— Вы, конечно, просто не продумали вопрос до конца, призвав присылать сообщения в письменной форме. Теперь вам будут часто звонить. Я распоряжусь, чтобы вам подключили дополнительный аппарат. Да, к тому же вы должны указать горожанам время, когда им звонить. Горожанам требуется ориентировка: с десяти до восемнадцати часов, с понедельника по пятницу. Так что со следующей недели вам не придется скучать, грубо говоря. Мне не хотелось бы оказаться на вашем месте. Ну, еще раз желаю всего наилучшего. Так держать!
   — До свидания, — фальцетом попрощался Тойер и положил трубку.
   В маленьком городке он видит причал.
   Его перевозчик удивляется, ведь они уговаривались о долгой поездке. Но онбольше не доверяет этому типу. Когда дверь скрипит, ее требуется смазать, и немедленно, иначе она так и будет скрипеть; одними намерениями тут не обойдешься. Планы без воплощения — удел большинства, но он не принадлежит к большинству. Когда-нибудь этот субъект еговыдаст, оговорка на границе — никакая не мелочь. Первый писк предшествует скрипу, а скрип — неподвижности шарниров.
   Это не для него.
   Для того, кто умеет проламывать себе проход даже сквозь камень, не бывает запертых дверей.
   Вылезая на берег, онпачкает брюки о релинг лодки и с трудом сдерживается, чтобы не выругаться. Грязь — ее онпереносит с каждым годом все хуже.
    Онидет по улице городка. На негообращают внимание, но онрассказывает о себе четко и внятно. Все напоминает емубешеную пляску на волнах, а какая пляска без импровизации. До сих пор онехал с одним из своих друзей, а другой обещал забрать егоотсюда, но что значат сегодня обещания?
   Глупые люди всегда поддакивают громче всех. На этот раз таковым оказался старик, который, услышав егосетования на нынешние времена, почувствовал их глубокое духовное родство. Хотя они похожи не больше, чем царственный бык на вола, жарящегося на вертеле. Рассыпаясь во всяческих любезностях, онпозволяет старику отвезти себя в ближайший крупный город. Как онпрезирает эту заплесневевшую землю, не важно, отвоевана она у моря или нет. Онне понимает, чем просоленное болото лучше игры морских волн. Больше места для людей? Ну, это совершенно егоне волнует.
   В первом же городе после бесчисленных слов благодарности, которые онпроизносит, с трудом подавляя усмешку, онсадится на первый же поезд, идущий на восток. Когда приходит кондуктор, онего мучает потоком немецких слов. Дорогой дополнительный билет оннамеренно оплачивает голландскими деньгами, которые, разумеется, имеет при себе.
    Онвысаживается в приграничном городе.
   — Там дальше уже Германия, — сообщает дружелюбная дама, перед которой он разыгрывает неловкого, заблудившегося британского туриста.
    Онидет пешком мимо пограничного поста. Насвистывает и напевает, едва не подбивает на глупый танец одного из пропыленных слуг закона. Таможенник заботливо замечает, что емупредстоит еще довольно далеко тащить свой чемодан, пока оннайдет отель. Наконец-то онможет засмеяться. И он, смеясь, объясняет, что врач прописал емупобольше движения.
   Все машины задерживают из-за ящура. Иногда онжалеет, что нет публики, которая наградила бы егоаплодисментами. Сначала по переполненным рядам еговеликолепного театра пробежал бы шепот: почему бы емупросто не взять машину? Некоторые зрители, из тех, что посообразительней, шипели бы и призывали к порядку. Потом поняли бы даже самые тугодумы: из-за множества контрольных пунктов! И все бы зааплодировали, спонтанно, как при исполнении известной арии. Онслышит аплодисменты и чувствует, как они нарастают, — ведь усталые войска системы в случае чего смогут проследить за нимтолько досюда. К примеру, кондуктор может дать описание его внешности, но оно никогда не всплывет там, откуда он прибыл, и никогда не прозвучит в Гейдельберге.
