«Странное общество», – вспомнил я слова Мактига. Но, по подсказке Кертсона, больше всего меня интересовал сам Бенсон; он стоит за штурвалом своего корабля, как некогда стоял его прадед; думает так же, как его предок. Правитель крошечного мирка на «Сьюзан Энн». Его правосудие… Подумав об этом, я понял, почему Кертсон испытывал такие предчувствия.
   Но долго размышлять мне не пришлось. Корабль мягко раскачивался на волнах, и вскоре я уснул.
   Проснувшись, я увидел Бенсона. Он сидел в кресле, скрестив длинные ноги, курил сигарету и разглядывал меня. Его холодно-серые глаза под густыми бровями были окружены густой сетью морщин. Такие морщины оставляют солнце и солёная вода в уголках глаз старых моряков. В глазах светился юмор, как и в разрезе тонких губ. Я сел и сказал:
   – Простите, если заставил вас ждать. Я думал, вы пошлёте за мной.
   Он ответил:
   – Я люблю наблюдать за человеком, который может оказаться для меня важным, когда он спит. Тогда человек утрачивает бдительность. Раскрывается. И я могу кое-что увидеть.
   Я удивлённо смотрел на него, не понимая, шутит он или нет, и следует ли рассмеяться. Он повторил:
   – Да, я могу кое-что увидеть. То, что не выявить при самом напряжённом перекрёстном допросе. Этой хитрости я научился у своего прадеда, капитана Джеймса Бенсона. Слышали о нём?
   Я ответил, что слышал, что он – знаменитый моряк и плавал на одном из лучших американских клиперов. Его корабль тоже назывался «Сьюзан Энн» и что, как я понимаю, этот корабль – точная его копия. Бенсон был явно доволен.
   – Не совсем точная, – возразил он. – Но когда-нибудь будет точной. Вот эта каюта, например…
   Он с явным неодобрением осмотрелся, потом добавил:
   – Ну, так вот, о спящих, старый капитан Бенсон, когда подозревал кого-то из своего экипажа, пробирался к нему ночью, когда тот спал, и сидел рядом. И узнавал, что хотел, от потерявшего бдительность разума. Однажды ему удалось так предотвратить мятеж, прежде чем тот начался. Так говорится в его личном судовом журнале…
   Бенсон резко сменил тему:
   – Кертсон говорил, что вам уже за тридцать, и что вы прекрасный специалист. Почему не ведёте свой собственный корабль?
   Я вкратце объяснил причины своего пребывания в больнице. Он кивнул.
   – Но человек может слишком надолго застрять в помощниках, мистер, – пусть даже в первых помощниках. Лучше начать вести свой собственный корабль в молодости, даже с риском потопить его. Почему вы захотели плыть со мной?
   Я слегка раздражённо ответил:
   – Потому что Кертсон считает, что вам на борту нужен хороший врач. И потому, что считает, что мне необходим отдых.
   Он рассмеялся.
   – Откровенный ответ, и мне это нравится. Итак, вы пришли ради меня и ради отдыха. Ну что ж, может, получится, а может, и нет. Море – женщина, и поэтому оно непредсказуемо. На море случается такое, что немыслимо на берегу.
   Много раз в течение следующих недель я вспоминал эти слова.
   Бенсон снова резко сменил тему:
   – Мактиг сказал мне, что вам понравилась «Сьюзан Энн».
   Я постарался высказать то, что почувствовал, впервые увидев клипер. Я говорил искренне; Бенсон это понимал, но слушал без всякого выражения, внимательно глядя на меня.
   – А увидев вас за рулём, – закончил я, – я подумал: старая «Сьюзан Энн» пришла из прошлого не одна… она прихватила с собой своего капитана.
   – Вот, значит, что вы подумали. – Он встал со стула. – Вот как… Ну что ж, во всяком случае, вы ближе всех подошли к тому, как я вижу «Сьюзан Энн». Оказывается, я в долгу у Кертсона.
   Он задумчиво потёр подбородок, потом поманил меня:
   – Идёмте в мою каюту.
