Уже утром, спрятавшись за холмами, я наблюдал как по степи маячил конный разъезд, - вероятно, Совет Сюзеренитета послал стражников найти беглого историка. "Они, наверное, теперь считают меня посланцем Школы Гаесседи или вообще самозванцем, - со смехом думал я, лежа на молодой траве, еще не успевшей выгореть, - То-то твориться сейчас в Хохерене! Долго прийдется доказывать Школе Гаесседи, что никаких лазутчиков ни она, ни Центральные сообщества в Хохерен не подсылали! .." Я смеялся, наблюдая, как всадники поворачивают назад. Смехом я заглушал поднявшуюся горечь: "А ведь мог бы стать главным историком целого сообщества, - мечта хоть и поменьше основания своей Школы, но все же..." Степные птицы отвлекли меня от опасных мыслей и я спустился с холма, отряхивая одежду. Мой дорожный мешок опять был пуст, а впереди меня привычно ничего хорошего не ждало. Но я был весел. Я не любил мелочных дрязг, высокомерия старых Школ и подозрительности мирских властей. "Поделом этим спорщикам, - думал я, - уж теперь-то они пожалеют о том, что изгнали историка Школы Гаесседи!.." Долго еще я вспоминал, как правители Хохерена, - тучные зрелые мужчины, разодетые в шелка и красное золото, - с напыщенно-важным видом предлагают мне место главного историка, - оборванному худому человеку с заросшим лицом и отстраненным взглядом. Надо полагать, это было любопытное зрелище...
   После того, как я ушел из края холмов Хохерена, вниз по течению мелкой речушки, мне повстречались выжженные огнем поля. Слушая, как под ногами хрустят черные горелые стебли растений, я ощущал растерянность и чувствовал смутную угрозу там, где пролегал мой дальнейший путь. Чувство настороженности не подвело меня, - я повстречал заставу. Несколько мужчин, с длинными пиками и арбалетами, высматривали что-то вдалеке рассеянным взглядом. Когда я приблизился к этим людям (судя по их одежде, они состояли в страже одного из здешних сообществ), я не чувствовал страха - был уверен, как и всякий историк, в безопасности в пределах Изученного мира. Стражники, заприметив меня, обеспокоились, зашумели, и вот три человека подошли ко мне, и потребовали разъяснений. Слово "историк" совершенно не подействовало на их слух, - они словно бы еще больше раздражились. После долгих препирательств, начавшихся между нами (я хотел пройти через заставу, стражники отказывали мне в таком праве), все разрешил бородатый человек по имени Хурнен. Он был начальником заставы и служащим сообщества Кальберет, которое, однако находилось совсем в другой стороне от этого безлюдного места. Хурнен с важностью разъяснил мне причину столь странного присутствия кальберетцев: в соседней стране (она называлась по его словам Занем, - я о такой стране, признаться, никогда не слышал) уже пятый месяц свирепствует страшная болезнь, от которой мрут как люди, так и животные. Кальберет не граничит напрямую с Занемом, но власти сообщества опасаются, как бы болезнь не проникла с случайными путниками или перелетными птицами. Поэтому по всему периметру занемских границ выставлены заставы. Им предписано убивать всякого, будь кто попытается проникнуть из Занема. Путников, идущих в Занем, нужно не пускать, а в подозрительных случаях - задерживать. На мой вопрос, что же происходит в Занеме, среди его жителей, старший стражник сильно удивился. "А зачем нам знать, что у них там твориться? - недоуменно сказал он, нахмурив брови, - Пусть себе вымирают все - нам не жалко..." Подчиненные Хурнена от таких слов залились неприятным смехом. Но им не понравилась моя обеспокоенность по поводу несчастного Занема, и они потребовали от Хурнена задержать меня и доставить командирам. Ожидая неприятного для меня поворота событий, я решил быстрее ретироваться. Но стражники уже держали меня за руки, а один начал развязывать мой дорожный мешок, совершенно не реагируя на мои заверения, что в мешке ничего для стражников полезного не найдется. Тогда я попросил у Хурнена (он казался мне наиболее уравновешенным среди несдержанных солдат) исполнить любую историю по его усмотрению. Хурнен заинтересовался и предложил мне рассказать что-нибудь про Центральные сообщества (он называл их почему-то Заллибаром). Хватка на моих руках ослабла, а дорожный мешок был оставлен в покое. Я, переволновавшись, не мог ничего путного придумать, как рассказать им историю города Дольмерета. Поначалу язык мой путался, я часто сбивался или невпопад выстраивал композицию, - все это встречалось оглушительным хохотом солдат. Но постепенно раскрасневшиеся кальберетцы утихли и как зачарованные внимали моим рассказам, - про Дольмерет они слышали впервые, и все рассказываемое мной воспринимали как чудесную сказку... От рассказа к рассказу (горло мое уже саднило, а желудок требовательно просил какой-нибудь еды) сердца слушателей смягчались. При наступлении вечера Хурнен прервал мой рассказ об истории дольмеретской стражи (это больше всего понравилось заслушавшимся солдатам). Он пожалел меня и предложил переночевать в заставе. Будь я чуточку крепче и не таким голодным, я бы скорее ушел из этого места - кальберетцы были людьми вспыльчивыми и непостоянными, кто знает... Но в таком состоянии, да еще не зная безопасной дороги в обход зараженной страны... Я согласился.
