- Ну, я вам скажу, популярность у Пряслина в столице была! У Иосифа да у Татьяны друзья все художники, скульптора... Ну, которые статуи делают. И вот все: я хочу нарисовать, я хочу человека труда, рабочего да колхозника, чтобы по самому высокому разряду... А одна лахудра, - Михаил захохотал во всю свою зубастую пасть, - на ногу мою обзарилась. Ей-богу! Вот надоть ей моя нога, да и все. Ступня, лапа по-нашему, какой-то там подъем-взъем. Дескать, всю жизнь такую ногу ищу, не могу найти. Понимаете? "Да сходи ты к ей, - говорит Татьяна, - она ведь теперь спать не будет из-за твоей ноги. Все они чокнутые..." Ладно, поехали в один распрекрасный день. Хрен с вами, все равно делать нечего. Татьяна повезла в своей машинке. Заходим - тоже мастерская называется: статуев этих - навалом. Головы, груди бабьи, шкилет... Это у их первое дело - шкилет, ну как болванка вроде, чтобы сверку делать, когда кого лепишь. Ладно. Попили кофею, коньячку выпили - вкусно, шкилет тебе из угла своими зубками белыми улыбается... Татьяна на уход, а мы за дело. Я туфлю это сымаю, ногу достаю, раз она без ей жить не может, штанину до колена закатываю, а она: нет, нет, пожалуйста, чистую натуру. Как чистую? Да я разве грязный? Кажинный день три раза купаюсь на даче у Татьяны, под душем брызгаюсь - куда еще чище? А оказывается, чистая натура это сымай штаны да рубаху...
   Михаил вовремя остановился, потому что разве с его двойнятами про такие вещи говорить? Хрен знет что за народ! За тридцать давно перевалило, а чуть начни немного про эту самую "чистую натуру" - и глаза на сторону...
   3
   В баню заходить не стали. Баню без веника разве оценишь? И в дровяник не заглядывали - тут техника недалеко шагнула: все тот же колун с расшлепанным обухом да чурбан сосновый, сук на суку. Прошли прямо к въездным воротам. Михаил уж сколько раз сегодня проходил мимо этих ворот, а вот подошел к ним сейчас, и опять душа на небе.
   Чудо-ворота! Широкие, на два створа - на любой машине въезжай, столбы на века - из лиственницы, и цвет красный. Как Первомай, как Октябрьская революция. И вот все, кто ни едет, кто ни идет - чужие, свои, пекашинцы, все пялят глаза. Останавливаются. Потому что нет таких ворот ни у кого по всей Пинеге.
   И Раиса, которая букой смотрела, когда он их ставил ("На что время тратишь?"), теперь прикусила язык.
   - А в музыку-то мою поиграли? - Михаил с силой брякнул кованым кольцом у калитки сбоку и на какое-то мгновенье блаженно закрыл глаза: такой гремучий, такой чистый звон раскатился вокруг. - Это чтобы без доклада не входить. В городе в звонок звонят, а мы - хуже?
   В это время еще одно кольцо забренькало - у соседей. Калина Иванович из дому вышел - с котомкой, с черным, продымленным чайником, а следом за ним сама.
   - Знаете, нет, кто это? - быстрым шепотом спросил Михаил у братьев. Не знаете? Да это же Калина Иванович! Дунаев!
   - Дунаев? Тот самый Дунаев?
   - Да, да, тот самый!
   - Это о котором статья-то нынешней зимой в "Правде Севера" была? - Петр все еще не мог поверить, чтобы такая знаменитость у брата под самым под боком жила.
   - Статья!.. Одна, что ли, о нем статья была? Шутите: комиссар гражданской войны! Самого Ленина видал...
   Котомка была явно не по старику - его качнуло, обнесло, и Михаил задорно крикнул Евдокии, обхватившей мужа:
   - Держи, держи крепче! Чего ворон считаешь?
   - Замолчи, к лешакам! Без тебя тошно.
   - Видали, видали, какой голосок! Зря, думаете, Дунька-угар прозвали.
