– А давай махнем в Петергоф, – сказал он.
   – Погуляем по парку?
   – Помнишь фонтаны-шутихи?
   – Теперь твоя очередь мокнуть...
* * *
   Не воняло тиной, как на Москве-реке, или застоявшейся водой, как на Чистых прудах. С Невы тянуло пронзительным запахом моря. Спустившись с полярных широт, плыла городом белая ночь. Призрачная игла адмиралтейства с притворным равнодушием соседствовала в небе с такой же сомнамбулической луной, готовая при первой же возможности нанизать луну на свое острие.
   С Дворцовой площади каким-то кривым переулком они вышли на Невский. Здесь горели неоновые огни и шатался праздный люд. Из дверей казино, из припаркованных автомобилей доносилась разнообразная музыка эфэм-радиостанций. Под вывеской, в ореоле ресторанного сияния скучал швейцар, зарядом с ним скучал омоновец в плохо подогнанной форме, с дубинкой и наручниками на поясе. Швейцар рассказывал, как вчера на этом месте упал такой-то, с перепоя. Дал сотню баксов на чай и, пройдя не более двух шагов, упал, рухнул мордой в асфальт. В рассказе швейцара чувствовалось удовольствие. Хотелось ему, чтобы все клиенты вот так бы мордой в асфальт. Омоновец даже не делал вида, что слушает. Он курил и рассматривал женщин. Твердым, профессиональным взглядом донжуана, позвякивая наручниками. О чем он мечтал в эту чудную ночь самоубийц – неизвестно. Может быть, мечтать не умел.
   На ступенях казино холеного вида женщина в дорогом вечернем платье орала дурным голосом на жирного приземистого мужика в итальянском костюме:
   – Говно! Тебе еще и денег? Мудило! Говна тебе, а не денег. Я и тебя, и лахудру твою рыжую грохну!..
   Тот улыбался виноватой улыбкой прохиндея. И, тяжело ворочая языком, повторял, как заведенный:
   – Ал-луся, ну пару сотенок? Парочку, Алусенька?
   – А щенка своего ты на что в Англию повезешь? Своего долбадуя!
   – Алуся, я выиграю, я осторожно. Пару сотенок. Мне повезет.
   – Грузите, – скомандовала дама охранникам, и те, подхватив мужика под руки, закинули в мерседес. – Отвезите, пускай эта зараза проспится.
   Дама, поправив меховой воротник, величественно вернулась в игорное заведение.
   Голубой свет супермаркета обесцвечивал мостовую, пешеходов на ней и казался зрительным предвестием ада. Где-то рядом должны быть адские врата, может, в супермаркете, может, в метро или в темном закоулке.
   Две девчушки-подростка на роликовых коньках, стояли здесь же у прилавка, выбирали компакт-диски. Больше никого в зале супермаркета не было.
   Они шли Невским, ничего их не задевало, массовый психоз обтекал их звуками, движением призраков и автомобилей, игрой рыхлого, расплывающегося света и резкой, острой как бритва тени. Они вынырнули из лазури рассвета, на минуту открыли первую попавшуюся дверь, – а там весело, там празднуют свою свадьбу огородные пугала, – глянули и пошли дальше.
   Она задержалась у цветочного киоска. Взяла из ведерка букет фиалок, понюхала.
   – Тогда были фиалки, – сказала она,
   – А ты была задумчива. Стеснялась, верно?
   – Не стеснялась. Я сразу влюбилась, как дурочка. Я возьму этот букетик, – повернулась она к цветочнице.
   Цветочница похабно улыбнулась и нагло заломила цену:
   – Пятьдесят рублей.
   – Тогда всю корзинку, – решил он. – Получите свое. Идем, королева.