   — А что вы, собственно, думаете про ящур и коровье бешенство? — спросил Хафнер, вероятно, только для того, чтобы нарушить их долгое молчание.
   — Я больше не ем мяса, только индейку, — ответил Штерн с некоторым пылом, типичным в наши дни для всяких последовательных адептов здорового питания, гурманов, людей, излишне осторожных, и тех, кто-давно-обо-всем-уже-знал, когда всплывала эта болезненная тема.
   — Ах, не говори глупости, — буркнул Тойер. — Индейку ты можешь есть, когда бастуют аптекари, а у тебя начинается заражение крови. Ведь это чистейшие пенициллиновые бомбы. — И, поскольку его так и подмывало сообщить что-нибудь полузабытое из колонки «Занимательная смесь» в «Рейн-Неккар-Цайтунг», добавил: — Когда видишь, что творится сейчас в мире, скоротечное размягчение мозгов уже не пугает.
   — Итак, сейчас уже вторая половина пятницы. — Судя по голосу, Лейдиг слегка нервничал. — В понедельник, максимум во вторник, у нас, вероятно, вырастут собачьи уши. Что будем делать?
   Маневр Зельтманна свел на нет их слабое воодушевление; по сути, казалось, что каждый из четверых с удовлетворением возится с текущей мелочевкой. Во всяком случае, Тойер уже много лет не вел протокол так внимательно, почти с терапевтической тщательностью, как при нынешнем опросе закоренелого безбилетника, который угрожал контролерам тупым кухонным ножом и посему был препровожден в их ведомство. Абсурдность внутреннего мира нарушителя почти не доходила до сознания гаупткомиссара, и это был либо очень хороший, либо весьма настораживающий знак. Тойер мысленно прикидывал в те минуты, не надеть ли ему, старому детективу, в знак протеста собачий ошейник.
   Теперь крышки письменных столов опустели.
   — Так что же мы будем делать? — вздохнул Тойер. — Может, повесим тут портрет Хонеккера, а? Вон какие у нас голые стены. Или комиссара Рекса. Хонеккера и комиссара Рекса.
   — И портрет моей мамы, — ко всеобщему изумлению, проговорил Лейдиг: он бывал циничен только по отношению к Хафнеру. — По-моему, мы не должны отвлекаться от темы.
   Старший гаупткомиссар подумал, усмехнувшись в душе, что у него и тут вырывают тетрадь из рук, но заметил, что эта метафора не годится. У него ничего нельзя забрать из рук, ведь его руки давно уже вяло повисли вдоль туловища. Ему стало досадно.
   — Хватит болтать, пора браться за дело, — язвительно буркнул он. — Итак, мы решили прогуляться в выходные по Старому городу и немножко понюхать, чем там пахнет. Каждый будет иметь при себе снимок Вилли. Я считаю, что глупо рассчитывать на быстрый успех этого узколокального мероприятия. И не изображайте из себя агентов ФБР, вы не американцы, а мальчишки из Пфальца!
   Молодые люди смущенно молчали. Тойер угадал их намерения. Преодолевая собственное нежелание, он со вздохом продолжил:
   — Встретимся завтра в одиннадцать на Бисмаркплац. — Хафнер обрадовано кивнул, явно надеясь, что ему там удастся принять меры против предстоящего утреннего бодуна. — Дальше пойдем по двое. Будем обращаться к прохожим выборочно, по принципу случайности; кажется, и Вселенная тоже возникла по этому принципу. Случайно. И не только она, а все вокруг. Даже Гейдельбергский замок.
   — Это круто, — кивнул Штерн и обхватил себя руками за плечи, словно мерз. — Про Вселенную.
