороны, и рота якутцев из ближнего резерва - с другой.
   Но вот ринулись англичане обратно под натиском селенгинцев, - и половины их не ушло с бастиона, - а над бегущими в свои траншеи то и дело рвались картузы картечи, посылавшиеся хлапонинской батареей.
   - Каково, а? - кричал Хлапонин, обращаясь к поручику Лилееву. - Вот так расчесали рыжие кудри господам энглезам!
   Не кричать было нельзя: и звонкая ружейная перестрелка шла с обеих сторон, и возбуждало сознание победы.
   Однако Лилеев, человек хотя и молодой еще, но всегда сосредоточенный до угрюмости, широкое лицо которого было теперь и закопчено и слегка забрызгано чьей-то нестертой кровью, повернул в его сторону очень яркие белки больших глаз и ответил:
   - А вот кабы сейчас не расчесали и нам!
   Он кивнул при этом на Зеленую гору, где на одной из батарей взвилось сразу несколько белых дымков.
   Действие легких орудий одного из флангов Большого редана заметили, конечно, там; тут же вслед за дымками донесся рев широкогорлых мортир.
   И круто и быстро явившись на смену возбуждению, боевому подъему, предсмертная тоска вдруг охватила Хлапонина. Все его тело оцепенело вдруг, потеряло способность двигаться, умолкло, мгновенно пронизанное этой тоской - предчувствием конца, скорого - через несколько мигов, неизбежного, неотвратимого.
   Предсмертную тоску эту увидел, - скорее, впрочем, почувствовал, чем увидел, в глазах Хлапонина его субалтерн и отскочил от него сразу как мог дальше. Тут действовал темный инстинкт - не сознание: впечатление от лица Хлапонина не успело еще передаться мозгу поручика.
   Снаряды английских мортир взвились отвесно над батареей, - и не нужно было, чтобы сигнальные закричали неистово: "На-ша, береги-ись!.." мортиры были давно и точно пристреляны, залп тщательно рассчитан...
   Через несколько жутких моментов отлетевший в сторону от взрыва большого снаряда, оглушенный при этом, поручик Лилеев лежал полузасыпанный землей и вновь, теперь уже щедро, обрызганный чужою кровью.
   Когда же очнулся он, открыл глаза, поднял голову и огляделся, то Хлапонина не увидел.
   Прямо перед ним торчала из земли чья-то развороченная спина. Сквозь кровавые клочья рубахи и обломки ребер выкатилась на землю почти черная, но очень яркая печень; головы у трупа не было... Одно орудие их батареи стало на попа, воткнувшись наполовину в землю... Солдатский рыжий сапог тоже стоял рядом с этим орудием, стоял, чуть припав к нему, и Лилеев понял, что в этом сапоге - оторванная нога... К земле, которой был присыпан он сам, прилипли клочья мозга...
   Он высвободил грудь, выпростал руки и попробовал приподняться, но это оказалось нелегко, хотя он и чувствовал, что он не ранен, только ушиблен. К нему подскочили двое якутцев и откопали его, отгребая землю руками.
   А канонада между тем гремела; Лилеев слышал, как рвались позади, в глубине бастионной площадки, большие снаряды.
   С трудом сделал он несколько шагов вдоль своей батареи: только три орудия осталось неподбитых, и к ним приставлены уже были солдаты-якутцы, так как всего несколько человек из бывшей артиллерийской прислуги оказались пока боеспособны. Младший субалтерн, прапорщик Кугушев, лежал тяжело раненный, без сознания.
   Лилеев спросил одного из своих:
   - Где командир батареи?
   Тот ответил:
   - Не могу знать.
   В это время как раз оборвалась бомбардировка: англичане, собрав под ее прикрытием нужные силы, вновь пошли на штурм.
   Артиллерийская прислуга орудий средней части бастиона была истреблена при первом штурме и часть орудий заклепана, а у тех, которые способны еще были дать отпор англичанам, поставлены были солдаты Селенгинского полка.
   Бомбардировка, начатая противником после неудавшегося штурма, длилась всего полчаса, но она принесла Большому редану много потерь, так как резервы не уводились в тыл.
   Однако эти резервы отстояли славный бастион и батареи Будищева, Яновского и Никонова от нового натиска, еще более ожесточенного, чем первый.