   Михаил потащил братьев на соседнее подворье. Прямо через воротца в старой изгороди. С Евдокией - просто. Что ни ляпнул, что ни брякнул, и ладно. Все прошла, все вызнала, где ни бывала, кого и чего ни видала ничего не пристало, ничего не прилипло. Как была баба деревенская, такой и осталась. Даже одежду и ту на деревенский пошиб носила: сарафан, какой сейчас и на самой старорежимной старушонке не всегда увидишь, пояс узорчатый, домашнего плетенья, безрукава... Зато уж с Калиной Ивановичем будь начеку. Вроде бы старичонко, сушина наскрозь просушенная, вроде бы ветошь, как все в его возрасте, да вдруг так сказанет, такую породу выкажет - сразу по стойке "смирно" уши поставишь. И сейчас, когда Михаил все стариковские ранги братьям назвал, ему особенно хотелось показать, что он на равных с Калиной Ивановичем.
   - Куда это навострил лыжи? - с ходу закричал он старику. - Не на Марьюшу?
   - Да, имею такое намеренье.
   - Погодь до завтра. Праздник сегодня. Посидели бы вечерком, у меня братья приехали.
   Тут Калина Иванович полез за очками - худо видел, а охоч был до свежих людей.
   Очки у Калины Ивановича были дешевенькие, железные, с ниточной окруткой над переносьем, но когда он их надел, сразу другой вид стал. Важность какая-то вроде появилась.
   - Очень приятно, очень приятно, молодые люди. - И за руку с обоими.
   - А раз приятно, дак оставайся до утра, - опять начал урезонивать старика Михаил. - Завтра вместе поедем.
   Калина Иванович не очень решительно поглядел на жену.
   У той фарами заполыхали синие глазища.
   - Не поглядывай, не поглядывай! Какие нам праздники? Мы из Москвы чемоданами добро не возим.
   - Во, во дает! - рассмеялся Михаил и подмигнул братьям.
   - Не скаль, не скаль зубы-то! Вишь ведь разъехался! - Евдокия кивнула на усадьбу Михаила. - Не боишься, как раскулачат?
   - Не раскулачат, - ловко, без всякой натуги отшутился Михаил. - Сейчас не старые времена - бедность не в почете. На изобилие курс взят. Я в Москве был - знаешь, как там живут? У нашей Татьяны, к примеру, в хозяйстве сто сорок голов лошадиное стадо.
   - Плети! С коих это пор в городах лошадей стали разводить?
   - Чего плети-то! Две машины - одна у свекра, другая у ей с мужем. Каждая по семьдесят кобыл. Считай, сколько будет.
   Больше Евдокия не слушала. Стащила с мужа котомку, взяла у него из рук чайник, косу, обернутую в мешковину, и на дорогу - саженными шагами работящей крестьянки.
   Калина Иванович еще хорохорился: дескать, надеюсь, молодые люди, увидимся, потолкуем, - а старыми-то руками уже шарил по стене возле крыльца - своего помощника искал.
   Михаил подал старику легкий осиновый батожок - тот на сей раз стоял за кадкой с водой - и, провожая его задумчивым взглядом, сказал:
   - Вот такая-то, ребята, жистянка. Сегодня мы верхом на ей, а завтра она на нас. Н-да...
   4
   Лыско развалился посреди заулка, или двора, как теперь больше говорят: ничего не вижу, ничего не слышу. Хоть все понесите из дому. И клочья линялой шерсти по всему заулку. Вот пошла собака! И надо бы, надо проучить подлюгу, двинуть разок как следует - не забывайся, да Михаил и так чувствовал себя виноватым перед псом: давеча в сарае налетел - расплачивайся пес за то, что хозяин с бабой совладать не может.
   - Ну что будем делать-то? Снова за стол але экскурсию продолжим?
   На Григория он не взглянул - давно понял, в чьих руках завод, но и Петр - где его предложенья?
   - А не принять ли нам, ребята, душ изнутри, а? Шагайте в мастерскую, я моменталом.
   Михаил сбегал на погреб, принес две холодненькие, запотелые бутылки московского пивка - специально для Калины Ивановича берег, - разлил по стаканам. Его дрожь сладкая пробрала, едва обмочил пересохшие губы в холодной резвой пене, а как Петр и Григорий? А Петр и Григорий, ему показалось, и не заметили, что пиво московское пьют.