   Я прошёл за ним к двери. Как когда-то, капитанская каюта располагалась на корме. Бенсон придержал дверь, пропуская меня, и я почувствовал, что оказался в самом сердце старого клипера.
   Каюта занимала почти всю ширину корпуса, два прямоугольных иллюминатора выходили на корму, по одному круглому – на правый и левый борта. По обе стороны от двери – окна. Стены из тика, тёмные и тускло блестящие, как будто отполированные временем; через потолок проходили грубо вырубленные балки. Над большим черным столом висела старая масляная лампа, отбрасывая бесформенные серые тени. Я решил, что горит китовый жир, как некогда на первой «Сьюзан Энн». А может, это та самая лампа. В нишах на стенах стояли другие лампы – меньшего размера, с сеткой от ветра. В углу – старинный столик с часами на нём. У стены – большой шкаф. Много роскошных ковров – из Китая и Индии. Но всё это я заметил позже, а сейчас моё внимание привлёк портрет, висевший на противоположной от входа стене.
   Сперва я решил, что это портрет самого Бенсона. Но потом, подойдя ближе, понял, что это не так: картина была явно старая, а человек на ней одет в наряд, какой носили капитаны лет сто назад. Но каждая черта его лица – лысая голова, холодные серые глаза, длинный тонкий нос с широкими ноздрями, от которых глубокие морщины тянутся к углам тонкогубого рта – все в нём напоминало человека, стоявшего передо мной. Бенсон станет таким, может, лет через двадцать. И я понял, что любовь Бенсона к своему кораблю – не каприз, а нечто гораздо более глубокое. В третьем поколении хромосомы, эта микроскопическая связка молекул, в которой записана вся наследственность, повторились: они точно воспроизвели физические характеристики прадеда. Повторились ли и умственные его характеристики, нервная сеть мозга, которую одни называют личностью, а другие – душой? Вероятно. А до некоторой степени и несомненно. В какой-то мере человек, стоявший передо мной, и был старым капитаном. Моё первое впечатление оказалось верным. Новая плоть и кость, как для яхты – новые балки и корпус, но душа и личность те же. Но самый интересный вопрос – насколько те же?
   Бенсон будто прочёл мои мысли и заговорил, уверенный, что я знаю, кто изображён на портрете:
   – Часто, стоя у руля, я чувствую его в себе… он смотрит моими глазами, слушает моими ушами, руки его в моих, словно в перчатках… да, мы с ним здесь, в этой каюте…
   Он смолк, и в его бледных глазах появилось подозрительное выражение.
   – Кертсон что-нибудь говорил вам об этом? – вдруг спросил он.
   – Нет, – ответил я.
   Но я понял, что имел в виду Кертсон, когда предупреждал, что есть особые причины, из-за которых страсть Бенсона к господству может превысить на море разумные пределы.
   Бенсон некоторое время смотрел на меня, потом, словно удовлетворённый, кивнул:
   – Садитесь.
   Он сидел молча, глядя на меня, потом вдруг разразился монологом о своём экипаже. Насколько возможно, он подбирал его из потомков тех людей, что когда-то плавали на первой «Сьюзан Энн». Большинство из них были из Новой Англии, из штата Мэн, из Глочестера, из Бедфорда. Рыбаки, умеющие обращаться с парусом, знающие все течения, и ветра ньюфаундлендского берега в любое время года. Четырнадцать человек, все опытные моряки, просоленные, продутые ветрами и продублённые морем.
   Капитан Джонсон из Глочестера – прямой потомок первого помощника со старой «Сьюзан Энн». Бенсон отыскал его в Новом Брунсвике, куда тот переехал. Отличный капитан, моряк Божьей милостью!
   Верен старым традициям, которые изжили эти паровые щёголи. Два помощника, крепкие парни; два квартирмейстера, тоже крепкие ребята. Бенсон платит им хорошо, чертовски хорошо, но они того заслуживают.