* * *
   Второй раз полковник посетил литературно-философское общество через неделю. В «космическом корабле» ничего не изменилось, разве что светильники горели розовыми огоньками. Молодой человек по имени Роман оказался руководителем «Цитадели». Он сообщил, что пошла в печать поэма Фагота «Раз пять пропущенный через медпункт». Затем вышел на помост сам Фагот и звонко, по-молодецки оттарабанил первую главу поэмы. Медпункт в первой главе не упоминался. Главу оккупировал лирический герой, углублявшийся с наивностью маньяка в скальные недра собственного подсознания. Иногда терялась рифма. Иногда вместо стихов возникала проза. Перед таким прозаическим куском Фагот не без торжественности объявлял: «Пропуск номер...»
   Полковник неплохо разбирался в поэзии, знал много стихов и даже весьма редких авторов. В компаниях бывало читал на память. Стихи Фагота никуда не годились. Как им удалось «пойти в печать»?
   После Фагота программу вечера продолжил приглашенный философ-литературовед. Он повел речь о синдроме «флаинга» у литераторов. Оказывается, есть такие авторы, даже известные, даже классики, которые могут писать что-либо значительное исключительно в состоянии так называемого «флаинга» или, русским языком говоря, – «полета». У многих это состояние наступает ночью, где-то после десяти, и длится до четырех утра. Тексты, написанные в состоянии флаинга, резко отличны от создаваемых днем или утром. Присутствует в них эдакая шизинка, весьма велик элемент интуиции. «Вот посмотрим, что пишет о Петербурге Федор Михайлович...» Но, оказывается, можно войти в состояние флаинга и днем. Для этого разные писатели используют разные искусственные приемы, как-то: джин-тоник, виски со льдом, водка, наркотики, продолжительные занятия сексом. В общем, в ход идет все, что может отшибить мозги, выключить рассудочное начало. Тогда-то и высвобождается «поток сознания». Подобным произведениям, как правило, грош цена. Но, видимо, они рассчитаны на соответствующего читателя, не такого уж малочисленного, то есть такого, который не любит думать, а любит, восторгаться или ужасаться неожиданным словосочетаниям и мыслесочленениям.
   На следующем заседании разбирали рукопись какой-то Вики. Она сидела на помосте рядом с Романом и смотрела в потолок, на убегающие звезды. Не сразу полковник донял, что Вика на самом деле Викке – такой, понимаете, псевдоним.
   Разбор был жесткий. Девушке досталось по полной программе. И за язык – обилие ироничных фраз и ненужных подробностей, – и за отсутствие «непонятности», «недоговоренности». Роман зачитал какую-то фразу, вполне простую и понятную, что-то вроде «печальные птицы грустно смотрели на нее с ветвей», и сказал:
   – А что если написать так: «На ветвях мертвого дерева сидели два черных дрозда, вывернув шеи так же, как и она в петле»?
   Викке сконфуженно опустила голову. «Девочка до некромании не доросла», – подумал полковник. Ему стало скучно. Он поднялся и вышел.
   На следующее заседание полковник решил захватить рукопись одного своего фантастического рассказа, написанного очень давно, в молодые годы. Если .спросят – что это он зачастил к ним, гость непрошенный, хлопнет по папке ладонью, и скажет: «Да вот, понимаете какое дело, и меня зуд писательский не обошел стороной».
   Он опять оказался за одним столиком с брюнеткой Ритой. Она, словно что-то поняв, взглянула на него, на его папку. Взглянула и только.
   Сегодня был день «ассоциативных цепочек». Трепались как будто ни о чем, весело выворачивая слова и фразы шиворот-навыворот. Пушистый котик превратился в дикого монстра, потом в маньяка с топором, потом в политического босса, а потом убил своего создателя, парня за столиком у бара. Парень в ответ раскланялся и сообщил, что у него есть второй котик, не менее многообещающий. Во-первых, он многогранен, а во-вторых, он не кот, а мурлыкающая пилорама. Скорее даже не мурлыкающая, а бормочущая. Распиливает человеческие души на доски. Именно из такой доски и делается лучшая часть человечества... На всех ныне живущих, видите ли, в запасниках душ уже не хватает. Зато тем, кто из доски, проще. Полнота душевная мешает человеку быть счастливым. Тем, кто из широкой доски – они, как правило, интеллигенты – повезло меньше. Но уж если из горбыля – то праздник на всю жизнь обеспечен. Если древесина твердой породы, можно дорасти до высот царских или президентских, или хотя бы министерских. А из трухлявой – пойти на компост. Компост предложила полненькая подруга Риты. После этого интерес к теме угас.
