Но Сабанеев просчитался. Раевский оказался на редкость мужественным человеком. И намного умнее своего следователя – генерала. На допросах он сумел не только по всем пунктам убедительно опровергнуть предъявленное ему обвинение, но и изобличить клеветников и провокаторов, услугами которых не брезговал крепостник-генерал. В результате сам Сабанеев был сильно скомпрометирован как нечистоплотный, недалекий, грубый солдафон.
   Убедившись, что Сабанеев угрозами не добьется признания у Раевского, правительство изменило тактику.
   В Тираспольскую крепость пожаловал начальник штаба Второй армии генерал-майор граф Павел Дмитриевич Киселев. Начальник штаба был более тонким следователем, чем Сабанеев. О существовании тайного революционного общества он давно догадывался, так как со многими его членами дружил. Например, с Михаилом Орловым и Сергеем Волконским. Да и сам-то Киселев слыл человеком либерального образа мыслей. Недаром в августе 1816 года он сочинил по заказу правительства записку – проект освобождения крестьян от крепостной зависимости…
   Киселев не орал, как Сабанеев, на Раевского. Не называл его «преступником»… Павел Дмитриевич ласковым голосом, в котором слышалось явное сочувствие, объявил узнику, что сам государь-император приказал возвратить ему шпагу… если он откроет, что за тайное общество существует в России под названием «Союза благоденствия»…
   Узник сердито взглянул на холеное лицо Киселева. Оно выражало самоуверенное спокойствие. Только почти неуловимая ироническая усмешка таилась где-то в глубине безмятежно чистых глаз. От всего облика генерала дышало лощеным блеском Зимнего дворца, доброжелательной великосветской снисходительностью. Да и разве он, любимец императора, фактически командующий одной из самых сильных армий империи, не оказывает милость своим вниманием попавшему в беду армейскому майору? И в память Раевскому постучались знакомые стихи Пушкина. В них игриво и убийственно верно поэт рисовал блистательного генерала:
 
На генерала Киселева
Не положу своих надежд,
Он очень мил, о том ни слова,
Он враг коварства и невежд…
………………………………
…До ночи слушать рад его;
Но он придворный: обещанья
Ему не стоят ничего…
 
   И Раевский еле удержался, чтобы не произнести эти стихи сейчас вслух.
   А Киселев, увидя, что его узник о чем-то задумался, еще более ласково повторил обещания его величества.
   – Я ничего не знаю, – ответил Раевский, как бы пробуждаясь от своих дум. – Но если бы я и знал, то само предложение вашего превосходительства так оскорбительно, что я не решился бы открыть. Вы предлагаете мне шпагу за предательство.
   Киселев покраснел. Его явно ошеломил такой ответ.
   – Так вы ничего не знаете?
   – Ничего.
   За Киселевым со скрежетом захлопнулась дверь.
   Потерпев неудачу, Киселев уехал, а узник остался по-прежнему со своими горькими думами за толстой стеной крепости.
   Раевскому невольно вспомнилось пламя Бородинской битвы, за участие в которой он был награжден шпагой с надписью «За храбрость»… Теперь сам царь обещает через своего генерала за низкое предательство вернуть ему полученное за отвагу оружие. Вот от кого – от самого самодержца всероссийского идет тлетворная зараза рабской подлости! Он, Раевский, недаром провидчески писал об этом в одном из своих стихотворений:
 
Чем выше здание – тем ближе к разрушенью,
Опасен скользкий путь титулов и честей,
Опасны милости и дружество царей!
Кто ближе к скипетру, тот ближе к ниспаденью!
 