   Главный инженер Маккензи – шотландец. Маккензи ему нравится, но чёрт бы побрал его дизели – им здесь не место. Он ими никогда не пользуется, кроме крайней необходимости, и старается о них забыть. Но в конце концов пришлось пойти на некоторые уступки делу – из-за него нужно быть в определённом месте в назначенное время. Когда его дочь выйдет замуж, – а он считал, что это произойдёт скоро, – он намерен полностью отойти от дел. Тогда он выбросит моторы, переоборудует роскошные каюты и направит «Сьюзан Энн» на Восток, по следам старого капитана Бенсона.
   Экипаж знает о его намерениях и полностью его поддерживает, даже оба кока: баск по имени Фелипе и негр из Филадельфии, помощник Фелипе, почти такой же опытный. Его зовут Слим Бэнг, и на клипере старого капитана Бенсона был кок с таким же именем. Старому капитану нравилась его стряпня, а он был в этом привередлив. Если приходилось, он мог питаться сухарями, но ему это было не по вкусу…
   Тут пробили шесть склянок; Бенсон резко встал и сказал:
   – Я никогда не разговаривал с Кертсоном так, как с вами. Быть может, я об этом пожалею… но сейчас мне это помогло. Спокойной ночи.
   Он открыл дверь, и я направился в свою каюту.

2. ДЕБОРА ДАЁТ РАЗЪЯСНЕНИЯ

   Было три часа ночи, когда я уснул, но с восходом солнца я уже был на ногах. «Сьюзан Энн» убаюкивала меня, но теперь плеск волн говорил, что я поспал достаточно. Я посмотрел в иллюминатор. По-прежнему дул попутный ветер, взбивая на гребнях волн пенные белые вымпелы. Золотые ленты водорослей прошивали голубое море. Из воды выпрыгивали летучие рыбки, вспыхивали на солнце и ныряли обратно в заполненные расплавленным сапфиром провалы меж волн. Поднялась волна, сверкнув на солнце сияющим изумрудом, прямо из центра её барракуда смотрела вслед ушедшей от неё летучей рыбе. Волна схлынула, и барракуда исчезла. Я торопливо принял душ, оделся и вышел на палубу.
   У борта стоял Мактиг. Рядом с ним – Флора Сватлов, её лёгкую одежду трепал ветер, и она держалась поближе к Мактигу. Когда я подошёл, оба повернулись ко мне, и в глазах Мактига появилось явное облегчение, а в глазах Флоры – раздражение. Дневной свет не уменьшил её красоты. У неё оказалась кремово-оливковая кожа, какая бывает у брюнеток; ни на коже, ни на алых губах – ни следа косметики. Она была так ослепительно прекрасна, что я подумал: может, в душе её и правда есть огонь. Что бы она ни испытывала ко мне, как бы ни сердилась, но поздоровалась она очень вежливо.
   Мактиг сказал:
   – Капитан Джонсон справлялся о вас. Я провожу вас к нему. До завтрака, Флора.
   Мы направились на корму.
   – Разговаривали с Большим Джимом? – поинтересовался Мактиг.
   – Не очень долго. По-моему, я прошёл испытание.
   У руля стоял коренастый моряк, рядом – капитан Джонсон, рослый и худой, как и сам Бенсон, с обветренным лицом, маленькими проницательными серыми глазами и копной волос песочного цвета. Когда Мактиг нас знакомил, он протянул мне узловатую руку.
   – Надо выполнить некоторые формальности, – сказал капитан. – Сейчас спустимся ко мне в каюту и займёмся этим. После завтрака вы, наверное, захотите провести обычный осмотр экипажа.
   Он дал краткие указания рулевому. Спускаясь по трапу, я заметил невдалеке всплеск юбки Флоры Сватлов. Мактиг, очевидно, тоже, потому что спросил, не возражаем ли мы, если он пойдёт с нами. Пока я отвечал на вопросы и подписывал бумаги, он сидел в каюте, задерживая нас под тем или иным предлогом, пока не прозвучал колокол.
