Александр Смоленский, Эдуард Краснянский
Кремлевский опекун

Глава 1
Страсть

   Хрупкий стебелек, расслабленный зноем и безветрием, лениво тянулся вверх, а венчавший его нежный цветок с ярко-голубыми лепестками почти полностью слился с радостным июньским небом.
   Димка лежал на теплой земле и, не мигая, смотрел на цветок, чьим живописным фоном было это самое огромное небо. Под непривычным ракурсом стебелек заслонял другие предметы, искажая их масштабы и создавая иллюзию центра Вселенной.
   Мелкие травинки весело щекотали лицо юноши, бесцеремонно лезли в ноздри и уши. Димка вытянул занемевшую правую ногу и, оттолкнувшись, перевернулся на спину. Солнце резко ударило в глаза. Он быстро повернул голову и опять уткнулся в стебелек.
   Идиллия. Безмятежность.
   – Ой, мамочки родные!..
   Донесшийся откуда-то громкий, испуганный возглас отвлек Димку от созерцания. Он приподнял голову. Ракурс поменялся, и цветок тут же смешался с ярким пышным ковром на поляне, растворился в пестрых разбегающихся радугой красках. А все пространство теперь заполнило озеро, спокойное и величественное. В застывшей воде, как в зеркале, отражались небо и Иверский монастырь, вросший своими древними стенами в остров напротив.
   Димка невольно привстал.
   Возглас донесся откуда-то из-за кустов метрах в ста от того места, где он блаженно и беззаботно лежал. Чуть поодаль к озеру весело и шустро, несмотря на достаточно крутой откос, спускается какая-то девушка, полная сил и здоровья. Перед собой она торжественно несет босоножки и, прежде чем сделать очередной шаг, грациозно вытягивает босую ногу, затем осторожно опускает ее, то и дело повизгивая от уколов подсохшей на жаре травы.
   Юноша прищурился, как делают близорукие люди, чтобы лучше разглядеть незнакомку. Теперь он видел ее на фоне высокой стены храма.
   Она влетела в сине-зеленую глубь, даже не удосужившись сбросить свое воздушное, как раскрытый парашют, платье. Разом, окунувшись в прохладную летнюю воду, она снова выпрямилась во весь рост. Платье стало прозрачным и плотно облепило красивые, словно округлости хрустального бокала, бедра. А небольшие, мгновенно затвердевшие от прикосновения воды груди, казалось, вот-вот прорвут сдерживающую их натиск легкую ткань.
   Дима не мог понять, что с ним происходит и что за чувства внезапно обрушились на него. Издалека он конечно же не мог уловить ни упругости бедер, ни утонченной красоты груди. Но каким-то шестым чувством ощутил, что видит именно такую девушку. Он даже не задумался, с какого света, книги или картины к нему сошел этот явно неземной образ. «Такой», и все!
   Видимо, его мозги расплавились на солнце, иначе откуда взялось столь точное видение тела? Правда, какие-то неуловимые нюансы то ли в походке, то ли в повороте головы подсказывали ему, что они, возможно, знакомы, и даже давно.
   Тем временем незнакомка грациозно переплела руки над головой и, резко оттолкнувшись от дна, уверенно поплыла. И опять он определенно ощутил во всем этом облике что-то привычное и родное.
   Родовые корни, смутно напоминающие ему что-то очень давнее? Корни? Где они? Где он, самый первый отросток его жизненного стебля?.. Он весь перекошен, погнут, изломан. Кем, когда? Следы затоптаны, затерты, смыты. Неужели ничто уже больше не всплывет из бездонных глубин памяти?
   Как же до обидного мало сохранилось живых картинок…
 
   Вот красивая женщина с гордой осанкой идет ему навстречу, обнимает, тесно прижимает к груди. Мама? Конечно, мама. Кто же еще?