   Англичане снова ворвались было там же, где и прежде, - в исходящем углу бастиона, и штыковой бой был упорен, но долго выдержать его они не могли: их опрокинули и гнали до завалов. В этой рукопашной схватке погиб и богатырь-владимирец Лазарь Оплетаев; на обширном теле его насчитали потом тридцать четыре штыковых раны: много работы задал он красномундирникам!
   В одном месте, во рву, засело было несколько десятков англичан с двумя офицерами, но полурота владимирцев с прапорщиком Дубровиным выбила их оттуда; оба офицера и человек пятьдесят солдат сдались.
   Для третьего штурма английские генералы во главе с Кодрингтоном готовили шотландские полки, но шотландцы отказались идти на явную, как им казалось, гибель: все подступы к третьему бастиону и фланговым батареям его густо покрыты были телами убитых, раненые, способные держаться на ногах, наполнили траншеи, и призывы и угрозы офицеров оказались бессильны, чтобы сдвинуть с места еще и этих детей королевы Виктории, у которой "материи не хватало им на штаны".
   Кроме того, три наиболее горячих английских генерала - Шиллей, Варрен и Страубензе - были ранены, и Кодрингтон вынужден был ответить Пелисье через присланного им адъютанта, что он откладывает новый штурм Большого редана на следующий день.
   Неудача второго штурма так обескуражила англичан, что они не сразу после него открыли бомбардировку.
   Передышкой этой воспользовались селенгинцы, чтобы в груде тел, заваливших развороченный бруствер - тел своих и чужих - отыскать тело полковника Мезенцева. Его узнали по носкам лакированных сапог, выдававшихся из земли: он был заботливо похоронен уже разрывом бомбы около него, и откапывать его пришлось довольно долго. Однако селенгинцы докопались все-таки и отправили тело своего храброго командира на Павловский мысок, откуда тела перевозились на барже на Братское кладбище.
   Но и несколько человек артиллеристов, оставшихся в живых из всей прислуги легкой батареи Хлапонина, тоже занялись поисками тела своего начальника.
   - Хорошее начальство было, жалко! - говорили они.
   И одному удалось догадаться пошарить в воронке, вырытой снарядом раньше за батареей, шагах в десяти.
   Как-то совсем невероятным показалось другим, чтобы туда могло отбросить тело, но вышло именно так. Тело Хлапонина было укрыто остатками другого, разорванного тела и присыпано землей, которая от очень долгой обработки ее кирками, лопатами и ядрами стала совсем рыхлой, как морская галька.
   Пожалев о своем командире, тело понесли в ближайший блиндаж, где уже сложены были в три яруса мертвые тела, но как раз в это время к блиндажу подошел пластун Чумаченко.
   - Митрий Митрич! - крикнул он в отчаянии, наклоняясь над лицом Хлапонина, и тот открыл глаза.
   - Что ж вы, нехристи, живого человека в покойницкую потягли? закричал Чумаченко на волочивших Хлапонина солдат, но те и без крика его опешили, и только один пробормотал в свое оправдание:
   - Даже и господин офицер подходили и тоже сказали, - как есть мертвые...
   Действительно, Лилеев подходил, щупал пульс, клал руку на сердце, но не нашел признаков жизни в теле своего начальника, да трудно было и предположить их: лицо Хлапонина было мертвенно-синим, губы стиснуты, глаза закрыты.
   - Митрий Митрич! - еще раз крикнул Терентий в самое ухо Хлапонина.
   Тот ничего не сказал в ответ, но, видимо, пытался сказать, так как чуть-чуть шевельнул губами.
   Терентий быстро ощупал руки и ноги, нет ли переломов, щупал тщательно, но переломов не было. Ощупал грудь и спину, но и ребра, так показалось ему, были целы.
   - Должно, внутренности отбило, - сокрушенно покачал головой Терентий и, добавив еще сокрушенней: "Эх, Митрий Митрич, не мне, а вам пришлось!" оглянулся, не идет ли кто с носилками, но не было близко носилок.
   Тогда он подобрался крепкими руками под спину и колени Хлапонина, поднял его и понес к горже бастиона.
   У горжи увидел он трех матросок, между которыми была и Рыжая Дунька. Они, бесстрашные, только что принесли на коромыслах свежей воды из колодца.
   Дунька, знавшая пластуна Чумаченко, обратилась к нему, ласково-грубо:
   - Упрел, леший? Водицы на выпей... Кого это тащишь? - и протянула ему кружку воды.
   - Хлапонина Митрий Митрича, - ответил Терентий, не опуская наземь тела и наклонившись к кружке, которую Дунька держала в руке.