   Вслед за сеансом коллективного трепа наступила очередь отметиться приглашенному литературному критику. Молодой, как и большая часть присутствующих, человек. Почему-то в форме с погонами лейтенанта, с ангельским, почти детским лицом и нежным пушком на щеках. Он поблагодарил за приглашение, сообщил, что неделю назад его замели в армию, на следующий день после госэкзаменов. И теперь служит он в редакции газеты «Щит противоракетной обороны». Раздались аплодисменты.'
   – В редакций не то, что компьютера, розетки не найдешь, – пожаловался критик-лейтенант.
   Потом стал рассказывать, как ведет рубрику «Новости фантастики» в газете «Москва околокнижная». Его спрашивали, знаком ли он с тем корифеем нашей фантастики или с этим. Оказывается, юноша знал всех и на всех имел остроумные характеристики.
   Когда с юношей было покончено, к столику полковника подошел Роман.
   – Принимаешь гостей? – спросил он Риту.
   Она взглянула на полковника, какая-то тень пробежала по ее лицу.
   – Полковник хочет показать свой рассказ, – сказала она. – Ой, я проговорилась...
   Роман молча взял со стола папку и быстро стал листать.
   – Неплохо, Степан Тимофеевич. Псевдоним хороший.
   На первой странице имелся написанный от руки псевдоним – «Аз Человеков».
   – Я сейчас прочту вслух, – сказал Роман и направился к помосту.
   Нелепее ощущения, чем слушать из чужих уст свое собственное сочинение, Степан Тимофеевич еще не испытывал. На то доклады, докладные и составляются общеканцелярским стилем, чтобы потом не чертыхаться про себя, когда тебе их будет зачитывать живодер-начальник.
   В общем, приняли рассказ хорошо. Полковник подозревал, что здесь вообще все принимают хорошо. Его попросили на помост. Пришлось подчиниться. В двух словах, рассказал о себе, что он пенсионер, полковник в отставке. Где служил, сообщать не стал. Сказал, что написал рассказ, еще когда учился в академии. Ему посоветовали писать дальше, раз уж располагает неограниченным свободным временем. «Ограниченным, – возразил полковник. – В моем возрасте дела уже не начинают, а закрывают».
   Вернувшись на свое место, подумал, что высиживать больше нечего, и предложил:
   – А знаете, Рита, я хотел бы с вами побеседовать.
   Он понимал, что раз его «разоблачили», то теперь он здесь если не на все сто, то почти свой человек. Можно вот так запросто.
   – Уже уходишь, Рита? – возник из полумрака Роман.
   Полковник усмехнулся.
   – Полковник просит о свидании, – ответила она.
   – Быть может, сейчас? Пройдемся, поговорим?
   – Я приведу себя в порядок и пойдем, – спокойно сказала она.
   Полковник подумал: «Характер, однако».
   Он поднялся.
   – Я подожду на улице.
   Они молча спустились с холма. Был теплый свежий вечер. Еще не посетила как следует Москву жара – стоило припечь солнцу, как ударял дневной ливень и смывал ее вместе с пылью прочь с асфальта.
   – Давайте поедем в Сокольники, – предложила Рита, когда они сели в машину полковника.
   – Подходяще. – Он повернул ключ зажигания, включил передачу и, повернув голову назад, стал осторожно выруливать на дорогу.
   – Вы не удивляйтесь, что мы с Романом многое о вас знаем.
   – Знаете, Рита, мне просто не хочется удивляться. Никакого желания.