   – Завтрак, – объявил Мактиг. – Идёмте. Хозяин любит пунктуальность.
   Однако, когда мы вышли из каюты капитана, Мактиг не слишком торопился, и потому, войдя в столовую, мы уже всех застали за столом. Во главе стола сидел Бенсон, справа от него Пен и слева – леди Фитц-Ментон. Рядом с ней – Бурилов, доктор Сватлов сидел возле Пен, а дальше – Флора. Рядом с ней развалился Чедвик. Увидев нас, он вскочил и жестом пригласил Мактига занять освободившееся место. В его взгляде сквозила насмешка.
   Мактиг вспыхнул и сказал:
   – Сидите, Чед. Я сегодня позабочусь о докторе.
   Флора бросила на него укоризненный взгляд. Я видел, как Бенсон взглянул на освободившееся место, потом на Чедвика, на Мактига, на мгновение задержался на Флоре, потом – на Пен.
   Чедвик сокрушённо поник:
   – О, простите. Я только подумал…
   И не сказав, о чём он подумал, сел на место. Но Мактиг ещё сильнее побагровел, а Бенсон снова обвёл взглядом всех четверых.
   На птичьем лице леди Фитц появилось восхищённое выражение. Она мечтательно сказала:
   – В такое утро Бог любит свой мир разве вы этого не чувствуете, мистер Мактиг?
   – Нет – хмуро ответил тот.
   Леди Фитц вздрогнула, потом укоризненно погрозила пальцем.
   – Тогда в вас нет гармонии. Вы настроены на неверные мысли, мистер Мактиг. Вы должны повторять: «Бог любит свой мир. Бог любит все что есть в его мире. Я часть Божьего мира. Значит, Бог меня любит». Вы должны повторять это снова и снова, пока не достигнете гармонии.
   Я удивлённо посмотрел на неё, – но она, очевидно, говорила искренне. Пен хихикнула и сказала:
   – Начинайте, Майк. А мы все вас поддержим.
   Преподобный Сватлов, казалось, слегка обиделся. В глазах Бенсона блеснули огоньки. Мактиг совсем залился краской и выразительно заявил:
   – Вздор!
   Пен снова хихикнула и воскликнула:
   – О, Майк, как грубо!
   Леди Фитц поддакнула:
   – Очень грубо. Клянусь, вам сегодня очень плохо, мистер Мактиг.
   И завтрак пошёл как ни в чём не бывало. Тянулся он долго. Я все больше и больше удивлялся, чувствуя себя посторонним наблюдателем среди какой-то незнакомой мне фауны. Во время работы в больнице я, конечно, сталкивался с различными случаями душевных и умственных расстройств, но никогда не видел людей, которые, внешне оставаясь нормальными, проявляли бы столько странностей в речи и поведении.
   Казалось, у них нет никаких сдерживающих начал. Они с абсолютной откровенностью говорили всё, что придёт в голову; впрочем, за исключением доктора Сватлова, да и тот все воспринимал с благожелательной терпимостью. В разговоре поднимались темы, которые обычно обсуждают только в очень интимном или научном кругу. Никто, даже Бенсон, казалось, не обращал никакого внимания на то, что чувствуют остальные. Время от времени кто-нибудь начинал сердиться, но на собеседников это никак не действовало: они продолжали оскорблять, обсуждать или анализировать друг друга, словно говорили о лабораторных кроликах. В течение последующих дней я постепенно привык к этому, но в первое утро бывали минуты, когда я чувствовал себя совершенно сбитым с толку.
   Бурилов хмурился и не принимал участия в общем разговоре. Время от времени леди Фитц что-то шептала ему, но он только качал головой и что-то бормотал. К концу завтрака она взяла его за руку, похлопала по ней, после чего на своём образцовом английском сказала:
   – Алексей, скажи нам, что тебя тревожит? Твоя аура потемнела. Твои поля негармоничны. Они зловещи, Алексей. В одиночку я с ними не справлюсь. Расскажи нам, дорогой друг, что тебя беспокоит. Освободи свой мозг, раскрой его перед нами. Все сконцентрируются и заполнят его добрыми мыслями. Ну же, мой друг!