   - У меня это заведенье хитрое, ребята. - Он обвел хмельным глазом мастерскую. - Когда работаю, когда процедуры принимаю. Неясно выражаюсь? Чуваки! Население-то у меня какое? Женское. Ну и насчет там всякого матерхата не больно разойдешься. А здесь стены крепкие, кати - выдержат.
   Михаил от души рассмеялся - ловко закрутил - и вдруг полез за койку, вытащил оттуда полено, плашку березовую.
   - Ну-ко скажите - в институтах учились, - с чем это едят-кушают? Почему хозяин его берегет? Эх вы, инженера! Спальное полено. И это непонятно? А домто я как строил - вы подумали? Людей брал только на окладное да на верхние венцы, а тут все сам. Капиталов-то, сами знаете, у меня - не у Ротшильда. Да еще колхозная работа целый день. И вот по утрам топориком махал, до работы. А чтобы не проспать, полешко под голову. Так новый-то дом мы строили... Так...
   Петр и Григорий на этот раз сделали одолжение - раздвинули губы. Но только губы. А где глаза? Видят они его своими глазами?
   Не хотелось бы, вот так не хотелось бы вправлять мозги гостям, тем более в первый день, а с другой стороны, что это такое? Побасенки он им рассказывает?
   - Между протчим, - начал чеканить Михаил и вдруг с остервенением сплюнул: двадцать лет нет Егорши в Пекашине, а ему все еще отрыгивается это его дурацкое словцо, да и многие другие, замечал он, выговаривают его, как Егорша.
   В заулке лениво рявкнул пес - не иначе как Раиса пинком угостила. Точно: послышался плеск воды, ведро грязное опрокинула в помойку.
   - Ладно, идите. Все равно с вами каши не сваришь, раз у вас в башке дорогая сестрица засела. Да у меня к восьми как из пушки. Понятно?
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   1
   О приезде братьев Лиза узнала еще вечор от Анки. Та прибежала к тетке никакие запреты ей родительские не указ, - как только пришла телеграмма.
   А сегодня Анка еще два раза прибегала и все, все рассказала: и как отец встретил братьев, и чем угощал, и какие разговоры вел за столом. И все-таки вот как у нее были натянуты нервы - выстрелом прогремела железная щеколда в старых воротцах на задворках.
   Какое-то время не дыша она глядела в конец заулка на голубой проем между стареньким овечьим хлевом и избой, где вот-вот должны появиться братья, и не выдержала - перемахнула за изгородь (луковую грядку под окошками полола) и так вот босая, растрепанная, с перепачканными землей руками, вся насквозь пропахшая травой, солнцем, так вот и повисла у них на шее. Отрезвление наступило, когда перешагнули за порог избы: в два голоса ревела ходуном ходившая зыбка, завешенная старыми цветастыми платьишками.
   - Да, вот так, братья дорогие, - сказала Лиза, - не хватило духу написать, а теперь судите сами. Все на виду.
   Григорий, заплакал как маленький ребенок. Навзрыд. А Петр? А Петр что скажет? Он какой приговор вынесет?
   Петр сказал:
   - Мы не судьи тебе, сестра, а братья.
   И тут Лиза уже сама зарыдала, как малый ребенок. Господи, сколько было передумано-перегадано, Как она с братьями встретится, как в глаза им посмотрит, какие слова скажет, и вот - "мы не судьи тебе, сестра, а братья"...
   Вмиг воспрянула духом, вмиг все закипело в руках: ревунов своих утихомирила, самовар наставила, стол накрыла... А потом увидела - Петр и Григорий перед Васиной карточкой стоят, и опять все померкло в глазах.
   - Нету, нету у меня Васеньки... А я вишь вот что натворила-наделала. Вот Михаил-от и отвернулся от меня. Он ведь Васю-то пуще дочерей своих, пуще всего на свете жалел да любил. Все, бывало, как выпьет: "Вот моя смена на земле!" А как беда-то эта случилась, трое суток не смыкал глаз, трое суток рыскал по реке да искал Васино тело...