   Она ничего не ответила, и до самих Сокольников они молчали.
   В парке играла музыка, и работало колесо обозрения.
   – Можем прогуляться по аллеям или покататься на колесе, – предложил полковник.
   – Пускай будет колесо.
   Полковник заплатил сразу за три оборота. И они стали подниматься над вечерней Москвой. Загорались огни и огни, Москва становилась загадочной. Дневной город удалялся, исчезал. Его зыбкие контуры за вечерними огнями были уже почти неразличимы. А другой город стремительно приближался, пока что незнакомый – обворожительно юная вечерняя Москва. Через час-другой вместе с сумерками магия иссякнет, Москва станет старой и грубой шлюхой. Люди будут искать в ночной бездне плату за прожитый день. И тот, кто найдет, – останется ни с чем.
   Полковник спросил:
   – Курите?
   – Нет.
   – Я с вашего позволения закурю, – полковник уже разминал сигарету. – Вы спрашиваете, почему я не удивляюсь. Знаете, я ожидал от вас чего-то подобного, странного. В крайне пожилом возрасте не возникает желания удивляться. Где-то я опередил свой возраст. Когда под сто, перестаешь бояться людей, подозревать о надвигающихся неприятностях. И хочется говорить грубо и прямо в лицо, без экивоков. Знаете, навроде старого пердуна. Потому что уже все равно. Человеческие условности становятся всего лишь условностями... Скажите мне, Рита, кто такой ваш Роман? Меня сбивает его юный возраст. Ведет он себя просто, на равных со всеми. Перед юнцом не показывает ум, перед стариком не кланяется. Очки у аудитории не набирает. А между тем, держит аудиторию, держит. Но как держит? Тоже загадка. Я-то знаю, как это обычно делается. Быть может, вы и в курсе, что я могу, так сказать, по долгу службы такие вещи знать. Человек достаточно прост, Рита. Обывателю эти материи представляются как раз наоборот. И книги с фильмами его стараются в этом убедить. А человек слишком даже прост. Вся психология сводится к одной фразе – «я слишком себя люблю, чтобы страдать». И больше ничего там нет. Остается еще душа. Но она мелка и проста, как ваши давешние доски. Она живет простыми желаниями. Настолько простыми, что объяснения для них лишни, их можно лишь упомянуть и только. И только... Тот, кто задевает эти глубинные желания, – демиург толпы. Главное – правильно работать на знаковом уровне, правильно нажимать рычаги. Душа с этим миром общается знаково... А Роман ничего такого не задевает, никаких профессиональных приемов не применяет. Кроме того, я не обнаружил гипнотического или экстрасенсорного воздействия. А полевой эффект есть – когда он входит, все это моментально замечают. Скажем, ему лет тридцать. Каковы мужчины в тридцать лет? Одно из двух. Делающий карьеру – выглядит постарше, эдаким тертым калачом. Второй случай – человек борется со своим детством и при этом боится из него уйти. Потому что там было хорошо и безопасно. Ваш Роман – иной. Да, такие дела, Рита. Что мне до этого, Рита? Почему я сижу здесь с вами, говорю, рассуждаю?! Я должен как-то разобраться. Что со мной поделаешь? Разве что убить?
   – Вы в самом деле совсем его не знаете.
   – А он почему-то неплохо знает меня.
   – Знает, – спокойно ответила она.
   – Вы тоже невероятно интересный человек, Рита. Сейчас я немного расскажу вам о себе. Я был два раза женат. Оба раза овдовел. И потом имел подробные отношения с женщинами. Но в чем загадка женского пола, не знаю до сих пор. Человек прост, а женщина непонятна, даже когда она знакома тебе до ужаса. Знаешь, что она сейчас скажет или сделает, а вот почему? Вы, Рита, совсем другая. Я не знаю, что вы мне скажете, но почему-то знаю, зачем вы мне это станете говорить. Вы любите. Но, кроме любви, здесь есть что-то еще. Какая-то удивительная загадка. Видите, только что рассказывал вам, какой я неудивляющийся старый пень, и вдруг говорю – удивительно. Вы удивительная девушка, Рита. Если бы даже не было никакого Романа... Знаете, мне хочется, чтобы вы всегда были рядом. Не женой. Не дочкой. А, скажем, подругой дочери. Чтобы вы приходили в мой дом. О чем-то своем говорили. Не обращали бы на меня внимания, словно я изживший себя экспонат. Да вот детей у меня нет.