   Она посмотрела на нас, разведя руки. Я оглядел остальных, ожидая увидеть удивлённые или насмешливые лица, но никто не посчитал слова леди Фитц странными. Пен пропела:
   – Великолепно! Конечно, мы все сконцентрируемся. Раскройте свой мозг, мистер Бурилов!
   Мактиг сказал:
   – Мне всё равно, опустошит он свой мозг или нет. Но я не хочу ничего туда вносить.
   Никто не обратил внимания на это неприятное заявление. Бурилов драматично встал.
   – У меня была ужасная ночь. Я промучился до утра.
   Он поднёс руки к голове и развёл их, закрыв глаза. Мактиг негромко захлопал в ладоши и воскликнул:
   – Прекрасно, Бурилов! Второе действие «Аиды». Радамес впадает в отчаяние. Прекрасно!
   Бурилов махнул рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое, положил руки на стол и прошептал:
   – Я получил предупреждение. Оно и омрачило мне душу.
   Леди Фитц побледнела.
   – 3… змеи? – шёпотом спросила она. Бурилов медленно, торжественно кивнул:
   – Змеи. Вы этого не знаете, друзья, поэтому я расскажу. Когда кому-нибудь из Буриловых угрожает опасность, – и так продолжается уже семьсот лет, – к нему во сне являются три змеи. Они сплетаются и становятся одной, и эта змея говорит… – Голос Бурилова понизился до какого-то почти сверхъестественного шипения. – Прошлой ночью они пришли ко мне…
   Леди Фитц смотрела на него, как птица на змею. Флора Сватлов прошептала:
   – Какой ужас!
   – Вздор! – уронила Пен.
   Мактиг бросил:
   – Ставлю десять долларов, что знаю, что сказала вам ваша змея, Бурилов.
   Бурилов сердито посмотрел на него.
   – Что… вы можете сказать?
   – Конечно. – Мактиг был оживлён и уверен в себе. – Принимаете пари?
   Пен вмешалась:
   – О да, примите, мистер Бурилов! Докажите, что он блефует. Но помните: Майк иногда может предсказывать. Второе зрение и всё прочее.
   Бурилов беспомощно осмотрелся, как актёр, который видит, что его роль испорчена, вымученно улыбнулся и прорычал:
   – Говорите.
   – Ну, ладно, – сказал Мактиг. – Она сказала: «Алек, сократи порции водки с трёх до одной». Спокойней! – обратился он к остальным за столом. В основе – Фрейд. Змеи – выпивка. Три змеи – три порции. Змея превращается в одну – подсознательное предупреждение сократить три порции до одной. Почему водка? Бурилов её больше всего любит.
   Он встал, театрально поклонился, подражая русскому, и сказал:
   – Благодарю за внимание. Аплодисментов не надо.
   Бурилов с яростью смотрел на него. Леди Фитц вспыхнула:
   – Ну, скажу я вам!..
   В это короткое выражение она вложила те чувства, какие испытывает королева, обнаружив в своём супе таракана. Она усадила Бурилова рядом с собой. Бенсон спокойно, словно Бурилова здесь нет, спросил:
   – Зачем это вы, Майк, говорите так, что у всех волосы встают дыбом? У Бурилова есть свои недостатки, но он безобиден, и мне нравится его голос. А теперь вы сбили леди Фитц с её мыслей. Есть ли в этом смысл?
   Мактиг оживлённо ответил:
   – Совесть, сэр. Служба обществу. Человек, который выводит людей из себя, оказывает им большую услугу. Гораздо лучше быть бобом, прыгающим в расплавленном жиру, чем послушным куском масла, который покорно тает на сковороде.
   Пен с искренним восхищением воскликнула:
   – Майк, вы можете повторить это?
   Мактиг повторил.
   Чедвик сухо заметил:
   – Такая «служба обществу» может подарить вам нож в спину.