   Он еще в 1817 году посвятил эти строки поручику Петру Григорьевичу Приклонскому, с которым он служил в Каменец-Подольске и постоянно встречался в тесном дружеском кружке.
   Дружба и поэзия! – вот что всегда волновало его. А с понятием поэзии у него всегда были связаны революция, вольность и… Пушкин. Эти понятия для него почти равнозначащи. И в самом деле. Разве все, что связано с тайным обществом, не окрылено стихами Пушкина? Да только ли стихами? Перед самым арестом Пушкин оказал ему спасительную услугу. И не только ему, Раевскому. Но и всему тайному обществу. Поистине неоценимую услугу.
   Владимир Федосеевич опять, как на яву, увидел перед собой кудрявую голову Пушкина. Его серо-синие тревожные глаза. Эту последнюю встречу с обеспокоенным Пушкиным Раевский запомнил крепко-накрепко и впоследствии записал в дневнике. Раевский с поразительной точностью в своих записках, с горячей благодарностью вспоминал о спасительной услуге, оказанной ему Пушкиным:
   «1822 года, 5-го февраля, в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей. Арнаут, который стоял в безмолвии предо мною, вышел встретить или узнать, кто пришел. Я курил трубку, лежа на диване.
   – Здравствуй, душа моя! – сказал Пушкин весьма торопливо и изменившимся голосом.
   – Здравствуй, что нового?
   – Новости есть, но дурные, вот почему я прибежал к тебе.
   – Доброго я ничего ожидать не могу после бесчеловечных пыток С.. [73]Но что такое?
   – Вот что, – продолжал Пушкин. – Сабанеев уехал от генерала. [74]Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твое имя, часто повторяемое, признаюсь, согрешил, приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя надо непременно арестовать; наш Инзушка, – ты знаешь, как он тебя любит, – отстаивал тебя горячо. Долго еще продолжался разговор, многого не дослышал, но из последних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано: ничего нельзя открыть, пока ты не арестован.
   – Спасибо, – сказал я Пушкину, – я этого почти ожидал…»
   Но предупреждение об аресте сыграло свою большую роль Раевский был взят под стражу на другой день – 6 февраля 1822 года. Узнав от Пушкина о нависшей над ним угрозе, он успел уничтожить важные бумаги, которые, если бы только попали в руки следователей, могли стать неопровержимыми уликами против него самого и всего тайного общества.
   Так Раевским навеки была утрачена шпага, но спасена честь.

XXIV. Список

   Командующий 16-й дивизией Михаил Орлов, когда произошел арест Раевского, находился в Киеве. В Кишиневе стал хозяйничать генерал Сабанеев. Он прибыл сюда, чтобы расследовать так называемый бунт камчатского полка. В первой мушкетерской роте этого полка солдаты не позволили капитану Брюхатову наказать каптенармуса. Они вырвали у экзекуторов розги и поломали их…
   И хотя Орлов и производивший расследование генерал Пущин нашли, что капитан Брюхатов наложил неправильно наказание на каптенармуса, Сабанеев, пользуясь правом старшего начальника и отсутствием Орлова, устроил настоящую расправу над возмутившимися солдатами.
   В пику Орлову Сабанеев превратил казнь в показательное зрелище. Около манежа, где Орлов давал офицерам в первый день нового года завтрак, собрали воинские части. Зачитали при звуках литавр и труб приговор. Затем палачи кнутами стали истязать четырех солдат, виновных в «бунте»…
   Страшные удары твердого, как железо, ремня в куски рассекали человеческое тело. Земля около Аккерманского проезда, где происходила казнь, пропиталась кровью. Из четырех истязаемых солдат двух тут же засекли насмерть. [75]
   Генерал Сабанеев и его приспешники торжествовали. Они не теряли надежды, что скоро доберутся и до тех, кого они считали источником вольномыслия в армии – до самого Орлова и до Раевского…
   Особенные надежды возлагал Сабанеев на бумаги, которые были изъяты во время обыска, произведенного на квартире Раевского. Перебирая листки, исписанные почерком ненавистного для него вольнодумца, генерал багровел от гневного волнения. То тут, то там в этих бумагах встречались крамольные имена известных по его мнению своими мятежными взглядами философов, ораторов, политических деятелей: Брута, Вашингтона, Монтескье, Риего, Франклина, Мирабо, Квироги, Демосфена… Одни эти имена приводили уже в бешенство Сабанеева. А пространные рассуждения Раевского о рабстве в России, о патриотизме, связанные с мыслями о свободе и о гражданской чести, были ненавистны крепостнику-реакционеру. Он полагал, что человек, проявивший интерес к таким темам, уже достоин казни или ссылки на каторгу в Сибирь.
   Поэтому Сабанеев, несмотря на то, что предерзостный вольнодумец Раевский на допросах в пух и прах разбил все предъявленные ему обвинения, не считал себя побежденным. Сабанееву казалось: крамольные бумаги, изъятые у вольнодумца – достаточная улика, чтобы погубить сего негодника. Сам генерал лишь бегло перелистал их. Детально заняться их изучением генералу было не под силу. Не хватало у него для этого ни ума, ни образования, ни элементарной грамотности.
   Не утруждая себя более обременительным чтением изъятых у Раевского бумаг, Сабанеев отдал их в надежные руки – приехавшему в Киев Киселеву. Генерал ничуть не сомневался, что этот любимец царя, получив такие, по его мнению, весомые доказательства о бунтовщицкой сути «предерзостного майора» Раевского и его единомышленников, не замедлит дать дальнейший ход делу…
   А удивительная непоколебимая стойкость самого Владимира Федосеевича Раевского поддерживалась глубокой убежденностью, что скоро его товарищи по тайному обществу там, на воле, поднимут восстание и сметут тиранию царя вместе с его слугами.
   Раевский, находясь все время под угрозой смертной казни, честно выполнял свой революционный долг. Палачи, подвергая его в тюрьме «не только строгим, но и жестоким средствам», не в силах были склонить к предательству. В эти тяжелые дни, возвращаясь с допроса, возбужденный словесными поединками со следователем, нервно макая гусиное перо в чернила, он написал стихи, где гордо заявил друзьям:
 