   Колесо обозрения сделало три оборота. Они покинули аттракцион и пошли аллеей. Сейчас хозяевами на ней были не деревья, а бесцеремонно яркие фонари.
   – Роман великий человек, – заговорила она. – Он не вмещается в этот мир.
   – А вы, Рита?
   – Я – вместе с ним, частичка его. Мне кажется, что мы скользим с ним по грани человеческого мира, и в этом скольжении есть что-то настоящее, недоступное фальши. Мне все кажется, что таких людей быть не может. Нет и быть не может.
   – Вы произнесли это так, словно сомневаетесь, что он существует или что он человек.
   – В Романе я не сомневаюсь... Невозможно. Степан Тимофеевич, отвезите меня домой.
   – Хорошо.
   К дому он ее все-таки не подвез: она попросила остановить машину у метро. Полковник провожал ее взглядом, пока она не скрылась в павильоне. Зачем отпустил ее? Зачем она уходила в неизвестность, где он не мог сопровождать ее даже мысленно? Странные бредовые мысли. Сумбур.
   Полковник закрыл глаза. Тоска. Легла на плечи невидимой пелеринкой, а давит плитой... Рита ушла. Возможно, они еще будут общаться, о чем-то говорить, но никогда не возникнет между ними душевного контакта, не проскочит искра доверия. Почему так устроен мир?
   И ведь только час назад он утверждал, что ему все равно, что его уже ничего не удивляет...
* * *
   Утром было пасмурно. Среди ночи подул ветер, прогрохотал гром, ударил ливень. А сейчас всего лишь, моросил дождик. Полковник проснулся с болью в груди; перемена погоды – и приступ сердечной аритмии.
   Он лежал, сосал валидол и фантазировал. Барабанили в сложном ритме по козырьку балкона крупные, срывающиеся с крыши капли. В открытую форточку вместе с шелестом негромкой игры дождя и, листвы втекала свежесть.
   Полковник вообразил волшебное королевство. Кто в нем король, было не важно. Зато королевой была Рита. Далекой и неприступной. Ты можешь совершать свои рыцарские подвиги во славу Ее Величества – ей будет все равно, не нужны ей слава и восхищение. Но когда прискачешь к ней за помощью, постучишь в ворота королевского замка – к тебе, не доблестному рыцарю, а удрученному путнику, выйдет она. Проводит во дворец и ни о чем не спросит. Чего не знал – узнаешь, чем мучался – уйдет.
   «Она сказала то, что я хотел услышать, но не спрашивал в лоб. Как такое спросишь – человек ли ваш Роман? Не на допросе. «Таких людей быть не может. Нет и быть не может». Если бы он был тем, кем я хотел, чтобы он был, никто не смог бы о нем сказать что таких ЛЮДЕЙ быть не может. Сказано было бы иначе. Неужели она знала, что именно меня интересует? Королева. Королева должна знать все. Ну? И что теперь, Степан Тимофеевич, с этой парочкой делать?»
   Сердце немного отпустило. Он поднялся, пошел принять душ, вставил на свое место мокнувшую в стакане верхнюю челюсть. На кухне распечатал бутылку кефира и разломил городскую булку.