   На следующее утро Хурнен выдал мне кусок сушенного мяса и немного хлеба на дорогу. Он задумчиво поглядел на меня и сказал: "Слышал я когда-то от деда моего, что в твоем Заллибаре есть какие-то люди, что умеют воскрешать словами давно умершее и воодушевлять человеческое сердце. Я не знаю, зовутся ли они "историками", как ты говоришь, или по-другому, но ты схож на такого человека..." Он спросил меня, куда я держу путь. Название "Грюнедаль" ничего ему не говорило, а о странах Букнерек и Сууар он знал только понаслышке. Хурнен уважительно посмотрел на меня и объяснил мне как обойти зараженный Занем стороной: "Учти, добрый человек, не все на заставах, такие как моя... есть разные люди. Ты ничего плохого не делаешь и тебе не нужно идти в проклятый землей Занем (при этих словах он сплюнул на землю), но лучше тебе не попадаться нашим заставам. Вряд ли они удовлетворятся твоим дивным ремеслом, да и не хватит у тебя голоса ублажать всех служивых... Вот тебе добрый совет и ступай себе стороной." Кальберетцы пожелали мне удачи и поспешил в сторону, указанную мне начальником заставы. Не успело подняться солнце, как застава осталась у меня далеко позади. "Эти люди, - подумал я, - могли задержать меня и доставить в Кальберет, но они так не сделали, хотя они не знают ничего об исторической науке и, похоже, никогда не видели человека моего сана. Значит, это уже край Изученного мира и отсюда начинаются дикие земли, не знающие закона и Истории..." Мысль эта мне не понравилась (я еще помнил грубую хватку стражников и то чувство ошеломления, которое охватило меня, когда стражники проигнорировали слово "историк" - вещь, неслыханная для Изученного мира). Но, с другой стороны, близок был заветный дикий мир, в глубине которой находился странный город Грюнедаль - место моим поисков и моих надежд...
   Памятуя совет Хурнена, я старался обходить стороной все встречавшиеся мне заставы кальберетцев, - их я насчитал больше сорока. Мне приходилось днем прятаться в кустарниках, а ночью ужом ползти по еще сырой земле. Я боялся застудить внутренности, но все, слава Истории, обошлось. Я настолько удалился от моего первоначального маршрута, что вышел совсем не в том месте, где рассчитывал. Тогда в сердцах я тоже помянул несчастную страну Занем, - хотя она ни в чем не была виновата. Жестокость стражников Кальберета отталкивает, но она необходима, - если бы не это, кто знает, сколько бы сообществ и городов постигла судьба Занема?.. Историки предпочитают в таких случаях не говорить слово "судьба" - имя темного божества неграмотного простонародья. Они говорят "историческая закономерность", а в случае властей Кальберета - "изменение исторического потока", "направление движения Истории в новое русло". "Но по сути это одно и то же", - решил я, тем самым совершив нарушение еще одного обета - обета чистоты Изучения, который предписывает не использовать для интерпретаций и созидания неисторических методов и понятий. Но я остался равнодушным к собственному кощунству. Я давно уже не был историком, принятым в Изученном мире...