   Петр и Григорий давно уже все знали про смерть племянника, не было письма, в котором Лиза не вспомнила бы сына, но разве есть предел материнскому горю? И, давясь слезами, вместе с братьями глядя на дорогую карточку под стеклом, в черной рамочке, она стала рассказывать:
   - У меня тогда как чуяло сердце. С самого утра места прибрать не могу. Коров на скотном дою - ну колотит всю, зуб на зуб не попадат. Где, думаю, у меня парень-то? Который день рекрутит - хоть бы ладно все. Прибежала домой, а парень с ребятами да с девками за реку собирается. В Водяны. Там тоже молодежь в армию провожают. Руками обхватила: не езди, бога ради, не езди! Река не встала, лед несет... А он эдак меня одной рукой отпихивает - что ты, мати, солдата не пущу, да еще вот эдак себя в грудь: "Советским танкистам никакие преграды не страшны". Гордился, что в танкисты взяли. Одного со всего Пекашина... Любка, Любка Фили-петуха во всем виновата. Она вздумала на реке шалить, задом вертеть... Все выплыли, все спаслись. И Вася было выплыл, да услыхал - Любка кричит: "Помогите!" - на яму вместе с лодкой понесло, ну и опять в ледяную воду... Кинулся за своей смертью...
   - Что теперь растравлять себя, сестра! Чем поможешь?
   - Не буду, не буду, Петя! - Лиза скорехонько вытерла глаза, заулыбалась сквозь слезы. - Я все про себя да про себя. Вы-то как живете? На вас-то дайте досыта насмотреться. Ну, Петя, Петя, совсем мужик стал. А я, бывало, все боялась: о, хоть бы у нас двойнята-то выросли! А ты, Григорий, я не знаю, - от тебя все войной пахнет. Сейчас кабыть у нас не по карточкам хлеб - можно бы и досыта исть, думаю...
   Сели за стол, за радостно клокочущий, распевшийся на всю избу самовар Лиза терпеть не могла электрических чайников, которые теперь были в моде: мертвый чай.
   - Ну, братья дорогие, - Лиза высоко подняла сполна налитую рюмку, спасибо, что не погнушались худой сестры... Не дивитесь, не дивитесь - за стопку взялась. С радости! А вообще-то... Страсть отчаянный народ пошел. И я, ребята, отчаянной стала. Не отталкиваю рюмку, нет. Ладно, - вдруг разудало, бесшабашно махнула рукой, - хоть Раисье теперь будет что говорить. Топчет меня, поносит на каждом шагу. Я и сука, я и тварь бездушная, я и сына своего не любила... А я, когда Вася нарушился, замертво лежала, в петлю едва не залезла - вот истинный бог. А спросите меня, как, какой дорогой на скотный двор ходила, - не скажу. Ничего не помнила, ничего не видела. Ну, я себя не защищаю, не оправдываю. Двадцать лет без мужика жила - худого слова никто не скажет. А тут отбило ум, отшибло память; Вот он, Михаил-то, и "нету у меня сестры"...
   Тут Петр опять попытался остановить ее, но разве могла она молчать?
   - Нет, нет, ребята! Не хочу, чтобы вы от других узнали, всякой небыли наслушались. Сама расскажу. С Михаила Ивановича, с братца родного, все началось, вот как все было-то. Он привел ко мне постояльца на постой: "Сестра, пусти, все тебе повеселее будет". А какое мне веселье, когда я только что сына схоронила? Говорю, не помню, какой дорогой на коровник ходила. И постояльца этого, уйди он от меня через день, через неделю, тоже не запомнила бы. Я уж когда его разглядела-то? Когда он начал разговаривать меня. Человек, вижу, немолодой, из офицеров (какие-то военные тогда у нас стояли), и забота... Я сроду такой заботы о себе не видала. Приду с коровника - дрова наколоты, вода наношена, самовар на столе - с ходу садись за стол. И вот слово за слово, разговор за разговором... Не знаю, не знаю, как ума лишилась. А когда опомнилась - об одном думушка: как помереть, как себя нарушить. Анфиса Петровна поперек встала: "Сама как знаешь, что хошь, говорит, с собой делай, а у ребенка не смей жизнь отнимать". Вот так и обзавелась Надеждой да Михаилом...