   А может, врач? На женщине белый халат. Такой носила врач в детдоме. Почему врач? Это мама! Иногда кажется, что он помнит ее низкий, будто слегка поцарапанный голос. Или ему только кажется, что он это помнит. С каждым годом голос становится тише и неразборчивее, словно его заботливо укутали ватой или мхом.
   Почему же другие звуки он слышит по-прежнему совершенно отчетливо? Выстрелы, взрывы. Вот шумит пролетающий над головой вертолет. Вдруг нарастает пугающий металлический лязг. Бронетранспортеры…
   Это уже они едут в БТР. Мама, он и какая-то очень маленькая смешная девочка, у которой на макушке трогательно торчит светлая косичка. Или не мама, а все-таки врач? Внутри бронетранспортера тесно. Голова больно ударяется о металлические углы. Женщина заботливо прикрывает его голову рукой…
   Все эти звуки, видения – не из телевизора и не из кино, которым их пичкали в детдоме. Его не проведешь. Эти звуки всегда где-то рядом с «тем» голосом. Мамы! Или врача? Или все же мамы?
   Все. Дальше нет ни маленькой девочки, ни женщины с гордой осанкой. Согнутый, искореженный ветром, отросток стебелька ломается с треском и безнадежно…
 
   Между тем пловчиха заплыла далеко и, судя по всему, не спешит назад. Она хорошо владеет телом и раскованно держится на воде. Время от времени она отдыхает на спине, а потом опять плывет, рассекая водную гладь.
   Идиллия. Безмятежность.
   Тогда почему так тревожно на душе? Откуда-то поднимается животное предчувствие беды. И накатывает оно именно оттуда, где плавает эта особа женского пола. И откуда только она взялась?
   Дима совсем уж было собрался встать и уйти, но девушка вдруг развернулась и энергично поплыла к берегу. Придется подождать, чтобы не выдать себя. На какое-то мгновение Димке стало мерзко на душе. Скорее всего, оттого, что он за ней подглядывал. Хотя разве он виноват? Подумаешь, подсматривал! Это она бесцеремонно вторглась на его территорию…
   Короткий вопль, в котором смешались ярость, боль и отчаяние, прорезал тишину. Его отголоски гулко разнеслись по берегу озера, хлестко ударились о воду и резко утонули в ней, оставив в воздухе глухое обреченное дыхание.
   Молодой человек уставился в ту сторону, где еще недавно плавала незнакомка. То, что он увидел, повергло его в шок, вновь вернуло чувство чего-то мерзкого и невозможного, которое совсем недавно он уже ощутил, подсматривая за пловчихой.
   Все, что он увидел, напоминало черно-белое кино, тем более что солнце било прямо в глаза и мешало смотреть. Тем более, что очки валялись по-прежнему где-то рядом…
   Двое явно пьяных парней грубо ухватили появившуюся из воды девушку, словно это вообще был не человек, а какое-то скользкое бревно. Третий, а их, оказывается, было трое, одной рукой зажал ей рот, а другой с наглой ухмылкой недвусмысленно ухватился за ширинку своих брюк.
   Только что абсолютно раскрепощенное свободой сильного гребка тело извивалось теперь в кольцах живых наручников, отчаянно пытаясь вернуть себе право на свободу. Оказавшись в грубых, безжалостных руках, полураздетая, униженная своим положением, девушка заметно теряла силы. Длинные волосы безвольно упали, почти касаясь травы.
   Один из парней мощным движением превратил ее платье в лохмотья, а затем стал сдирать совсем, вместе с несовременными по нынешним временам довольно объемными трусиками. Второй парень, которого Дима уже про себя обозвал зверем, хищно обхватил девушку сзади и прижал к себе, пытаясь усмирить ее бьющееся словно в конвульсиях тело и полностью подчинить своим замыслам.