   К началу лета я вышел в совершенно незнакомое для меня место. Перед моим взором расстилалась невиданная пустыня. Ослепительной белезны дюны, горящее солнце в зените, дрожащая дымка в воздухе парализовали меня. Мои планы достижения странного города Грюнедаль пришлось пересмотреть: я не знал как преодолеть неожиданную пустыню, не имея запасов воды. Мысль о возвращении, что овладела за несколько секунд моим разумом, - я отбросил как нерациональную. Снова возвращаться к границам Занема и заставам кальберетцев? Возможно, страшная болезнь уже перекинулась через границы и теперь пожинает обильную человеческую жатву - мне не улыбалась умереть в чужой стране после мучительной агонии... Ждать торгового каравана, чтобы присоединиться к нему и так преодолеть пустыню? Эта мысль несостоятельна: на пути от Хохерена я ни разу не встретил торгового каравана или даже отдельного торговца. Причину столь непонятного явления (все просторы Изученного мира буквально бороздили сотни таких караванов) я нашел очень быстро: большая отдаленность от торговых центров и полная неизвестность, которая не способствует, как известно, успешной торговле. Значит, скорее всего, я не дождусь гипотетического каравана, идущего через в пустыню. "Что же мне делать?" - спросил я у песков, пышущих зноем. Мне оставалось только идти вперед, отбросил мысли о вероятной гибели - смерти от жажды и палящего солнца. Будучи в раздумьях, я неожиданно вспомнил: в "Южных хрониках" упоминалась некая пустыня, лежащая к юго-востоку от Хохерена. Великий Перинан не осмелился преодолевать пустыню, разумно решив, что на ее просторах вряд ли обитает какое-либо человеческое племя. Здесь нет поселений и сообществ людей, а значит, здесь нет Истории. Это место природного хаоса - первичного Нечто, не упорядоченного, не преобразованного историческим потоком. Теперь это место Хаоса я буду покорять, надеясь увидеть, может, давно несуществующий город Грюнедаль...
   Я невесело рассмеялся и направился в пустыню. Ноги мои обжигали пески. В них они вязли, поднимая маленькие облака раскаленной пыли. С непривычки я несколько раз упал. Затем, сплевывая песок, набравшийся мне в рот, я приноровился идти по этой неверной почве. Солнце пекло мне на голову и я не находил взглядом ничего такого, чтобы оно нарушало белесое однообразие. Вскоре я понял, что идти лучше ночью, а не днем, - и прохладнее, и солнце не слепит. Так и я стал делать: днем зарывался в песок, который в глубине был чуть влажным и прохладным. Как только неумолимое солнце начинало клониться к горизонту, я выбирался из своей "норы", отряхивался как собака, вычищал от песка уши, рот, глаза, и шел дальше. Сначала я не верил, что ночами мне удастся преодолевать большие пространства - темнота пугала меня и вселяла в мою душу стойкое недоверие к этому краю. Но все обошлось: ночи здесь были безоблачными, ярко светила луна и по всему небу искрились многочисленные звезды. Все пространство из белесого превращалось в посеребренное, тихо мерцающее от выпавшей росы и матовое ближе к рассвету. Мои ноги приучились ходить по песку и теперь я при быстрой ходьбе почти не поднимал пыли. В пути по пустыне я много размышлял об мире, меня окружающем. Сама безлюдность, безжизненность (иногда мне казалось, что я единственное живое существо на всем свете, но я от этого перестал пугаться и ежиться), тишина пустыни наводили меня больше на философскую созерцательность, чем на создание жестко-логических конструкций. Эмоциональность и чувственность выветрилась вместе с потом, - она была выжжена солнцем и горячим песком, выдута пыльными ветрами. Я стал чем-то похожим странным растениям, то там, то здесь встречавшимся мне на пути, спутанным сухим веткам, образующим неопрятные шары, что гнал ветер и они забавно подпрыгивали, перед тем как исчезнуть за следующим барханом. Так же гнал меня ветер исканий, как эти невесомые шары...