   Ильдирим созерцала жалкое существо, сидевшее на скамье подсудимых. Это был неопрятный мужичонка с острым, твердым брюшком, настоящим пивным сталактитом. Сальные волосы, пористый нос. Она ненавидела его, и это поддерживало ее дух, но одновременно связывало ее с ним недобрыми узами, так как казалось, что и он, при всей своей ничтожности, тоже держался лишь за счет собственной ненависти. Ненависть не давала ему развалиться на гнилые куски.
   Она начала свою речь:
   — Господин Шнейдер в ночь на 23 декабря прошлого года привязал свою жену в их совместной квартире электрическим проводом к стулу. Он издевался над ней несколько часов, прижигал сигаретой руки, бил в лицо, так что сломал обе скуловые кости. Я бы хотела избавить потерпевшую от дальнейших подробностей. Я ссылаюсь на имеющееся подробное признание обвиняемого, от которого он, впрочем, теперь отказывается. Далее у нас имеется медицинское заключение и письменное заявление пастора, к которому обратилась со своим горем истица.
   Адвокат противной стороны, гладкий блондин, перебил ее:
   — В вышеупомянутых материалах обвинения мы не видим достаточно веских доказательств. Никто не отрицает травмы, зафиксированные у супруги моего подзащитного, только мы полагаем, что большей частью она причинила их себе сама, чтобы отделаться от ставшего неугодным супруга. По-видимому, у истицы существуют собственные представления о супружеской верности…
   — Это чистые домыслы! — воскликнула государственный обвинитель излишне громко.
   — Мы уважаем наших духовников, но ведь и они могут свидетельствовать лишь о том, что услышали от потерпевшей; они не в состоянии проверить справедливость ее слов…
   — Такие травмы невозможно нанести самому себе!
   Голос Ильдирим звучал пронзительно, словно циркулярная пила. Она уже поняла, что проигрывает. Она была не дома, она здесь чужая. Ее эмоциям все равно никто не верит, а возмущение воспринимается как продуманная тактика. Ей следует вести себя иначе, спокойно, словно она дома и лишь репетирует предстоящую речь. Она постаралась не встречаться взглядом с усталой женщиной, смиренно сидевшей неподалеку, для которой мучения продолжатся теперь и впредь. Ильдирим знала, что ей следовало бы привлечь к обсуждению жертву, сыграть на представлениях о чести и рыцарстве, дремлющих в усталом и равнодушном судье. Знала, но не могла. Она здесь не дома, все ее силы нужны прежде всего для нее самой. Поэтому она машинально договорила свой текст.
   — Обвиняемый не в первый раз жестоко обращается со своей женой, которую он четыре года назад, можно сказать, купил в Таиланде через соответствующее агентство…
   Немного позже она пошла домой. Сегодня единственное везение: разбирательство было отложено незадолго до конца рабочего дня из-за каких-то там отделочных работ, так что ей пока еще не нужно мириться с поражением. Этот говнюк скорее всего получит два года условно. Он ухмыльнулся и поблагодарил ее.
   Она устала. Стоял собачий холод, от которого не защищала джинсовая куртка. На регулируемом перекрестке возле клиники она взяла себя в руки и усилием воли остановила дрожь. В темноте она взглянула на огромное больничное здание. Шли годы, а оно выглядело вполне прилично, все-таки не холодный новодел, а достопочтенный комплекс, за спиной у которого пара столетий, с легкой аурой курортного курзала. Но теперь на его фасаде светилось множество окон, и за многими из них людям было ужасно плохо. Ильдирим предпочла бы не видеть этих окон и не думать об этом. Еще меньше ей хотелось идти через темный скверик перед библиотекой.
   Пошел снег. В ее фантазиях снег был чем-то чудесным, он зачаровывал ее еще в раннем детстве. Но теперь, когда она одиноко шла в темноте, он превратился просто в белые точки, которые падали с неба и больно кололи кожу.
   В почтовом ящике лежало приглашение от кузена из Леверкузена. На свадьбу. Придется подыскать удобную отговорку, к примеру, дежурство на службе.
   Возле ее двери сидела Бабетта.