   – Ну что, сучка? Теперь ты у меня по-другому запоешь, – донесся до Димы истеричный пьяный голос. – Больно ты у нас гордая и брезгливая… Ничего, и не таких, как ты, ломали. Счас я тебя раскочегарю. Будешь сосать, как последняя стерва. Ишь, кобылица! С норовом! Брыкайся, брыкайся, так даже слаще. Петька, держите ее покрепче!.. О-о… Погоди минутку. Укрощу тебя сейчас…
   Словно в размытом застывшем изображении, Дима видел перед собой лишь обнаженные белые бедра, которые продолжали биться в конвульсиях, а сам уже бешено несся к берегу, остро ощущая напряжение в мышцах, готовых к единоборству. На бегу он успел схватить длинный деревянный штырь и теперь размахивал им, как рыцарь, бегущий в атаку, из стороны в сторону, чтобы не замедлить бега. Главное – успеть! Он успеет.
   Дима выскочил откуда-то сбоку и с ходу огрел одного из этой шпаны по спине, да так крепко, что тот опрокинулся, как пустой мешок. Двое других от неожиданности опешили. Того, что постарше, со спущенными штанами, он резко пнул между ног. Для большей верности Дима добавил ему кулаком и, оставив кататься по земле, кинулся к третьему парню, который, бросив приятелей, тут же бросился наутек.
   Дима подхватил обессилевшую девушку. И только сейчас до него дошло, что он знает ее! Это же Настя, слепой он дурак! Их Настя!
   Она тяжело и часто дышала, доверчиво припав к его груди, похоже, не веря в свое спасение и не понимая, откуда взялся Димка.
   Юноша обескураженно смотрел на нее. Он еще не остыл от первого в его жизни сражения за женщину и тоже мало что соображал. Впрочем, только сейчас до него наконец дошло, почему, когда он смотрел из своего укрытия, что-то в пловчихе показалось знакомым! Но он и представить себе не мог, что это Настя. Точнее, что она… такая. Кроме как в сером балахоне, он ни в чем ее никогда не видел.
   А может, просто ему никогда раньше и в голову не приходило посмотреть на нее как на женщину?
   Вот уже больше полугода они с Настей жили под одной крышей в разных углах большого неухоженного дома и непроизвольно избегали общения. Точнее, не избегали, а просто не обращали друг на друга внимания. Невзрачная, молчаливая, забитая, вечно одетая в какой-то мышиный ситец, она казалась ему тенью, серым пятном, безликим атрибутом его нового жилища. Он равнодушно мирился с ней как с придатком к своей новой жизни, даже не задумываясь, зачем она появилась в этом доме. Хотя и собственное появление в нем Дима вряд ли мог внятно объяснить. Лучше было не задумываться. Главное – так ему казалось сначала – после того как он попал сюда своим параболическим путем, здесь хорошо кормили и не досаждали.
   Одним словом, Настю уж точно он в упор не замечал.
   А вот другие парни в отличие от него, оказывается, давно приметили.
   Какой же он был идиот! Только теперь, когда она оказалась у него на руках, чувственная, распаленная борьбой и невольно возбужденная наглыми насильниками, у Димки словно раскрылись глаза. Он увидел ее заново, но не крепкой, уверенной в себе девушкой, какой издали показалась она его подслеповатому взгляду, когда только собиралась зайти в воду, а совсем иным неземным созданием, влекущим полной загадочной нежности и силы телом. С ужасом и восторгом Димка ощущал жар и волнующий трепет ее невольных интуитивных объятий и с трудом сохранял хладнокровие.
   Тем временем пьяные хулиганы пришли в себя и, возможно, даже протрезвели, но так или иначе дальше связываться с неожиданным спасителем не захотели. Конечно, они узнали его и не особо этому обрадовались. Ковыляя и потирая ушибы, они стали медленно отходить. Их главарь, кажется, его звали Петр, успел подтянуть брюки и теперь пытался сохранить остатки поруганного достоинства, исторгая матерную ругань и запоздалые угрозы. Но Дима их уже не замечал.