   Лиза заставила себя взглянуть на примолкших братьев.
   - Раисья, сказывают, из-за этого Михаила пуще всего рвет и мечет. Думает, это я нарочно, чтобы брата разжалобить, чтобы к нему на шею сесть. А у меня и в думушках ничего такого не было, пластом лежала. Анфиса Петровна и в сельсовете записывала. Пришла: "Не знаю, так, нет сделала: Михаилом парня назвала. Охота, говорит, чтобы еще один Михаил в Пекашине вырос..." Вот ведь как дело-то было. Дак при чем тут я? Не переписывать же мне было идти.
   - Не горюй, сестра! Без детей тоже не жизнь.
   - Да это так, так, Петя, - с живостью ухватилась за слова брата Лиза. Все-таки у меня опять какая-то забота, верно? Только срам, срам, ребята! Коровы-то все придивились, не то что люди. А Павел-то Кузьмич, офицер-то мой, где, спросите? Отпустила я его, ребята, на все четыре стороны отпустила, алиментов даже не потребовала. Что же, у него жена, у него дети, дочь-невеста. Узнал, что я в тягости, насмерть перепугался. "Ну, говорит, теперь я погиб. И дома узнают - жизни не будет, и со службы попрут". Ну, я подумала-подумала: да иди ты с богом. Чего, думаю, всех разорять, всем мучиться, раз сама виновата...
   Все. Распустилась, вздохнула всей грудью, даже голову от облегчения откинула.
   Нет, нет, она не сидела с опущенной головой, она и раньше, до этого, жадными глазами вглядывалась в родных братьев. А как же не вглядываться столько годов не видела! Но только сейчас, только в эту минуту, когда она вся сполна выговорилась, когда сполна очистилась сама, только в эту минуту она увидела братьев такими, какие они есть.
   Увидела и ужаснулась.
   - Ты что, сестра? - спросил Петр.
   - Ничего, ничего. Это я от радости, от радости...
   А уж какая там радость... То есть радость была, и радость великая братья приехали, братья родные у нее в гостях. Но как же она сразу-то не увидела, не распознала беду?
   Все считала, все думала: Григорий у них болен, Григорий разнесчастный человек. Да так оно и было: на всю жизнь, до скончания дней своих инвалид что же еще страшнее? И худущий - страсть. Как льдинка весенняя - вот-вот растает...
   Но Григорий-то болен, а Петр еще больше болен - вот что сейчас вдруг поняла Лиза. Но она не дала ходу своим думам. Увидела - Петр и Григорий водят глазами по избе, по некрашеному полу, по неоклеенным бревенчатым стенам со старыми сучьями и щелями, сказала:
   - Что, ребята, насмотрелись у брата богатства - глаза режет моя голь? Не от бедности, не от бедности это. Нашла бы я денег-то и пол чтобы покрасить, и стены в обои взять, да я, ребята, так рассудила: ничего не менять. От тати карточки не осталось, тогда моды не было сниматься, дак пущай дом заместо карточки будет. Так я рассудила.
   2
   Гости были самые дорогие, самые желанные. За все эти два года, что не заглядывал к ней старший брат, а может и больше (Михаил все-таки под боком живет), у нее не было в доме таких гостей. И она - сама чувствовала - вся сияла, вся лучилась от счастья, от радости, и это счастье, эта ее радость мало-помалу стали передаваться и Петру - о Григории говорить нечего: от того в ночи свет. Сперва разгладились на лбу морщины, приобмякли, распустились губы, потом снял туфли, а потом и верхнюю рубаху долой: дома...
   Но окончательно доконал ее Петр, когда вдруг поднялся с лавки (она и лавки в избе, заведенные Степаном Андреяновичем, сохранила) и направился к зыбке.
   Она вся замерла: что-то сейчас будет?
   А Петр подошел к зыбке, раздвинул старые платьишки, сказал:
   - Ну, долго вы еще, сони, будете скрываться от дядей?