   Ильдирим вздохнула:
   — Сегодня утром твоя мама устроила мне скандал из-за того, что ты слишком часто бываешь у меня.
   — Я знаю, — прошептала малышка в типичной детской манере, то есть слишком громко. — Но сегодня ничего. Она думает, что я буду ночевать у подружки.
   В голове Ильдирим вдруг противно зазвенело.
   — Так дело не пойдет, — заявила она громче и резче, чем хотела. — Бабетта, ты не можешь переселиться ко мне. Нет, так нельзя.
   Девочка вскочила и уже хотела бежать прочь.
   Ильдирим попыталась ее удержать.
   — Ты только не обижайся на меня! Пожалуйста! Понимаешь… сейчас я устала. Приходи завтра утром, можешь и рано! — отчаянно крикнула она вслед девчушке. — Я всегда рада, когда ты заходишь.
   Бабетта остановилась и повесила голову так, словно перешла в класс беспозвоночных. Потом поднялась на пару ступенек, словно ее притягивала огромная резинка. Ильдирим распахнула свою дверь и втолкнула туда малышку.
   В кухонном шкафу дребезжали тарелки. Соседи сверху проводили натовские маневры. Молодая турчанка, которая сегодня только чудом удержалась на ногах, поскользнувшись на банановой кожуре, вдохнула порцию кортизона от астмы, затаившейся в ее бронхах, и, презирая себя за слабость, потянулась за красной пачкой «Голуаз», лежавшей на холодильнике. Но, увидев немой укор в глазах Бабетты, положила ее назад. Все же одна пачка держится еще со среды.
   — А ты знаешь? У Петерскирхе похоронен купец из Сент-Галлена, которого убили разбойники! — сообщила девочка со сладким ужасом в голосе.
   Ильдирим шарила в холодильнике в поисках чего-нибудь съедобного, прежде всего такого, что она сама охотно ела в детстве, — и потому слушала Бабетту не очень внимательно.
   — Теперь в Старом городе уже никого не хоронят!
   — Да-да. — Бабетта потрясла крысиными хвостиками, словно рэгги-басист. — Это мы сегодня по истории проходили. Двести лет назад. Потом разбойников поймали и повесили в Гейдельберге на рыночной площади. Ужас, правда?
   Ильдирим остановила свой выбор на тосте, сливочном масле и мармеладе. Сладкое всегда в почете у детей. Сама она предпочла бы яичницу с ветчиной, завершив этот противный день греховной для мусульманки свининой.
   — Сегодня у меня весь день ничего не удавалось, — сообщила она, наконец, и ее душа чуточку потеплела при виде того, как ее подружка увлеченно поглощает мармеладные тосты. Половина лица Бабетты сделалась липкой, как изнанка почтовой марки.
   — У меня тоже, — с набитым ртом проговорила девчушка. — Я получила «неуд» за реферат о мостах. Если бы сейчас подводили итоги успеваемости, я бы осталась на второй год.
   При всей любви к девочке Ильдирим не могла себе представить Бабетту в гимназии. Ей приходилось все время прогонять возникавшую в мыслях картину: повзрослевшая, раздобревшая фройлейн Шёнтелер когда-нибудь станет неуклюже стучать по клавишам кассы в магазинчике фирмы «Альди».
   — Вообще-то сначала я и не собиралась приходить к тебе сегодня второй раз. Я уже тебе говорила, что у мамы в шкафу коньяк, и она достает его все чаще. Я даже удивилась, что она мне сразу поверила. Ведь у меня нет никакой подружки.
   Ильдирим убирала со стола. Снег за окном падал все гуще, теперь он ей нравился. Может, он завалит вот так весь город, и все учреждения закроются.
   — Я в самом деле радуюсь, когда ты приходишь, — повторила она, — но если ты останешься ночевать у меня, твоя мама может заявить в полицию, понятно? Этого никак нельзя делать.