   – Сейчас, Настенька… Успокойся, видишь, они уходят…
   Он поймал себя на мысли, что это первые его слова, произнесенные вслух с того самого момента, как он утром проснулся. И очень удивился. Разве у него такой голос? Он никогда не говорил еще таким голосом.
   – Пойдем домой. Сейчас я тебя отведу. И не бойся, никто ничего не узнает. А эти… Пусть только еще попробуют сунуться!
   Дима впервые с удивлением почувствовал ответственность за другого человека. На какой-то момент он даже позабыл все на свете. Даже то, что очень волновало его в последнее время: видение, что кто-то чужой постоянно наблюдает за ним со стороны.
 
   После этого происшествия несколько недель они, словно договорившись, старались вести себя так, будто ничего не произошло и не изменилось. Всякий раз, столкнувшись с Димой где-нибудь в доме, Настя, как, собственно, было и прежде, робко здоровалась, уступая ему дорогу. Правда, если бы в этот момент Дима взглянул на нее, то заметил бы выдающий ее с головой румянец и стыдливо опущенные глаза.
   Девушка по-прежнему ходила в своих неизменных невзрачных одеждах, которые по логике вещей должны были больше отталкивать мужчин, чем пленять. Однако под мешковатым балахоном он теперь легко улавливал очертания ее стройного и сильного тела. Он будто бы воочию видел мощные и крутые белые бедра, черные застиранные трусики, которые тогда сорвали с нее насильники…
   В эти мгновения на него накатывалась мощная пьянящая волна совершенно не испытанных ранее эмоций. Эта волна накрывала его с головой, мешая ровно дышать. А когда наконец откатывала назад, его большое и сильное тело становилось пустым, как коробка из-под выпитого молока.
   Жить под одной крышей обоим становилось все труднее, но никакой альтернативы не было в помине. Они догадывались, что по неведомой им причине ни один из обитателей этого дома на дальней окраине города не может покинуть эти стены.
   Дима старался поменьше и как можно реже оставаться наедине с Настей. К счастью, в самом начале июля подвернулась работа.
   Как-то возвращаясь из города с довольно тяжелой поклажей, он вдруг услышал позади мощный нарастающий звук мотора машины. На всякий случай повернувшись в ее сторону, чтобы часом не задавила, молодой человек увидел знакомый «Лэнд Крузер». Джип резко затормозил рядом и из него выскочил известный в городе бизнесмен Родион Корниенко. Он был одним из немногих на Валдае людей, к кому Дима относился с нескрываемым уважением.
   – Ты куда? Домой? – дружелюбно спросил тот и, не дожидаясь ответа, предложил: – Давай подвезу. Мне все равно в твою сторону.
   В машине парень упорно молчал, а Родион Николаевич особо не приставал с вопросами. Молчит – пусть молчит. И лишь когда пассажир уже выходил, он как бы невзначай спросил:
   – А ты что, все баклуши бьешь?
   И встретив вместо ответа понурый, но красноречивый взгляд, пробормотал себе под нос:
   – Понятно.
   – Ничего вам не понятно! – в сердцах оскорбился Дима.
   Что вообще может понять этот чужой человек, который знать не знает, какие мысли роятся в Димкиной голове.
   – Почему бы тебе, парень, не потрудиться? – вдруг спросил Корниенко. – Работа непыльная, а плата будет неплохой – рублей сто пятьдесят в день.
   – Делать-то что? – осторожно спросил молодой человек, хотя, строго говоря, ему было все равно, что делать. Лишь бы не торчать дома. Найти работу в валдайской глуши для любого ее жителя было большой удачей. Тем более когда речь шла о чужаке, каким здесь безоговорочно и, пожалуй, уже навсегда местные жители определили Диму.
   – Работа нехитрая и тебе знакомая, – доброжелательно, даже с некоторой нежностью в голосе объяснил Корниенко. У него самого в семье росли две дочки. Ждали третьего ребенка. На сей раз жена обещала долгожданного сына. – Ты что не отвечаешь? Говорю же, знакомая работа. Помнишь, как-то пару раз я тебя уже подряжал заезжим рыбакам клев организовывать?