   В моих странствиях по пустыне (я не знал четкой ориентации, а по звездам не умел определять свое местоположение), со мной приключались разные случаи. Иногда они были забавные, иногда намного опаснее, чем я их воспринимал сначала. Однажды мою "нору" замело горячим песком - в пустыне поднялась пыльная буря, поглотившая небо и все пространство. Я по привычке спал, зарывшись по горло в песок, лишь только голова лежала в своеобразной ямке, чьим стенкам не давала осыпаться моя верхняя одежда, укрепленная камнями (их я носил с собой). Чувствуя, что задыхаюсь, я стал просыпаться. И тогда я сильно испугался: вокруг была одна ревущая душная тьма. Я стал бороться - везде вокруг меня был один песок. Я закричал и вылез из под молодого песчаного пласта. Но лучше мне было не вылазить. Кругом творилось такое светопреставление, что я горько пожалел о том, что забрел в эту пустыню. Ревел ветер, везде колыхалась поднятая им взвесь песка и пыли, дышать было нечем, лицо и руки обжигало колючими струями. Мне не оставалось ничего другого, как опять упасть на землю и закутаться с головой в одежду. Я не мог спать, - не хватало воздуха и в ушах стоял звенящий отчаянный крик пустыни. Неизвестно, сколько времени прошло, - ночь, сутки, трое суток, - пока буря утихла. Я был настолько обессилен, что заснул под свеже наметенным песчаным "одеялом"... Камни сослужили мне и другой службу: однажды, у выгоревшего пучка каких-то растений на меня бросилась змея. Я бросил камень с такой силой, что перебил ей хребет и она, отчаянно шипя, беспомощно забилась около моих ног. Вторым камнем я размножил ей голову. Что я потом сделал? Съел убитую змею, - у меня давно закончилась пища и я был страшно голоден. Мясо змеи было жестким и совершенно невкусным, но оно спасло меня от голодной смерти. Голова (я побоялся яда, содержащегося в железах) осталась валяться, как и шкура у неизвестного мне растения... Однажды, когда я спал, ко мне заполз скорпион. Из-за всех сил я сдерживался, чтобы не стряхнуть его, - боялся, что он успеет меня ужалить. Скорпион деловито исследовал все мое тело (в эти мгновения я покрылся холодной испариной), не нашел ничего для себя интересного и уполз по своим делам. Только тогда я перевел дух... Случилась со мной и галлюцинация, мираж, порожденный знойной дымкой. Кому-нибудь пригрезился бы водоем или зеленый оазис, полный плодов и упоительной свежей тени, но мне... Я увидел высокие белые башни, причудливой формы архитектурные сооружения, знамя, бьющееся на ветру где-то очень высоко, у самого солнца. "Грюнедаль!" - вскрикнуло мое затуманенное сознание. Ничего не понимая, я ринулся навстречу чудесному городу, забыв обо всем на свете. Не знаю, сколько я пробежал, раскидывая желтые волны. Наверное, много, прежде чем странный город, чудесным образом сказавшийся так близко от меня, задрожал и растворился в предательском воздухе. Знамя оказалось высоко парящей птицей. Не было никакого города Грюнедаль. Был только мираж, что сыграл на моих надеждах и заблуждениях. Ах, если бы это оказалось так, и то место, которое я так долго ищу, - было уже здесь!.. Впервые за долгие дни я горько посетовал на свою жизнь парящей птице. Но птица не заинтересовалась моими стенаниями, - она выискивала спокойным взором питательную падаль. Я же пока не был падалью...
   Дни сменялись, счет им я не вел, - какое это имело значение в бескрайней пустыне. Пять раз меня заставала песчаная буря. Каждый раз я ожидал смерти, ощущал ее близкое приближение, и каждый раз она обходила меня стороной, словно бы играла в неизвестную для меня игру по непонятным для меня правилам. Однажды пустынное небо затянуло облаками и вскоре разразился дождь. Я был настолько ошеломлен, что стоял под водяными струями и глотал восхитительно холодную влагу... Больше пустыня не делала мне таких сказочных подарков. Питался я большей частью уродливыми кактусами - обламывал острые иглы, вгрызался зубами в горькую и прохладную мякоть, глотал вяжущий сок, сдерживая рвотные позывы. Со временем я научился не обращать внимание на вкус кактусов - они стали для меня тем же, что сочные сладкие фрукты для жителей Дольмерета. Иногда мне удавалось убивать шустрых ящериц и лакомится их нежным мясом. Они, так же как и я поедали кактусы, - мне было несложно найти их семейства близ колючих растений. Основная причина большинства моих неудач была скорость, с какой ящерицы улепетывали из под ног, смешно виляя тонкими хвостами. Иногда я старался догнать их, но они бегали быстрее, чем я, и я прекращал напрасные погони. "Хэй! - кричал я вслед убежавшим ящерицам, - Да будет вам многие года созидания! .." Мне было смешно от таких пожеланий и я смеялся... Так я бродил средь песков и унылых каменных обломков, торчащих, словно гнилые зубы умершей земли, не успевшей вцепиться в небо. Вода мне не встретилась ни разу. Вместо нее я находил солончаки, - жгущие едкие проплешины, блестящие на солнце словно снег. Видя их сверкающую белизну, я вспоминал снега Иссагаля и гадал: "Нашелся ли для этих людей историк или все так же они ждут посланца Центральных сообществ? .." Еще я вспоминал жителей Барегааля...