   Магическое слово «заявить» возымело действие, девочка с понимающим видом кивнула. Потом взглянула на усталую хозяйку дома:
   — Мы с тобой чуточку похожи. У меня нет никого, кто меня любит, и у тебя тоже, верно?
   Ильдирим пожала плечами, но промолчала.
   — Ладно, я просто скажу, что поссорилась с подружкой. Мама поверит. — Бабетта встала и обтерла с лица мармелад тыльной стороной руки.
   — Ты только выйди на парочку минут во двор, чтобы на тебя упали снежинки, тогда она скорей поверит. — Ильдирим стало нехорошо при мысли, что девочка снова вернется в свою убогую квартирку, словно нырнет в ледяную воду.
   — Мама все равно ничего не заметит, — возразила Бабетта, — она уже нажралась.
   Возле двери она привстала на цыпочки и быстро чмокнула Ильдирим в щеку. Потом тихонько пошла вниз. Щека стала липкой от мармелада. Турчанка глядела в спину Бабетте и не сразу осознала, как глубоко растрогана: между этим поцелуем и последним поцелуем ее матери пролегли три года.
   Она легла на кровать, сбросила с ног туфли и долго глядела в окно на падающий снег, пока у нее не смежились веки.

4

   Что нынче, вторник или среда? Может, четверг? Нет, должно быть, все-таки вторник. А сам-то он кто — собака? Или человек?
   Он тряхнул головой, окончательно проснулся и понял, что он — старший гаупткомиссар Иоганнес Тойер — вероятно, задремал ночью за кухонным столом. За слишком маленьким столом — на синей виниловой скатерти совсем не осталось места. Стол весь был покрыт бумажками, записями последних дней, из которых он пытался извлечь некий скрытый смысл. На всех листках, исписанных разными почерками, бросалось в глаза одно слово — «Вилли», «Вили», один раз даже «Вискли» — по-видимому, Хафнер думал в это время о виски.
   Звенел телефон, он-то и разбудил комиссара. Тойер выпрямился, но не стал снимать трубку. Включился автоответчик.
   — Вы позвонили на телефон Тойера. Сообщения, приветы, признания прошу изложить после этого отвратительного писка!
   Писк. Потом женский голос.
   — Как всегда, со смеху помрешь. Это Хорнунг. Послушай, Тойер, так дело не пойдет, я… Нам надо поговорить. Что-то у нас разладилось. Пожалуйста, позвони мне.
   Он все сидел, уставившись на стену. Завтра, завтра он позвонит своей подружке. Хотя и завтра не будет знать, что ему говорить.
   Вздохнув, он снова взялся за записи, сделанные во время рекогносцировки в Старом городе. Целыми днями собачники из Хандшусгейма наперегонки капали друг на друга, и ничего это не проясняло. Ну, а удалось ли четырем отчаянным парням из Курпфальца разузнать что-нибудь важное про Вилли? Ничегошеньки его десперадос не выяснили. Казалось, Вилли знал всякий, но никто не мог сообщить о нем ничего конкретного. По воспоминаниям опрошенных, он был всегда один, никто не знал его полного имени, никто не знал, где он жил и чем занимался. Они побывали во всех кабачках Старого города, вчетвером, втроем, поодиночке, парами. И всюду слышали одно и то же.
   Как безнадежный должник перед добровольным уходом из жизни в последний раз роется в ящике с долговыми документами, так и Тойер перебирал записки.
   «Круассан, суббота, вечер. Хафнер нализался, хотя мы на задании. Джазовый трубач по имени Бэби Хюбнер (псевдоним) знает Вилли, но не может сказать ничего конкретного. Спрашивает у Хафнера, не голубой ли он, так как выглядит будто певец из поп-группы «Виллидж Пипл». На Хюбнере велосипедная кепка с надписью «Телеком». Хафнер срывает ее и швыряет в угол. Далее опрошенный отказывается назвать свое гражданское имя. Я не уверен в нашем правовом статусе, так как сейчас, в выходной, мы не при исполнении, и отпускаю его».