   В ответ Димка утвердительно кивнул. Он помнил, как прошлым летом возил на рыбалку отдыхающих в «Никольской слободе».
   – То-то же! А вот теперь нужен человек сразу на месяц. Будешь грести на лодке, ублажать «пассажиров». Поди, плохо.
   Родион Николаевич служил в этой «Слободе», куда зазывал парня, то ли директором, то ли смотрителем.
   «Вот повезло так повезло», – чуть не взвился от восторга Димка. Но сдержался, оставив эмоции при себе.
   На следующее утро Дима уже был на работе.
   Эти чудаки из «Слободы», летней резиденции какого-то московского туза (почему местные звали хозяина этой базы отдыха «тузом», молодой человек не очень понимал, но предполагал – за нечто важное), уже толпились на берегу озера и с нетерпением ждали «специалиста» по рыбалке. Их не смутило, что тот оказался ничуть не похожим на матерого рыбака, и сразу всей компанией вознамерились залезть в лодку.
   Парень вежливо остудил их пыл, объяснив, что данное транспортное средство выдержит не более пятерых. И рыбаки, как говорится, отвяли, спорить не стали. Не положено так не положено.
   В своей новой работе Димка сразу увидел одно важное преимущество. Ненавистный ему городишко находился на противоположном берегу, что исключало общение с местными жителями. Правда, неподалеку от «Слободы», чуть в отдалении, находилась резиденция выше рангом – не кого-нибудь, а самого российского президента. Но это соседство Димку никак не обременяло, тем более что их с Настей опекун, Владимир Андреевич, в чьем доме они проживали, находился там на службе. Не велик чин, но с зарплатой.
   Была еще одна причина, которая радовала.
   Димка нередко оставался ночевать у своего работодателя, так как спозаранку предстояло отправляться с гостями на утренний лов. При таком режиме работы общение с Настей сводилось к минимуму. Лето! Работы по части рыбалки выше крыши.
   Кстати, именно этим летом Димка обратил внимание, что в их город валом повалили туристы, люди, судя по их машинам, довольно состоятельные. В силу своей житейской неопытности Дима не понимал, что именно влечет их в такую дыру, тем более что жители здесь недобры к любому приезжему. По крайней мере до тех пор, пока им не станут платить – не важно за что и не важно кому – лишь бы платили.
   Молодому человеку было невдомек, что успевшие изрядно пресытиться престижными заокеанскими курортами люди вновь стали отдавать предпочтение родной природе, когда можно отдыхать истинно порусски. Так, или примерно так, отдыхал хозяин «Слободы», носивший странную фамилию Духон, со своими гостями и друзьями, щедро оплачивая его, Димкин, труд.
   Молодой человек и вправду был талантлив в рыбалке, доставляя гостей в самые рыбные уголки Валдайского озера, откуда те возвращались со сладким для каждого рыбака уловом. Словом, у Димки, можно сказать, открылся природный дар, будто все в его роду были потомственными рыбаками.
   Как-то Дмитрий вернулся домой особенно окрыленный собственной удачей. Гости господина Духона, которых он вновь ублажил на рыбалке, щедро одарили деньгами, а затем стали гулять громко и широко. Какой-то навязчивый полный мужик – то ли японец, то ли монгол – со странным именем, которое Димка не запомнил, навалившись парню на плечи, требовал выпить вместе с ним.
   – Да не пью я, оставьте меня в покое, – убеждал он «толстого».
   Но тот упорно стоял на своем. Бывают же такие, не отвяжутся.
   – Ты посмотри на себя, мужик, – добивался своего «японец». – Что тебе с рюмки станется? Вон какой вымахал!
   Побрыкавшись еще немного, Дима понял, что этот тип от него не отстанет. В итоге домой явился поздно и несколько перевозбужденным. Даже непонятно от чего – от выпитого или от назойливого гостя.