   – Уж вы-то должны это знать, Чед, – так же сухо ответил тот.
   Чедвик рассмеялся, но Мактиг добился своего, ибо на этот раз покраснел всё же Чедвик.
   Вскоре завтрак окончился. Остальную часть утра я осматривал экипаж и приводил в порядок свой кабинет. Когда я поднялся на палубу, Бенсон был за штурвалом, рядом с ним стоял доктор Сватлов и что-то читал. Остальные находились на передней палубе – женщины в купальниках и мужчины в шортах, все болтали и смеялись, очевидно, забыв вражду. Время от времени Бурилов начинал петь приятным баритоном.
   Ленч все могли получить, где хотели. Бенсон требовал, чтобы все присутствовали только на завтраке и ужине. По приглашению капитана Джонсона я перекусил с ним и там же познакомился с инженером Маккензи, первым помощником Хендерсоном и Смитсоном – вторым помощником. Первый помощник оказался типичным рыбацким капитаном из Новой Англии, второй – приземистым и мускулистым выходцем из Новой Шотландии, с жёстким лицом и холодными глазами; выглядел он так, будто кипел в котле неприятностей на всех семи морях. Он был молчалив и имел привычку смотреть в сторону, будто знал что-то особое. С первого взгляда Смитсон мне не понравился, и мне суждено было впоследствии ещё больше его невзлюбить. Радиста звали Брукс, это был красивый, старательный и впечатлительный парень двадцати четырёх лет. Бедняга Брукс…
   Днём я встретился с Деборой. Помня советы Мактига и Пенелопы внимательней заняться ею, я уделил ей больше времени. Её шотландское лицо с круглыми, слегка навыкате, невинными карими глазами было ещё менее выразительным, чем показалось мне с первого взгляда. У неё был широкий рот со сжатыми губами, маленький круглый нос пуговкой. Выглядела она так, словно ничто на свете не может её испугать или даже удивить, как будто она когда-то обнаружила, что на всякий вопрос есть только один ответ, и она его знает. Может, это и иллюзия, но Дебора всеми силами держалась за свою иллюзию. Наиболее примечательно было исходящее от неё ощущение абсолютной, несокрушимой благопристойности. Оно было более материально, чем ткань её платья. Представить, что Дебора допустит какое-то моральное прегрешение, было невозможно – легче вообразить, что благовоспитанная курица высиживает крокодила. Я ощутил лёгкое сочувствие к леди Фитц.
   Похоже, что Дебора всегда «слегка недомогала» на борту. Когда она описала симптомы, мне стало ясно, что её привёл ко мне не недуг, а любопытство. Она засыпала меня множеством вопросов, чётко сформулированных, которые далеко выходили за пределы обязанностей судового врача. Среди них – и вопрос о моих «религиозных убеждениях». У неё был шотландский акцент, но проявлялся он только когда она волновалась, и я не буду обращать на него внимания, цитируя её слова. Уходя с простыми лекарствами, которые я ей прописал, она заметила, что на борту собралось «общество безбожников» и что я хорошо сделаю, если припомню заповеди, которым обучили меня родители, добавив, что нам ещё найдётся о чём поговорить, потому что врач и священник во многом схожи, при всём её уважении к священнику. Я ответил, что если она имеет в виду тайну исповеди, то она совершенно права. Сказав, что она именно это имела в виду, Дебора наконец ушла.
   В следующие четыре дня каждый час на борту «Сьюзан Энн» в точности походил на все предыдущие. Сражения за столом и перемирие на залитой солнцем палубе. Я с интересом заметил, что Флора преследует Мактига все настойчивей и коварней, либо по совету Чедвика, либо просто чтобы вывести Мактига из себя, либо по какой-то другой причине. Я был уверен, что и Пен тоже это заметила, но, как и меня, это её только забавляло. Также ясно было, что Бурилов не отказался от ухаживания за сестрой пастора. И столь же очевидно, что Бенсон следит за этим с каким-то полуциничным интересом.