   Над скрупулезными записями Лейдига можно было утратить остатки надежды.
   «Опрошенный в Рейхсапфеле видел Вилли, но сильно пьян».
   Ах, Штерн, сколько бестолковой честности в этих строчках.
   Возможно, тот или иной забулдыга из Старого города вспомнил бы больше, если бы ему сказали про смерть Вилли, но старший гаупткомиссар лично проинструктировал свою группу, что об этом нужно молчать. Опыт показывал, что подобные вести разносятся с молниеносной скоростью и последние язычки их пламени непременно опалят ботинки господина Зельтманна. До сих пор по Старому городу блуждали лишь слухи о каком-то выловленном в реке утопленнике. Немало жителей утверждало, что это кто-то из третьего телевизионного тура «Больших Братьев», возможно, тот, что появился чуть позже, вместо выбывшего участника — ну, тот, в инвалидном кресле, который так шумел, а потом опять исчез. Выше по реке находится реабилитационный центр, и фантазия горожан добралась и туда.
   «Я в пивоварне, где джазовый клуб, пиво супер. Кажется, Вилли тут бывал, говорит…»
   Остальные слова опрошенного коллега Хафнер по ошибке написал на деревянном столике пивного зала.
   Тойер застонал и взглянул на часы. Без малого час ночи. Он прошаркал в гостиную и стал искать в захламленной мебельной стенке план Гейдельберга. И даже нашел. Вернувшись к кухонному столу, он заштриховал тупым карандашом все улицы в Старом городе, где они произвели опрос. Потом подумал, что, пожалуй, стоит как-то выделить места, где Вилли знал каждый, в отличие от тех улиц, где его просто кто-то когда-то видел. Но поскольку почти все было уже закрашено серым, он просто заштриховал синей шариковой ручкой районы повышенной активности Вилли.
   В конце план выглядел так, словно до него добрался заскучавший четырехлетний карапуз с грязными руками. И только Университетская площадь сияла девственной чистотой среди всей мрачной штриховки. Тойер ощутил угрюмую гордость сыщика. В университет они наведаются завтра. Даже не сполоснувшись, он рухнул на постель.
   Через несколько часов он уже сидел со своей группой и устало делился с коллегами ночными выводами.
   — Короче, мы поспрашиваем еще в студенческой столовой. Останутся лавки и магазины, но их немного. — Сонная муха уселась на его правый висок. — В конце недели Зельтманн передаст дело кому-то еще. А мы будем и дальше искать убийцу собак.
   — Да какая разница, — буркнул Хафнер, и ему никто не возразил. Обида, нанесенная Зельтманном, со временем слабела, зато оставались мозоли на пятках и ощущение бессмысленности всех усилий. Начальство их унизило, и они уже привыкали к этому.
   — Думаю, в университет нам действительно надо наведаться, — проговорил Лейдиг и, помахав рукой, попытался разогнать огромное облако дыма. — Вчера вечером я зашел еще в «Калипсо», коктейль-бар наискосок от моей матери…
   — Ну и?… - спросил Штерн. — Вилли был там барменом?
   — Нет, — гордо парировал Лейдиг, — но он часто там бывал.
   — Потрясающе! — взревел Хафнер и презрительно захохотал. — Мы выяснили уже три тысячи раз, что в Старом городе есть пивные, куда Вилли часто заходил. Класс, Лейдиг!
   Неожиданно Хафнер встал и проделал нечто очень странное. Открыл окно, выходившее на Рёмерштрассе, и вытряхнул переполненную пепельницу. Затем захлопнул окно и уселся на место как ни в чем не бывало.
   — Ты пьян! — возмутился Тойер. — В стельку. Ты ведь только что выбросил окурки прямо на улицу!
   Пристыженный полицейский стал похож на маленькую мексиканскую собачку с труднопроизносимым названием породы, которая по ошибке побывала в бельевой сушилке.