   Владимира Андреевича дома не было. Он еще вчера предупредил, что на два дня уезжает в Москву по каким-то неотложным делам. Впрочем, Димку это не напрягало. Ему вообще было неинтересно, чем занимался и куда иной раз отправлялся отставной подполковник, по странному стечению обстоятельств некоторое время назад приютивший его у себя.
   Час был довольно поздний. Настя, наверное, уже спит, подумал Димка. Стараясь не скрипеть половицами, он поднялся к себе в мансарду и вдруг отчетливо услышал негромкие всхлипывания. Звуки доносились из Настиной комнаты. Раньше Дима никогда не бывал у нее, но сейчас вариантов не оставалось. На всякий случай он шепотом спросил:
   – Настя, это ты плачешь?
   – А кто еще?! – Настя сначала всхлипнула, а затем и вовсе разревелась за дверью.
   Больше Дима не стал ждать.
   Небольшая комнатка была аккуратно прибрана. В углу тускло горел ночник. Настя сидела на кровати и пыталась сдерживать слезы. «Наверняка секунду назад вскочила, – подумал он, – вся подушка мокрая».
   – Что с тобой, Настенька? – С того самого дня он больше никогда не называл ее так. – Тебя обидели?
   Он тактично не спросил «опять обидели», чтобы не напоминать о том ужасном случае у озера. Настя ничего не ответила и продолжала рыдать.
   «Будь что будет», – подумал молодой человек и, отбросив воспоминания о том, в какое страстное пекло его занесло в прошлый раз, обнял Настю. Девушка не сопротивлялась. И хотя всхлипы продолжались, они стали сдержаннее, а Настя как-то разом обмякла в крепких Димкиных руках. Она по началу доверчиво прижалась к нему, но неожиданно резко отстранилась и перестала плакать.
   – Он подошел на улице. Сказал, знает, кто я…
   Димка словно задохнулся в отложенном экстазе.
   – Кто подошел? Ты о чем? Я ничего не понимаю.
   – Мужик. Я подумала, что он меня принял за кого-то другого. Потому что сказал, что такой девушке, как я, нельзя без мужчины.
   – Как это? Что ты несешь? То есть я хотел сказать, что он несет?! – возмутился Дима.
   Но Настя не удостоила его объяснениями, а продолжала:
   – Я попросила, чтоб он ушел, потому что не хотела его слушать. Не буду же я ему объяснять, что вообще никогда еще не была с мужчиной. Я, правда, Димка, не была…
   – Не понимаю, при чем тут какой-то мужчина?
   – Тогда он облизнулся и стал шептать, что давно за мной подглядывает и что это не минует никого. Он так и сказал «это». И что он от меня уже не отстанет. Что мне будет хорошо и не больно… Я ничего не почувствую…
   Настя пробормотала еще что-то, но он не расслышал.
   – Кто тебе шептал? Один из тех парней?
   – Мужик. Другой. Старый, противный. Я заметила, он вылез из черной машины, наверное, очень дорогой. Раньше я его никогда не видела.
   – Да забудь ты о нем!.. Бред.
   – Не могу. Он сказал, что найдет меня! Он угрожал меня «сделать». А я не хочу, чтоб меня кто-то «делал»… – Настя вновь прижалась к Диме.
   Две или три выпитые парнем рюмки водки, смешавшись с ее жарким дыханием, кружили голову, возбуждали плоть. «Сейчас она разрешит делать с собой все что угодно и не станет сопротивляться», – мелькнула непонятная мысль. Будто раньше она не разрешала ничего, а он пытался сделать с ней что-то. Чушь.
   – Я не хочу, чтобы он меня нашел. Понимаешь! – вдруг, словно в истерике, завизжала Настя. – Я никого не хочу! Они все на меня пялятся! А мне противно.
   – Да успокойся ты, в самом деле, никто тебя не тронет.