Я не прошу у вас защиты;
Враги презрением убиты,
Иссохнут сами, как трава!
Но вот последние слова:
Скажите от меня Орлову,
Что я судьбу мою сурову
С терпеньем мраморным сносил,
Нигде себе не изменил,
И в дни убийственные жизни
Не мрачен был, как день весной,
И даже мыслью и душой
Отвергнул право укоризны.
Простите… Там для вас, друзья,
Горит денница на востоке,
И отразилася заря
В шумящем кровию потоке.
Под тень священную знамен,
На поле славы боевое
Зовет вас долг – добро святое.
Спешите! Там вокальный звон
Поколебал подземны своды
И пробудил народный сон
И гидру дремлющей свободы.
 
   Он имел полное моральное право так обратиться к друзьям. Он все сделал, чтобы спасти своих товарищей, чтобы не выдать никого из участников тайного общества. Совесть его была спокойна и чиста.
   Однако Раевский не знал, что на его репутацию стойкого честного революционера, на его доброе имя случайными, не зависящими от него обстоятельствами, уже брошена зловещая тень. Он не знал, что эта зловещая тень долгое время будет затемнять его образ, что многие товарищи заподозрят его в черном предательстве и даже отвернутся от него.
   А случилось это так. Владимир Федосеевич, предупрежденный Пушкиным о предстоящем аресте, уничтожив все компрометирующие его бумаги, наивно думал, что обыск, который произведут в его комнате, коснется лишь принадлежащих ему вещей. Из чувства деликатности перед своим товарищем капитаном Охотниковым, проживавшим с ним в одной комнате, он не коснулся его бумаг. А среди рукописей Охотникова был список членов тайного общества.
   После обыска квартиры Раевского этот список – маленький листок бумаги, вырванный из альбома, попал в руки генерала Сабанеева.