   — Значит, я в самом деле еще пьян, — тихо проговорил он, но тут же повысил голос. — Да, вчера я основательно принял. Водку пил, от нее дух потом не такой тяжелый остается. Ну и что такого? Кому от этого хуже? Все равно я сижу в дерьмовой группе! Не могу реализовать свои способности. Только и слышу — не нажимай, не торопись, разговаривай вежливо, опрашивай, поддакивай! Надоело!
   Тойер почувствовал, как на него надвигается головная боль. Обычно он поддерживал шаткое равновесие в своей усталой душе. Для этого он прибегал ко всяческим уловкам, шуткам, хитростям — словом, делал все, чтобы балансир не коснулся земли.
   — Тогда ступай на Университетскую площадь, поспрашивай там и выжри парочку кружек «Гейдельбергского 1603 года» или «Шлосквель экспорт». Либо — от меня — чистого спирта из аптеки.
   Хафнер недоверчиво вскинул голову:
   — Серьезно?
   — Серьезно, — с недоброй улыбкой ответил Тойер и встал. Потом испытующе посмотрел на свой стул, на письменный стол, на нелепый круг из рабочих столов. Окинул взглядом пятнистые стены и сумрачные физиономии коллег. Под крышкой стола у Штерна лежало надкушенное яблоко. — Эта гадость лежит уже с пятницы, — еле слышно констатировал гаупткомиссар.
   Штерн проворно схватил побуревший плод, но не успел выбросить его в корзинку, как Тойер взревел:
   — Выброси ты свое яблоко прочь! Вместе со всем мусором!
   Затем он пнул ногой свой стул и парой пинков сдвинул с места стол. Схватился за крышку обеими руками, поднял стол и с грохотом поставил у окна. Но и этого ему показалось мало. Словно буйвол, он затопал к Хафнеру.
   — Ты еще здесь? Так, говоришь, дерьмовая группа? Вон отсюда, исчезни. И к двенадцати возвращайся с результатами! С настоящими результатами, понял?
   Хафнер, слегка побледнев, шарил вслепую, отыскивая свою куртку.
   — Неплохо бы вам выслушать меня до конца, — тихо проговорил Лейдиг.
   — Пожалуйста, — фыркнул Тойер и сел на стул спиной к подчиненным. — Говорите до конца.
   — Итак, — голос Лейдига звучал чуть более напряжено, чем обычно, — в «Калипсо» он всегда бывал только зимой и всегда в сопровождении студентки или студента, редко дважды с одними и теми же.
   — Он что, был педофилом? — Хафнер снова взялся за свое.
   — Хафнер, я вас умоляю: студенты — не дети. — Тойер встал и размашистым шагом подошел к своему подчиненному. — Слушай, извини, что я на тебя наорал. Понимаешь, у меня проблемы в личном плане, с моей знакомой, и…
   Опешивший Хафнер только кивнул. Тойер снял ниточку с джинсовой рубашки покачивающегося коллеги.
   — Я тоже зря наговорил тут глупостей, — пробормотал Хафнер. — Никакая вы не дерьмовая команда. И я, как и вы, имею зуб на Зельтманна. И вообще, мы группа что надо.
   Хорошо еще, Штерн не стал извиняться за огрызок. В кабинете воцарилась атмосфера растроганности. Уже задним числом Тойер понял, что все четверо стали по-настоящему нормально относиться друг к другу именно после этого конфликта. Он даже сказал себе, что будет и впредь использовать свои вспышки гнева для таких благих дел, но потом снова об этом забыл. А сейчас бодро вернул стол и стул на прежнее, предписанное директором место.
   — Итак, «Калипсо» — это коктейль-бар, — снова продолжил Лейдиг. — Но Вилли никогда не пил там коктейли.
   — Так не бывает, — решил Хафнер. — Все равно что заходить постоянно в кафе-мороженое и… не съесть там ни порции!