   – Они трогают. Понимаешь, трогают. Не так, как те, у озера, но все равно гадко. Каждый раз, где только могут. Ну почему? Я просто не понимаю.
   – Больше не тронут.
   – Что ты зарядил как попугай? Тронут – не тронут… Тронь ты! Возьми меня сам… Если это не больно – а он сказал, что не больно, – я не стану бояться.
   Настя вдруг потянула Диму на себя и лихорадочно обхватила его сначала руками, а затем и ногами. По тому, как она это делала, Димке нетрудно было догадаться, что она ничего не умеет.
   – Я сумею, сумею. Не бойся. Иди ко мне. Мне хорошо с тобой!
   Она словно угадала его мысли. Хотя он-то что умел? Видел один раз, как в детдоме старшие мальчишки занимались этим с нянечкой «грудничков». Противной такой теткой. Она умела…
   Дима оказался между разгоряченных бедер, его губы неуклюже уткнулись в ее подбородок. Но Настя сама отыскала их. Внезапно он понял, что она почти раздета. Нет этого жалкого бесцветного платья… Нет нелепых черных трусиков… Сквозь тонкую рубашку он ощутил горячее прикосновение ее нежного упругого живота и, несмотря на предельное напряжение, испытал необыкновенно сильный прилив сил.
   Настя выгнулась всем телом. И тут он, как набухшая почка, переполненная накопившимся за всю предшествующую жизнь живительным соком, буквально взорвался. Не в силах больше сдерживать себя, он нежно овладел ею.
   В какое-то мгновение он почувствовал, как Настя дернулась от боли и пробормотала: «Ну и пусть», а затем к ним обоим разом пришла сладость, в секунды переборовшая все иные эмоции и чувства. И они вместе, неумело подгоняя друг дружку, стали набирать животворный ритм этого действа.
   Весь мир отлетел в одну сторону, а их чувства в другую – загадочную и коварную страну, где приход ранней весны сопровождается неизбежными громом и молниями, половодьем рек и пробуждением первородного греха.

Глава 2
Суд

   – Встать! Суд идет!
   Невнятный, тревожный гул толпы под окнами медленно просачивался под высокие своды зала местного Дома культуры, где с минуты на минуту должно было начаться заседание суда.
   Немногие присутствующие здесь – представители обвинения и защиты, судебный пристав и секретарь суда – разом повернули головы в ту сторону, откуда вышел судья, желая как можно быстрее его разглядеть. Судьей оказалась женщина в строгой черной мантии с белоснежным отложным воротничком.
   Судья принадлежала к той породе невзрачных провинциалок – не толстых, но и не стройных, с высоким шиньоном осветленных пергидролем волос, в которых, кроме уверенности в собственной значимости, вряд ли можно было разглядеть нечто привлекающее внимание. Только, пожалуй, судейская мантия придавала этой сановной даме вид грозного вершителя судеб. В этом процессе предполагалось участие присяжных, которым была отведена схожая роль. Но воспитанная еще советской судебной практикой судья не очень-то брала их в расчет.
   Поначалу суд планировалось провести в областном центре, но вдруг его почему-то перенесли за сто пятьдесят километров, в город Валдай, мотивируя это тем, что все свидетели, а также подсудимый и потерпевшая жили именно в этом городе. На самом деле у сведущих людей создалось впечатление, что процесс ктото желает упрятать подальше от излишне внимательных глаз и ушей.
   Небольшой городок, с его исконно провинциальной размеренностью и неторопливостью быта, сенсациями не был избалован. Даже простодушному местному криминалу здесь разгуляться ни разу не удавалось.
   Немудрено, что назначенное к слушанию судебное дело уже самим фактом объявления о нем неслыханно всколыхнуло вечно пребывающую в дреме здешнюю общественность. Когда же по городу разнеслась весть о том, что из числа сознательных граждан будут подбирать присяжных, город окончательно встал на уши.