XXV. Начальник штаба

   Узник Тираспольской крепости не мог даже и предположить, что самому главному его следователю Киселеву весьма пришелся по сердцу его решительный отказ выдать товарищей по тайному обществу.
   Раевскому и в голову не могло прийти, что сиятельный граф, начальник штаба Второй армии облегченно вздохнул, когда он с благородным негодованием отвергнул предложение стать предателем.
   Теперь Киселев окончательно убедился, что можно быть спокойным не только за судьбу своих друзей и знакомых – Орлова, Волконского, Пестеля, Юнишевского, Барятинского, Бурцева, – но и за свою собственную репутацию. Ведь гибель этих людей, с которыми он не только дружил и служил, но и которым он протежировал не один год, ставила его самого в самое двусмысленное положение. «Кому же ты оказывал покровительство? – мог спросить его государь-император. – Заговорщикам?» Такой вопрос царя означал бы самый печальный конец его блестяще начатой карьеры.
   Уверовав в стойкость Раевского, Киселев решил пожертвовать им – обвинить «необузданного вольнодумца» в мятежной пропаганде, которую тот вел в солдатской школе, не раскрывая существования тайной организации и не привлекая к ответственности Орлова и других ее членов.
   Поэтому, разобравшись в переданных Сабанеевым бумагах, Киселев сразу обратил внимание на главное в них – маленький лоскуток бумаги, где аккуратно было выведено двенадцать имен. Список как бы возглавляла фамилия генерал-майора Орлова. За ней следовали – Пестель, Волконский, Юнишевский, Фонвизин, Аврамов, Ивашов, Барятинский Комаров, братья Крюковы, Астафьев, Бурцев…
   Киселев понял, что список заговорщиков неполный. Тут не было, например, Раевского и Охотникова, которые являлись несомненно членами тайного общества. Значит, этот список, попади он умному опытному следователю, может стать надежной нитью. Имея такую нить, легче распутать весь клубок заговора.
   Из разговора с Сабанеевым Киселев убедился, что генерал еще не отдает себе отчета, каким неопровержимым доказательством о существовании тайной революционной организации является этот документ.
   Значит, надо, пользуясь тупостью Сабанеева, пока он не понял всю значимость листочка бумаги с фамилиями, скорее убрать список подальше…
   Просто уничтожить список Киселев не решался. Сабанеев мог запомнить все же эту бумажку и хватиться ее. Такой оборот дела грозил неприятностями. Поэтому Киселев положил список в пакет с донесениями о приговоре над солдатами Камчатского полка и вручил его никому иному, как полковнику Бурцеву – своему адъютанту, фамилия которого, кстати, тоже находилась в списке.
   Бурцеву было приказано доставить пакет из Кишинева в Тульчин, в главную квартиру Второй армии, и сдать дежурному генералу Байкову.
   Другой пакет с другими донесениями, где не было списка, он должен был сдать самому престарелому фельдмаршалу – Витгенштейну. Киселев знал, что в Тульчине, в главной квартире, ни старик Витгенштейн, ни тем паче дежурный генерал Байков особого интереса к доставленным бумагам проявлять не будут.
   Полковник Бурцев впоследствии писал: «Я немедленно прибыл в Тульчин и, найдя дежурного генерала [76]за обедом, вручил ему бумагу, [77]которую он распечатал и при том из нее выпала маленькая бумажка, на которой было написано несколько имен. Он просмотрел ее и, согласуя содержание бумаги, сказал: «вероятно, Павел Дмитриевич вложил сюда эту записку по неосторожности, ибо она к бумаге не принадлежит». Тогда я ее взял, пошел к графу, [78]подал ему конверт, [79]объяснил, что было приказано, и, получа отправление, тот же час поспешил в Одессу». [80]
   Бурцев рассказывает о чувстве, которое он испытал в тот миг, когда генерал Байков протянул ему маленький листок бумаги с фамилиями. До этого Бурцев и понятия не имел, что он вез в пакете дежурному генералу. Поэтому, прочитав на листочке только заголовок – «Список членов Союза благодействия», – он побледнел. Все жеон нашел в себе силы прочитать список, который заканчивался его фамилией.
   В Одессу Бурцев мчался с учащенно бьющимся сердцем. Он хорошо понимал: судьба организации висит на волоске. Ему несколько раз приходила мысль уничтожить список, но останавливало соображение, что, если начнут разыскивать эту бумажку, тот же Киселев обвинит его, Бурцева. А Киселев, очевидно, почему-то не собирается доносить правительству на членов тайного общества. Если бы он хотел это сделать, то послал бы список не в Тульчин, а прямо фельдъегерем в Петербург.
   В Одессе Киселев остановился в великолепном дворце, принадлежащем сестре его жены – Ольге Станиславовне Нарышкиной, урожденной Потоцкой.
   Здесь, в кабинете, окна которого выходили на синий простор Черного моря, Павел Дмитриевич Киселев принял бледного взволнованного Бурцева.
   – Посмотрите, Иван Григорьевич, какой сегодня прекрасный вид являет море! – неожиданно перебил доклад своего адъютанта о доставке пакетов в Тульчин Киселев. – Некоторые и поныне еще полагают, что пустынный вид моря вызывает меланхолию и тоску. Какая чепуха! А некоторые здесь, в Одессе, и по сей день дома строят так, чтобы окна не выходили на море. А ведь стихия Нептунова изумительно прекрасна! – И генерал-майор пустился в пространное рассуждение на эту тему.
   Бурцев понял – Павел Дмитриевич говорит о красоте моря неспроста. Видимо, для того, чтобы не придавать большого значения всей этой истории со списком. И он поддержал разговор начальника о Нептуновой стихии…
   Лишь когда Бурцев откланивался, Киселев вдруг словно вспомнив о цели его визита, сказал:
   – Представьте, что сам Раевский ничего не знает об этом тайном обществе – Союзе благоденствия. Я его сам об этом расспрашивал. Да, да!.. Представьте! Совершенно ничего не знает, – Киселев развел руками. – Думаю, что этот Союз благоденствия – просто глупая выдумка… И поймите меня, Иван Григорьевич, среди благородных людей я не мыслю заговорщиков. Их не было, нет и быть не должно.
   Последняя фраза Киселева звучала, как строгое предупреждение.
   – Я понимаю, Павел Дмитриевич… Их не должно быть, – повторил Бурцев.
   Он вышел от Киселева, унося с собой злополучный список, повеселевший и очень удивленный. Его начальник Павел Дмитриевич, которого он знал много лет, вдруг открыл перед ним такую сторону своей натуры, о существовании которой в нем он и не подозревал.
   Через несколько минут Бурцев уничтожил маленький листок бумаги, спасая этим жизни многих людей.

