— Все они верхом, — сказал Свипдаг. — Так вот как Адильс сумел привести их сюда так быстро.
   — Две или три сотни, я полагаю, — добавил Хьялти. — Похоже, нас ожидает хлопотный денек.
   Бьярки погладил свою рыжую бороду.
   — Действительно, они живо собрались после нашего отъезда, — сказал он веско. — Сдастся мне, они сегодня дождутся беды на свою голову.
   — Давайте не будем сетовать по этому поводу, — сказал конунг Хрольф. — Возможно, они помешают себе сами.
   Он взял у Бейгада рог, который Ирса дала ему, и, криком «Хо-хэй!» подбодрив своего белого коня, проскакал галопом милю вправо, а затем милю влево, на скаку запуская руку в рог и выхватывая полные пригоршни золота. Далеко вокруг он разбрасывал золотые кольца и запястья, словно хотел засыпать ими всю долину Фюрис.
   — Нам следует быть не менее щедрыми, чем наш господин, — воскликнул Бьярки, — ведь часть этих сокровищ — наша!
   Он подъехал к повозке, сгреб пару изрядных пригоршней драгоценностей и швырнул их на дорогу, так же как конунг. Другие воины последовали их примеру. Золото и серебро сверкало в воздухе, как падающие звезды, пока вся дорога не заискрилась в солнечных лучах.
   Преследователи засуетились, увидев перед собой богатство, сверкавшее всеми цветами радуги в дорожной грязи. Большинство из них спешилось и бросилось вперед, стараясь показать свою ловкость и захватить больше других. Оглянувшись назад, Хрольф и его воины увидели, что среди шведов вспыхнула драка из-за сокровищ. Датчане громко захохотали.
   Конунг Адильс попал впросак со своими новобранцами. Несмотря на дородность, он был большим любителем лошадей и умел прекрасно держаться в седле, хотя его изрядный вес не способствовал скорости бега любого из его скакунов. Лицо Алильса раскраснелось, как петушиный гребень, борода спадала локонами на огромный живот.
   — Что это такое?! — кричал он сквозь беспорядочную суету, царившую вокруг. — И вы смеете называть себя мужчинами! Вы, подбирающие остатки и позволяющие главному уплыть из ваших рук! — Он принялся бить воинов вокруг себя древком копья.
   — Слушайте, вы, болваны! Остановитесь же и слушайте своего конунга! Этот позор, несомненно, наделает много шума во всех уголках мира, ведь вы позволяете всего двенадцати воинам увезти от вас добычу, которую даже трудно подсчитать. А эти двенадцать к тому же поубивали ваших родственников!
   Постепенно ему и еще нескольким воинам, обладавшим холодным рассудком, удалось привести многих в чувство, хотя оставшиеся продолжали драться и ругаться еще больше. Наконец половина толпы поостыла. Остальные продолжали яростно браниться из-за своей добычи. Некоторые даже были убиты в свалке. Вражда с этих дней будет терзать людей Адильса долгие годы.
   Тем временем солнце начало садиться, тени удлинились, грачи заспешили обратно к своим гнездам сквозь холодные порывы ветра в зеленоватых небесах. Неподалеку виднелась стена, сложенная из сосновых бревен. За ней начинались предгорья, в которых было легко скрыться от преследователей.
   — Эй вы, пожиратели отбросов, скачите скорей туда! — приказал Адильс.
   Сам он сидел в седле так, как будто пытался опередить свою собственную лошадь, которую он безжалостно сек и пришпоривал. Копыта стучали, металл звенел, шлемы и наконечники копий сверкали в сумерках.
   — Гони! Гони! Если бы я взял с собой свою волшебную метлу! Если бы я успел призвать на помощь моих троллей…
   Хрольф смотрел то вперед, то назад.
   — Мы подвергаем себя опасности из-за того, что слишком медленно едем, — сказал он. — Наше богатство не имеет значения. Само по себе оно нам не так уж и нужно, Достаточно того, что мы сумели его получить. Опустошайте повозку.
   Снова долина Фюрис засверкала от рассыпанного золота. Бьярки отрубил подпругу пристяжной лошади, чтобы Вёгг мог скакать на ней верхом.