   Но к жизни на борту корабля быстро привыкаешь, и вскоре я обнаружил, что уже не обращаю внимания на то, что в первое утро меня так удивило. Большую часть времени я проводил в своей крохотной лаборатории.
   На пятый день у меня произошёл любопытный разговор с Деборой. Она пришла ко мне в кабинет с вязанием и, безо всякого «с вашего позволения», уселась. Я лениво читал, делать мне было нечего, и потому я приветствовал её появление.
   – Её милость, – объяснила Дебора, – отдыхает. Меня на время отпустили. Её милость сказала, что ей будут сниться дурные сны, если я сижу рядом. Вот её точные слова, доктор Фенимор: «Я уверена, что это будут на редкость чопорные сны. Этого я не вынесу. Уйдите от меня как можно дальше, только за борт не свалитесь. Не затем, что мне будет жаль столь респектабельную особу – просто мне будет неудобно, если вы утонете!»
   Впервые я увидел нечто человеческое на лице Деборы – дрожь негодования; спицы в её руках слегка дрожали.
   – Особа! – сказала Дебора. – Респектабельная особа! И я могу отправляться за борт, если это не повредит её милости! Каково!
   Она пропустила петлю, исправила её и сказала:
   – Я решила хоть немного побыть в обществе богобоязненного человека.
   Слегка ошеломлённый этой незаслуженной данью моей набожности, я смог только поклониться и сказать, что рад её видеть. В дальнейшем выяснилось, что у Деборы есть необходимость оправдаться.
   – Вы, несомненно, спрашивали себя, доктор Фенимор, – сказала она, снова успокоившись, – почему это я, богобоязненная шотландка, остаюсь с такой мирской женщиной, как её милость? Я объясню. Как кальвинистка, я верю в предначертание. Я верю, что Бог уже отделил агнцев от козлищ и что сделал он это с самого начала. И неважно, что сделают его избранные: назначение их – небеса. Неважно, добрые или злые поступки совершат те, кого он проклял: их назначение – ад. Я хорошо знаю, что я избранная. И я благонравна, поскольку хочу такой быть. Но если бы я не была такой, это не имело бы никакого значения. Я могла бы стать, – добавила Дебора поразительное признание, – вавилонской блудницей, но моё место по-прежнему было бы на небесах. Мне тяжело это признать, но её милость – изначально проклята. Сколь бы распутной и злой она ни была, она не станет более проклятой, чем уже есть. И её распутство и злоба не могут запятнать меня. К тому же, – добавила Дебора, – она мне очень хорошо платит. Мне кажется, я полностью ответила на вопрос, который вы себе задавали.
   Я подтвердил, что полностью.
   – Поняв, почему я терплю её милость, вы, несомненно, спросите почему я терплю мистера Бурилова, учитывая отношения, которые несомненно, их связывают.
   – Я ничего подобного не спрашиваю, – ответил я, испытывая неловкость. – К тому же это не моё дело.
   – Я вам отвечу, – невозмутимо продолжала Дебора, делая очередную сложную петлю в своём вязании. – Потому что он – часть её распутного зла. Сам по себе он ничто, понимаете? И даже если бы был чем-то, он тоже изначально осуждён. Поэтому мне всё равно, кто делает распутное зло её милости полным. И моей избранности это не уменьшает. Я ясно выражаюсь?
   – Предельно ясно, – ответил я.
   – Были и похуже мистера Бурилова, – продолжала Дебора. – Гораздо хуже, если допустимо сравнивать орудия распутного зла. Я вам расскажу, как они встретились. Её милость была в то время в Штатах, где у неё красивый дом у моря. С мистером Буриловым она уже однажды встречалась в Париже. Он из старинного русского рода. И он беден. Но у него есть друзья, которые дали ему денег, чтобы он поехал в Штаты. Он должен был заплатить им, если его поездка окажется удачной. Он приехал и возобновил своё знакомство с её милостью. Сначала она им не заинтересовалась, хотя он забавлял её своим пением и выходками; но она позволила ему жить в своём доме. Особых успехов у него не было.