XXVI. Утром на берегу

   Арест Раевского имел большие последствия. Любимые друзья Пушкина – вольнодумцы, с которыми поэт отводил душу в своем бессарабском изгнании, скоро исчезли с кишиневского горизонта. Маленький злой карлик Сабаней, как называли многие военные между собой генерала Сабанеева, если и не смог устроить разгрома тайного южного общества, то все же сделал свое черное дело – фактически свернул деятельность кишиневской управы.
   Неистовый Раевский – «спартанец», как называл его Пушкин, томился по-прежнему, заключенный в Тираспольскую крепость. «Рейн» – Орлов был отстранен от командования дивизией, покинул Кишинев, проживал теперь то в своем калужском имении, то в Крыму. Вышли в отставку один за другим: генерал Павел Сергеевич Пущин, капитан Константин Алексеевич Охотников, подполковник Иван Павлович Липранди. Отстранили от командования полком полковника Непенина.
   С особенной грустью для себя ощущал Пушкин отсутствие «Рейна» – Орлова и его молодой жены Екатерины Николаевны, урожденной Раевской. У Орловых он всегда чувствовал себя, как дома. А дом Орловых, словно магнит, притягивал к себе самых смелых вольнодумцев Кишинева. Среди них Пушкину дышалось легко и привольно. Именно здесь и возникла та непринужденная свободная атмосфера, которая была необходима ему для творчества.
   Но дом Орловых в Кишиневе теперь опустел и, проходя мимо него, Пушкин тяжело вздыхал.
   Впрочем, у него здесь было немало друзей. Но из настоящих он выделял только двух. Первый по-отцовски оберегал его от всякой напасти – это был генерал Инзов – «Инзушка», как любил называть его Пушкин. И еще один – «Черный друг» – самый близкий из кишиневских приятелей Пушкина. Черноглазый, жгучий брюнет – молодой коллежский секретарь Николай Степанович Алексеев. Он был однофамильцем другого кишиневского Алексеева – почтмейстера.
   «Черный друг» был верным товарищем Пушкина не только по развлечениям. Пушкин имел все основания доверять ему то, чем опасался делиться с другими. Например, тщательно скрывая от властей свое авторство поэмы – веселой еретической «Гаврилиады», он безбоязненно посвятил ее своему другу Алексееву и подарил ему рукопись. Недаром он переселился с квартиры Инзова в чистую глинобитную хатенку Николая Степановича. И очень тосковал по нем, когда Алексеев по делам службы уезжал в командировки.
   Но, возможно, переезд с квартиры Инзова к Алексееву был вызван прежде всего стремлением Пушкина жить в более подходящей для литературных занятий обстановке. Вот эта же причина в первую очередь сейчас тянула его из Кишинева в Одессу.
   Так прощай же, Кишинев! Прощайте, друзья! Узкие, кривые улицы этого молдавского города и его гостеприимные кровли! Прощайте!..
   Он с грустью покидал этот город, ставший ему таким родным.
   Недаром 25 августа 1823 года он писал уже отсюда своему дорогому брату Льву, что, приехав в Одессу, он вздохнул о Кишиневе. Однако скоро портовый город, – настоящее кипящее каменное море, – втянул его в свой бурливый водоворот.
   Пушкин нашел в Одессе себе приют под благодатной кровлей гостиницы Рено. Комната была угловая с окном на море. Его волны теперь расстилались перед ним до самого горизонта.
   Каждый миг их оттенки менялись перед его глазами, как менялась сама жизнь в огромном городе. Обо всем этом невольно хотелось сказать стихами:
 
Кто, волны, вас остановил,
Кто оковал ваш бег могучий,
Кто в пруд безмолвный и дремучий
Поток мятежный обратил?…
 
 
Взыграйте, ветры, взройте воды,
Разрушьте гибельный оплот.
Где ты, гроза – символ свободы?
Промчись поверх невольных вод.
 