   Григорий завсхлипывал - верно, и он не ожидал такого от брата, - а сама Лиза, чувствуя, что вот-вот расплачется от радости, выбежала в сени... Когда она, виновато горбясь, вернулась в избу, малые двойнята были на полу и их забавлял Григорий ("Коза-коза..."), а Петр сидел у раскрытого окошка и, похоже, смотрел на зеленое подгорье, на старую развесистую лиственницу.
   - Татьяна-то тебе пишет?
   Заговорил сразу, с прежней хмурью на лбу - отвык, видно, за эти годы сердце настежь держать.
   - Какие мне письма от Татьяны. - Лиза заняла свое хозяйкино место сбоку заснувшего самовара. - Хорошо хоть от брата не отвернулась.
   Некоторое время, покачивая головой, она старательно разглаживала на колене платье, а потом вдруг слезы к горлу подступили - опять навзрыд:
   - Кабы вы от меня отвернулись, все бы мне не так обидно было. Не много я вас тешила - бывало, разве чаем когда напою да сухарь суну, а ведь ей-то я поделала добра, послужила... Михаил - десятилетку кончила: как хошь, девка, учить дальше не могу, сама видишь, какие у колхозника доходы. А я: нет, нет! Хоть одного Пряслина да выучим в институте. И уж я, ребята, - с места мне не сойти - все, все, что у меня было, ей отдавала. Деньги велики ли студентам платят, ладно - овцу одну выкормлю, другую выкормлю, луку на лесопункт свезу, продам: учись, девка! Покудова жива, не будешь мереть с голоду. Але платье, одежу взять. Все твое, что в дому есть. В самое раздетое, в самое безлопотинное время как картиночка ходила. Думаю, я никакой молодости не видела, пущай хоть она покрасуется. Але на каникулы-то летом приедет! "Сестра, я у тебя буду жить. Там, у Михаила, и без меня негде повернуться". Живи, живи, девка. Передние избы раскрою, как барыня, как принцесса из одной горницы в другую похаживает... Все позабыто, все не в счет. Вишь, сестра опозорила ей, в Москве ей мои дети жить мешают... Ладно, - махнула рукой Лиза. - Чего это мы кости родной сестре перемываем? То и ладно, то и хорошо, что высоко взлетела. Радоваться надо, а не скулить. - И заговорила уже с восхищением: - Ну бес, ну бес девка! Со счастьем родилась, да ведь надо было это счастье-то выждать. До двадцати восьми годков сидела в девках, ждала, пока цыганкино гаданье исполнится.
   - Какое гаданье?
   - Да разве вы не помните? Цыгане тут раз зиму жили, у Семеновны покойной в дому стояли. Нет, это, наверно, уж после вас, когда вы в город уехали. Ничего люди, хоть и говорят, что вор на воре, а у нас лучинки не тронули. Старуха у них была, Максимиха, старая такая, вся седая, нос крючком. Вот она и нагадала нам с Татьяной. Мне сразу сказала: тебе, говорит, век горевать, век куковать. Так оно и вышло: век не мужья жена, не законная вдова. А у Татьяны ручку-то взяла, аж прослезилась даже. Ей-богу. Вот, говорит, у кого рука-то из золота чистого отлита. Высоко, говорит, взлетишь, высокого лету птица, на самой Москве гнездо совьешь... И вот ведь какая стойка, какая выдержка у человека! До двадцати восьми годов не потеряла головы, не свернула в сторону. А уж женихов-то у ей было! Косяки. Стаи. Сами знаете, в маму красой, не я, страховидина. Девки все глаза проплакали, на корню засохли, а эта не знает, как от них отделаться. Один другого лучше! Иван Спиридонович, комсомолом всем в районе командовал, директор школы Олег Окимович, Вася Черемный, инженер леспромхоза... Да всех и не перечислить. А на этого ейного москвича, когда он в Пекашине объявился, надо правду говорить, я и смотрела-то через раз. Лысый, плешь на голове, как яичушко из утиного гнезда выглядывает, в очках, занимается - не во всяком месте и скажешь: по чердакам да по клетям пыль глотает, старье бывалошное собирает. Да разве сравнишь его с теми? А моя Татьяна, гляжу, сразу вцепилась, сразу в горницы повела, в сарафан старинный вынарядилась, ленту в косу заплела. А через неделю-две - провожать своего Иосифа поехала - письмо с дороги: сестра, кончилась моя девичья жизнь, я взамуж выхожу...