   Подозреваю, что порой я ходил кругами вокруг одного и того же места барханы были совершенно одинаковы и я путался, сбивался, повторял один и тот же путь. Тогда я дожидался заката и шел в том направлении, где уставшая земля мучительно проглатывала красное светило, истекая небесной кровью. Через какое-то время кактусы перестали попадаться мне. Ящерицы (их я тоже встречал все реже) чаще убегали от меня, чем мне удавалось оглушить их. Я сильно ослаб и двигался как сомнамбула, не различая смены дня и ночи. Однажды я упал и не смог больше подняться. Я понял, что уже не увижу странный город Грюнедаль и мне стало грустно. Мое сознание медленно сожрала плотная тьма...
   Я очнулся от прикосновения чего-то влажного и холодного. Прикосновение было одновременно грубым, но приятным. С трудом раскрыл глаза и увидел низкорослого полуголого человечка, - всю его одежду составляла грязная набедренная повязка. Человечек равнодушно встретит мое пробуждение. Он словно бы не заметил это: так же методично протирал мое голое тело влажной тряпкой, что-то шепча себе под нос. Я, не в силах самостоятельно подняться, осмотрелся. Я лежал на куче высушенных веток то ли пальмы, то ли еще какого-то растения. Это была хижина, сложенная из таких же ветвей, только намного больше тех, на которых я лежал. Солнце пробивалось через узкие щели и освещало внутреннее пространство хижины. "Где я? Что это за место?" - спросил я у человечка. Человечек перестал обтирать меня тряпкой, тупо посмотрел мне прямо в глаза и немедленно вышел из хижины, приволакивая ноги. Я ничего не понимал и был слаб, - силы не позволяли мне последовать за странным туземцем и посмотреть, где я нахожусь. Было тихо, солнечные лучи ласково гладили мои уставшие ноги, - они совсем не были похожи та те жгучие снопы, что произрастали на жаровне пустыни. "Это не пустыня, - заключил я, - значит, меня подобрали и принесли в это место..."
   Через некоторое время в хижину зашел необычный посетитель. Он был в длинной одежде до пят, в плетенных сандалиях. Голова его была обвернута желтой материей, а в руках важно сжимал деревянную палку, словно это была не примитивная палка, неумело выструганная из пористого растения, а железный жезл власти, который носят некоторые правители Центральных сообществ. Человек был такого же низкого роста, как и полуголый туземец, однако, осанка и властный взгляд глубоко посаженных глаз выдавали в нем вероятного правителя этого поселения. Я поспешил приветствовать его, как это принято в Изученном мире: "Да будут тебе многие годы созидания!" - сказал я ему. Человек удивленно посмотрел на меня и хрипло ответил, после минутного замешательства: "И тебе долгого созидания!.." И только тогда я заметил странный железный предмет, расположенный у него на груди. Это был старинный знак принадлежности к корпорации Изучающих... Заметив мое удивление, человек гордо выпятил грудь и стукнув палкой о землю провозгласил, что он - Верховный историк мира. Это меня повергло в еще большее изумление. Такое же изумление испытал и "верховный историк", когда узнал, что я - Йорвен Сассавит, Свободный историк, ранее бывший магистром Школы Перинана. "Паринам?" - коверкано повторил "верховный историк", и угрожающе поднял свою палку, словно намеревался ударить меня по голове. Я сжался, ожидая удара - это было настолько неожиданно, что я ничего не понимал...