   К этим волнам то тихим и сонным, то грозно ревущим, его влекло неудержимо. Как только он просыпался – спешил к ним навстречу. В пестром архалуке и красной феске, похожий на молодого турка, он сбегал с береговой крутизны на хрустящий ракушками пляж. Тут еще были следы ночевавшего моря – только недавно отхлынувшего прибоя. На мокрой гальке ползали малютки-крабы. Лежали зеленые, как волосы жителей Нептунова царства, спутанные водоросли.
   Пушкин с наслаждением вдыхал терпкий, пахнувший йодом солоноватый утренний бриз. Он сбрасывал одежду и смело кидался навстречу, в набегающую косматую волну.
   А затем после купания и прогулки на него наплывало вдохновение. Иногда оно накрывало его, как только что в море с головой накрывала волна.
   Замкнув себя в комнате, в окне которой синело покинутое море, Пушкин отдавался жаркому притягательнохму труду. Ему открывалась вся пленительная емкость звучных, похожих на усеченный сонет строф, из которых он сейчас как мудрый зодчий складывал роман в стихах. Начало этой работы уводило его в кишиневскую мазанку «Черного друга» в памятный день 9 мая 1823 года, когда он составлял там план своего произведения. Роман увлекал его не только формой. Не только тем, что Пушкин как никогда сейчас совершенствовал свое поэтическое мастерство. Ни в одной своей работе он не чувствовал так властно жизненной правды, неприкрашенной и неусловной, закономерно занимавшей свое место в произведении. И создавая новые и новые строфы первых двух глав «Евгения Онегина», Пушкин ощущал, как в его воображении бродят образы новой романтической поэмы из жизни цыган. Уже горячо спорили в его мыслях с ревнивым жестоким Алеко красавица Земфира и старый мудрый цыган…
 
…Кто в силах удержать любовь?
Чредою всем дается радость;
Что было, то не будет вновь.
 
   Черты ранней творческой зрелости и стремительной возмужалости уже определяли его талант.

XXVII. Воронцов

   В 1823 году в Киеве на съезде членов тайного общества подполковник Сергей Муравьев-Апостол, возглавлявший вместе с Михаилом Бестужевым-Рюминым Васильковскую управу Южного общества, выступил с требованием – в самое ближайшее время начать вооруженное восстание.
   Сергей Муравьев-Апостол мотивировал необходимость этого выступления тем, что Черниговский полк, в котором он служил, из Василькова переводили в составе 9-й дивизии в Бобруйскую крепость, где должен был проходить смотр расположенных там воинских частей. В конце сентября и в начале октября Александр Первый произвел смотр и присутствовал на маневрах около Тульчина в селе Кирнасовка.
   Высоко задирая носки начищенных сапог, перед глазами императора славно промаршировали тысячи солдат. Царь придирчиво вглядывался в их безукоризненно ровные ряды, но выправка войск была безупречна.
   Особенно отличное впечатление произвел на императора Вятский полк.
   – Превосходно! Точно гвардия! – воскликнул Александр, который знал толк в этих делах и по пророческому выражению Пушкина «был фрунтовой профессор».
   О, как бы удивился, наверное, царь, если бы узнал, что великолепный командир этого полка – полковник Пестель, стоящий сейчас перед ним навытяжку, является одновременно и отличным руководителем тайного общества. Что, в основном, полковник Пестель занят разработкой свержения с престола не только его императорского величества, но и самодержавия вообще…
   Как бы удивился царь, если бы он смог прочитать мысли Пестеля. А тот в это время мысленно полемизировал с Сергеем Муравьевым-Апостолом, который считал, что момент для восстания создавался благоприятным в связи с тремя обстоятельствами: возникла возможность использовать полки, сосредоточенные для царского смотра, которые находились под влиянием четырех членов тайного общества. Привлекала близость Бобруйска к Москве, куда могли двинуться полки, захватив в плен царя. А в случае неудачи, в Бобруйской крепости можно держать под арестом царя и обороняться от верных правительству сил.