   Пока он жадно глотал воду, Дунька присмотрелась к ноше пластуна.
   - Это же Хлапоньев никак! - вскрикнула она.
   - А я тебе что говорю? Знаешь его?
   - Ну, а как же, сколько разов белье ему стирала! Хороший офицер какой был!..
   - Разве уж побывшился? - испугался Терентий и опустил тело, просто оно как-то само выскользнуло у него из рук, ослабевших от страха.
   - А неужто живой был? - и Дунька, набрав в рот воды, брызнула ею в лицо Хлапонина.
   Лицо слабо вздрогнуло от холодного, глаза открылись.
   - Митрий Митрич! Друг! - обрадованно, но со слезами в голосе вскрикнул Терентий. - Ты уж меня не печаль, а также жену свою тоже.
   - Те-ре-ха... - с усилием, однако внятно, так что расслышал наклонившийся к самым губам его пластун, проговорил Хлапонин.
   - И правда, живой, смотрит! - обрадовалась Дунька.
   Терентий схватил "дружка" снова, как и прежде, в охапку и направился к Павловским казармам на перевязочный, уже не останавливаясь.
   VIII
   Сильный ветер, неустанно дувший с моря весь этот очень памятный как для русских, так и для англо-французов день 27 августа - 8 сентября, воспрепятствовал линейным кораблям союзного флота принять участие в последней бомбардировке Севастополя. Помогать штурмующим сухопутным войскам явилось только несколько бойких канонерок. Они ретиво принялись было обстреливать город и мост через рейд, но береговые батареи скоро заставили их уйти.
   Действия канонерок в неудачную для этих действий погоду, конечно, могли навести кое-кого из начальствующих лиц Городской стороны на мысль о возможности штурма. Но и без этого замечена была явная подготовка к штурму многими, наблюдавшими, что делается в неприятельских траншеях. Там усиленно передвигались большие отряды войск, чего нельзя было сделать совершенно секретно, и еще часа за два до начала штурма на Корабельной бессменный командир люнета своего имени лейтенант Белкин приказал бить тревогу.
   Барабанный бой мигом был подхвачен и прокатился по всей линии укреплений Южной стороны. Пехотные прикрытия бегом кинулись занимать свои места на банкетах; из-за мерлонов выкачены были полевые орудия, заранее заряженные картечью; из мин выводились лишние люди; резервам приказано было войти в редуты...
   Тревога, правда, оказалась преждевременной, но она заставила проверить, все ли готово для встречи врага, а сам лейтенант Белкин вспомнил о небольшом блиндаже на своем люнете, где около вольтова столба дежурили гальванеры.
   Фамилии иногда бывают очень показательны для тех, кто их носит. Вытянутое вперед, острое, с поставленными очень близко к носу всегда беспокойными глазами, лицо лейтенанта Белкина таило в себе что-то именно беличье. По характеру же он очень заметно напоминал этого непоседливого, живого, всегда хлопотливого грызуна. Небольшой, легкий, он неутомимо следил за всем на своем люнете, при этом, как шутили над ним товарищи, был так верток, что успевал увертываться даже от пуль, не говоря о снарядах: он выдержал на люнете всю осаду и не был ни разу ранен.
   И теперь, когда поднятая им тревога поставила на ноги оборонительную линию Южной стороны, лейтенант Белкин успел не только обойти и проверить все наружное на своем люнете, но спустился также и в уединенный небольшой блиндажик с вольтовым столбом. Его встретил дежурный гальванер и отрапортовал, что у него "все обстоит благополучно".
   - Благополучно, говоришь? - озабоченно спросил Белкин. - А фугасы, в случае ежели действовать будут?
   Гальванер - сероглазый, с шишковатым широким лбом, ответил уверенно:
   - Должны действовать, ваше благородие.
   - Должны-то должны, а будут ли? Говорят, что все уж теперь тут ни к черту! Ведь это весной еще делалось, а теперь - конец августа.
   - Аппарат в порядке, ваше благородие, - непоколебимо ответил гальванер.
   У него был такой серьезный и уверенный вид, точно сам он являлся частью аппарата, приготовленного для взрыва фугасов.
   - Как фамилия? - спросил его Белкин.
   - Второго саперного батальона, младший унтер-офицер Аникеев Петр, ваше благородие.
   - Вот что, Аникеев, приказаний тебе никаких не будет, - их мне некогда будет давать, а может статься, меня и убьют в самом начале дела.
   - Боже избави, ваше благородие!