   Все обошлось. После того как я пояснил, что меня исключили из Школы за бунтарское не следование традициям и я вынужден был искать работу по всему Изученному миру, гнев странного человека испарился. Мне показалось, наоборот, он одобрительно закивал головой, словно бы говорил: очень хорошо то, что ты сделал. Мне выдали одежду - тканную из волокон того же растения, из ветвей которого была сооружена моя хижина. Одевшись, я поднялся и попытался сделать шаг, но чуть не упал - ноги предательски подвели меня. Посетитель хижины властно позвал куда-то и тут же прибежал тот самый человечек, что недавно обтирал меня влажной тряпкой. Я оперся на человечка и вышел из хижины, впереди шел грузной поступью "верховный историк". Это было селение, расположенное, надо полагать, в оазисе, так как вдали сверкала жаркая белизна барханов. Мы находились на своего рода площади, которую окружали такие же хижины, что и та, в которой я недавно лежал. В центре поселения располагалось строение, заметно превышающее размеры остальных. Большая хижина была сооружена из цельных стволов здешних пальм (они, как я успел заметить, росли здесь повсюду), имела просторный вход, а на высоком тонком шесте ее был сколочен тот же знак, что висел на груди моего провожатого, - знак корпорации Изучающих. Меня завели в этот общинный дом. Именно там я узнал, где я, что это за люди и почему мой провожатый именует себя "верховным историком мира". Поучительная история...
   Мой провожатый являлся правителем этого места. Несколько дней назад (правитель вместо дней говорил "три луны") один из туземцев, выполнявший роль стражника, обходил оазис как раз в той стороне, где я потерял сознание. Увидев грязного полумертвого человека, лежащего ничком и присыпанного свежей пылью, он испугался. Стражник (правитель почему-то произносил это как "брат-страж") решил, что я опасный чужеземец и хотел было добить меня, но вовремя заметил знак корпорации, что я, слава Истории, каким-то чудом не утерял в своих пустынных скитаниях. Тогда он поспешил в селение и позвал помощь. Так меня спасли от смерти... Оазис, располагавшийся в глубине пустыни, назывался здесь Ютиссааром, что приблизительно можно было перевести как Земля Ютиса (для сильного удивления я еще был слишком слаб). Община, что проживала в столь странно названной местности, называла себя Братством Свободных историков (Братство Изучающих, - нередко говорил мой провожатый, сурово поджимая почти черные губы). Правитель (а им оказался этот напыщенный человек) называл себя Ютисом Тринадцатым, Великим главой Братства, Верховным историком мира и Отцом Веков. Вот, что я понял из его путанного рассказа (язык его заметно отличался от того, какой использовался всеми сообществами Изученного мира для общения и мне иногда было трудно понять, о чем говорит самозванный "верховный историк")... Мне дали поесть и попить, и тогда, подкрепившись, я попросил этого "верховного историка" рассказать мне историю местности, называемой им Ютиссааром. Самозванный "верховный историк" как будто ожидал, что я выкажу подобную просьбу. И он рассказал мне историю Ютиссаара...
   Когда-то очень давно (самозванец называл год первый от принятого здесь летоисчисления - эры Великого Ютиса) - триста лет назад (в чем я сильно сомневался) великий историк Ютис был изгнан за поиски Истины злым главой братства Паринам (то бишь Школы Перинана). Он познал Первую истину: называющие себя "историками" в Паринаме есть лжецы и самозванцы. Он был гоним людьми, отвернувшимися от Истории, и бежал из "земель Лжи" (тут правитель-самозванец сделал непонятный мне жест, яростно зашипел и сплюнул). Великий Ютис в конце своих странствий нашел это место. Здесь проживали люди, чей разум и душа еще не были осквернены "ложью Паринама". Великий Ютис (тут голос рассказчика почтительно задрожал) открыл Вторую истину: для "правильного изучения Истории" необходимо создать "истинную Школу" (естественно, я излагаю его рассказ своими словами, - как я убедился позже, местные жители никогда не слышали слова "Школа" и не понимали его значения). Здесь он основал новое братство - общину настоящих историков, в отличие от лже-историков Паринама. Здесь он учил своих учеников Истинной истории очень долгое время ("семьдесят семь лет и семь дней" - заучено говорил самозванец). Но он не умер, - тело его умерло и было предано земле. Ум же и мудрость перешла преемнику, который стал Ютисом Вторым. Так, Великий Основатель и Учитель Истинной истории стал вечным существом и вечной мудростью... Рассказы самозванца натолкнули меня на мысль, что действительно, после смерти реально жившего Ютиса, и совсем не триста лет назад, как рассказывал сумасбродный старик, а намного позже один из его учеников добрался суда, преодолев немыслимые расстояния. Я не знаю, фанатическая преданность делу погибшего отщепенца или зной пустыни повлияли на ослабленный разум уцелевшего бунтаря, но он вообразил себя Ютисом и основал что-то, лишь отдаленно похожее на корпорацию Изучающих...