   Он стоял у окна, пил кефир и заедал его кислость булкой. Смотрел на бегущие по стеклу дорожки воды. Бегущие только в одну сторону, вниз. «Вот скажем, раскопаю, кто таков Роман: год рождения, призыва в армию, семейное положение, место работы и жительства. Стаж вождения автомобиля. А на кой? Или пойду в «Бодриус», разузнаю, каким макаром удается Роману пробивать безнадежную графоманию? Или теперь как раз таких издают? Тогда позвоню писателю Грязеву. Он заинтересуется. Наши интересы в этой юдоли почему-то близки. Веселый писатель, веселый. Пересрал мне стопроцентное дело. Я-то этих Модеста с Матвеем как не-человеков уже определил. Смущало, что импульса от них не было. Но кто знает, вдруг бывают нелюди и без импульса? Я ведь не могу знать, как я слышу эти импульсы. А писатель Грязев пришел, увидел, победил. И все стало на свое место. Эти двое слиняли, как настоящие, стопроцентные человеки. Испужались. Как разъяснил писатель Грязев, мотивы их странного поведения были сугубо человеческие, шкурные... Вот позвоню я писателю Грязеву – а на кой он мне? Вон они, ходят под окнами, нераспознанные, непойманные. А времени у меня все меньше. Мало времени. Стекаю вниз – не зацепишься. Кто за меня сделает мое дело? Что же, в сторону Романа, прощай и ты королева. Мне своей дорогой идти, им – своей. Пусть их».

IV

   Где-то в середине июля по солнечному, гремящему проспекту Мира шли Роман и Рита, а по противоположной стороне, в другую сторону – полковник. Их он не видел. Широкий проспект, масса народа. И был он поглощен своими мыслями. Быть может, искал импульсы от встречных прохожих.
   – Смотри, королева, наш полковник. На той стороне. Видишь?
   – Да, полковник. Несчастливый у него вид. А думали, что помогли ему.
   – Помогли. Помогли, королева. Относительно нас он успокоился. Что мы можем дать ему еще?
   – Бессмертие.
   – Да, Рита. Именно бессмертие ему надо. Какую-то миссию взвалил на себя. Какую – не вижу.
   – Хороший он человек.
   – Да, хороший. Даже слишком. Знаешь, есть в нем какая-то скрытая угроза. И она касается нас с тобой. Я его будущего не вижу. Судьбу любого, кто сейчас на этой улице, могу разглядеть. А его – только на несколько шагов вперед.
   – А я – бессмертна? – спросила она.
   – Конечно, королева. Ты же часть меня. Пока мы любим.
   – Раз мы бессмертны – это ведь навечно?
   – Это самая прекрасная вечность...
* * *
   В январе Викула понял, что жизнь он прожил зря. Получилось это так. Сеня приехал с Кубы, почерневший, как шахтер, и даже несколько похудевший. Пригласил друга Викулу в «Пекин». И нажрались они так, что метрдотель вызвал для них такси, лично поддерживал Викулу, в то бремя как Сеню два крепких пария из охраны волокли на плечах.
   Когда Викула проснулся, а проснулся он у Сени дома, обнаружил, что: во-первых, страшно болит голова и ужасно хочется блевать, потому что жутко болит печень, словно зверь ее терзает; во-вторых, сломан мизинец на левой руке – и тоже больно; а в-третьих, обнаружил Викула, он – полное ничтожество.
   – С похмелюги еще и не таким ничтожеством, брат, себя вообразишь, – утешал его Сеня.
   Викула, кривясь, как арлекин, от печеночной боли, лишь зло подумал: «Тебя-то уж никакое похмелье не спасет».
   А Сеня, заботливый и нежный, вызвал неотложку, наорал на ни в чем не повинного врача и повез Викулу в «склиф» – гипсовать палец и спасать печень.