   Лиза перевела дух, посмотрела на братьев и закончила назидательно:
   - Да, вот так надо добывать счастье-то. А что мы? Живем - куда поволокло, потащило, и ладно...
   3
   Им не дали наговориться досыта, обсказать-обкатать все семейные дела. Повалили бабы - одна за другой.
   Сперва соседка Дарья, жена Софрона Мудрого (эта неслышно, как мышь, вошла, вся выгорела, вся высохла от рака), потом Маня-коротышка, потом Александра Баева, Оксинья-жаровня, Фекола - два уха. И удивляться не приходилось: в деревне всегда на свежего человека как на огонек бегут, а у Лизы еще вдобавок с незапамятных времен вдовы солдатские, да старушонки престарелые, да всякая пришлая нероботь вроде Зины-тунеядки, высланной из Ленинграда за "хорошую" жизнь, коротали время. В замешательство всех привела Анфиса Петровна. Анфиса Петровна редко когда заулок своего дома переступает, а зимой в последние годы месяцами в районной больнице лежала: тяжело выходила война. Но подкосила-то ее, сокрушила напрочь даже и не война, а смерть мужа. В пятьдесят четвертом году, вскоре после смерти Сталина, Фокин, тогдашний первый секретарь райкома, добился: с Лукашина скостили шесть лет, подчистую все неправедные грехи сняли. И вот какая судьба у человека! Через все ужасы, через блокаду прошел, пуля немецкая не взяла, все несправедливости, все понапраслины от своих вынес, а от ножа бандитского не уберегся. И когда? Когда уж в руках бумаги об освобождении держал.
   Зашел Иван Дмитриевич напоследок в барак проститься со своими товарищами, с которыми три года за проволокой мыкал. А там, в бараке, шпана, уркачи чего-то не поделили, своего шпаненка учат: волосы заживо огнем бреют. И дьявол бы с ним, с проклятым, пускай бы зажарили, одним гадом на земле меньше бы стало: распоследний паскуда во всем лагере был. Так потом писал Анфисе Петровне товарищ Ивана Дмитриевича. Нет, не смейте над человеком издеваться! Ну и сунул один нож Ивану Дмитриевичу под левую лопатку, намертво уложил...
   Анфиса Петровна, переступив за порог, долго переводила дух - вся задохлась, пока шла, а потом, когда увидела - Петр и Григорий во все глаза на нее смотрят, сказала:
   - Что, ребята, такая ягода стала - не узнать? Лиза, не дожидаясь, что ответят братья, живехонько замахала руками:
   - Не говори, не говори чего не надо! Не узнать... Это они не ждали тебя, врасплох - много ли ты по гостям-то ходишь? Не наш брат...
   Улыбаясь, всем лицом своим, всем видом своим выказывая радость - она и в самом деле радехонька была: первый человек в Пекашине была для нее Анфиса Петровна, - Лиза подхватила ее под руку, усадила на самое почетное место в избе, а в душе-то, конечно, была согласна с братьями. Голову взмылило, взбелило, как лен на осеннем лугу, располнела, раздалась, ноги как колодки, - что осталось от прежней Анфисы Петровны? Разве что только глаза. Все такие же черные, властные, председательские глаза, как говаривали иной раз бабы. От чая гостьи все как одна наотрез отказались - только что, мол, дома сидели-наливались, - и Лиза стала угощать их вином: к початой бутылке, из которой отпила с братом, выставила еще "малыша" - всю наличность, какая имелась в доме.
   - У-у, праздник-от, праздник-от у нас, бабы! - загудели старухи.
   - Вот это встретины дак встретины!
   - Ну, здорово жить, гости дорогие! Вот какие вот умники-разумники все у Пряслиных! У нас и на работу и с работы с рылом мокрым идут, земле кланяются, а тут сколько лет с сестрой не виделись - как стеклышки!
   В общем, начали гладью - на все лады расхваливали Петра и Григория, а кончили, как это часто и бывает, когда вина мало, гадью: того же Петра да Григория шерстить стали - почему не женаты.