   В приемном покое даже при виде бомжика, удерживающего обеими руками выпирающие из живота кишки, и юноши с разорванным от уха до уха ртом Викула не протрезвел. Сеня тоже. Он начальственно орал и брызгал слюной. Выходило, что все – и медперсонал, и больные – без пяти минут подсудимые, потому как уничтожают достояние нации – гениального писателя, светоча русской культуры. Прибежавшему на его вопли дежурному врачу он твердо объявил, что тот уже просто покойник. Здесь же в приемном покое мирно сидели два «братана», привезли подстреленного друга. Всего полчаса назад они сами обзывали всех «уже покойниками», уродами и лохами, пока дружбана не отвезли на операционный стол и не пообещали для него отдельную палату. Они где-то даже с уважением рассматривали разбушевавшегося писателя. А когда тот, остановившись напротив, сделал заявление специально для них: «Сидят тут всякие», зауважали чисто конкретно. За количество выпитого. Потому что умели «читать» по перегару. А был бы трезв, вывели бы да и убили. За «всяких».
   Викуле загипсовали палец, положили под капельницу с хемосорбентом и через два часа Сеню позвали забирать друга. Сеня опять пошел на скандал, требуя подержать больного товарища несколько дней. «Вы сами видели, с каким контингентом мы работаем, – объяснял врач, имея в виду бандитов, – и тех долго не держим». Викула взмолился:
   – Сеня, я домой хочу. Ну его к матери, этого склифософского...
   Дома Викулу ждала тоска. Два дня прослонялся он по квартире, а на третий собрал вещички и подался на дачу под Балашиху.
   Идя от электрички, заглянул в магазин, купил водки, колбасы, хлеба, пачку чая. Дом стоял на краю поселка, чуть ли не в болоте, и летом здесь было невыносимо от комарья и сырости. А зимой – красиво.
   В доме уже кто-то жил. Из трубы поднимался дымок, а калитка косо висела, сорванная с петель. Оба замка на двери были сбиты, и один валялся в снегу у крыльца.
   Викула потоптался, поежился и подумал вслух:
   – А хрен с ней, с этой жизнью, – убьют так убьют.
   И вошел в дом. У печи спали два бомжа. Викула остановился, разглядывая персонажей. Оба были немолоды, с седой щетиной. Один лысоват, с остатками, вьющихся волос. Он лежал, одетый в пальто, на викулином матраце, положив на грудь руку. Рука заканчивалась культей, кисти не было. Второй спал, привалившись к печке спиной. Он был старше, совсем старик. На безмятежном, спокойном лице читались следы былой мужской красоты, размытой алкогольной опухлостью и морщинами. Совершенно седой, более или менее аккуратно подстриженный.
   Викула опустил рюкзак на пол и пошел по дому посмотреть, сильно ли засрали. Обычно вскрытые дачи обгаживали так, что хоть художников води – настолько изощренно клались кучи.
   Но в доме было чисто. Только на кухне на столе валялись какие-то заплесневелые корки и стояла бутылка из-под водки. Он взял, понюхал – свежая.
   Викула поднялся на второй этаж, где у него был камин и большой зал. Сюда, похоже, вообще не заходили.
   Он вернулся в комнату. Старый бомж уже не спал. Он равнодушно, но осмысленно смотрел в окно. Глянул на Викулу и, снова отвернувшись, сказал:
   – Хозяин приехал. Не беспокойся, хозяин, мы сейчас уйдем. Леня! Вставай. Хозяева приехали.
   Леня заворочался, сказал:
   – Стрелять гадов, – и повернулся на бок.
   – Он когда под градусом – ненормальный, – сообщил седой. – Всех расстреливает. Видать, приходилось. Лучше не будить, хозяин.
   И продолжал тем же равнодушным голосом:
   – Ты не бойся, хозяин, мы тут у тебя все путем. Я где живу – не гажу. Нас в поселке все знают, – он покосился на Викулу, – местные знают. Не дачники. Может, пожрать угостишь? – На этот раз он скосил глаза на рюкзак. – Мы не воры. Ушибленные властью люди. Ты прости меня, хозяин, тебя как зовут?
   – Викула.
   – А меня Деголем. Это меня в лагере прозвали из-за того, что французский знал.
   И без перехода произнес две фразы на французском, с правильным, как показалось Викуле, акцентом, с этой их картавинкой.