   Стоило только шведам увидеть, какое богатство лежит кругом, неодолимая жадность овладела ими. Они так рьяно накинулись на золотые запястья, монеты и драгоценные камни, как если бы те были женщинами. Адильс и несколько верных ему воинов даже не стали останавливаться, чтобы осыпать остальных упреками. Вместо этого они продолжали погоню, все еще превосходя датчан численностью в три или даже в четыре раза.
   Конунг Хрольф уже почти добрался до дна серебряного рога. Через сто лет после своего отчима сумев завладеть знаменитым запястьем, именуемым Вепрь Швеции, он все-таки швырнул его на дорогу. Золото, отражая лучи, засверкало подобно второму солнцу.
   Адильс так резко осадил своего коня, что тот жалобно заржал, и кровь хлынула изо рта у бедного животного. Пускай Хрольф имел больше прав на это запястье, чем конунг шведов, но все-таки оно было величайшей драгоценностью во всей Свитьод.
   Преследователи понеслись галопом на датчан. Меч Скофнунг взмыл ввысь.
   — Вперед, на врага! — крикнул Хрольф и вместе со своими двенадцатью героями бросился навстречу шведам.
   Датчане не пожелали спешиться, хотя их кони не были как следует обучены, но из Лейдры пожаловали такие воины, которые не только поклялись, что им не будет равных в ратном деле, но к тому же постоянно подтверждали эту клятву новыми подвигами. Таким образом они теснили врагов своими конями, а сами сражались с оружием в руках, при этом не теряя поводий и стремян.
   Мечи звенели. Секиры крушили. Копья вонзались глубоко. Кречеты падали вниз, вырывая у шведов глаза. Грозный пес Грам распугивал шведских коней. Ни один из тех, кто верой и правдой служил конунгу Адильсу, не вернулся домой живым. Сам он, не осмелился спешиться, и, пока конь под ним метался, испуганный этой невероятной свалкой и шумом, он упорно старался подцепить острием своего копья драгоценное запястье. Снова и снова подхватывал он Вепря Швеции, но каждый раз тот соскальзывал с острия. Хлестнув коня, чтобы тот стоял смирно, Адильс низко перегнулся с седла и протянул обе руки, пытаясь наконец схватить драгоценную вещь.
   Хрольф убил какого-то воина, напавшего на безоружного Вёгга. Огляделись, он увидел своего врага и рассмеялся:
   — И этот-то, который сейчас роется в грязи как свинья, и есть властелин Швеции!
   Он пробился вперед на жеребце, которого подарила ему королева Ирса. Адильсу почти удалось подцепить драгоценное запястье своим копьем. В этот момент Хрольф оказался рядом. Вверх, вниз взлетал меч Скофнунг, завывая, как ветер, и падая с глухим свистом, как большой нож мясника. Адильс едва успел выпрямиться, как меч рассек ему ягодицы до кости. Кровь брызнула струей.
   — Прими покамест этот позор, — крикнул конунг датчан, — и помни того, кому ты только что кланялся.
   Адильс выпал из седла. Хрольф пронесся мимо. Перейдя на средний галоп обе ноги в стременах — он легко подхватил запястье, показывая, что вернул назад свое наследство и отомстил за конунга Хельги лучше, чем если бы просто прикончил его убийцу.
   Все, кто боролись из-за рассыпанной добычи, видели, что произошло. В ужасе некоторые
 
   вскочили на коней и поскакали, чтобы помочь Адильсу, который лишился сознания из-за потери крови. Они побоялись сделать еще что-нибудь, кроме как перевязать его раны и унести прочь с поля битвы. Не преследуемые никем, Хрольф и его воины поскакали своей дорогой.
   С тех пор скальдов часто именуют золото «зерном Жердинки» или «посевом Фюрис». Хотя богатство и было брошено, однако воины с честью вернулись домой. А это никогда не будет забыто.
6
   Конунг Хрольф и его двенадцать воинов въехали в лес. Вокруг стояли огромные сосны с толстыми стволами, солнечные лучи едва пробивались сквозь их высокие кроны, почти не рассеивая сумрак, царивший внизу. Воздух был слишком холодным, чтоб впитать сладковатый хвойный запах. Тропу, свободную от снега и валежника, покрывал густой мох, поэтому кони мчались в зловещей тишине. Они были сильно утомлены и постоянно спотыкались. Да и сами всадники тоже чувствовали усталость.
   Вскоре дорога привела их к давешней лесной делянке. Они вновь с трудом могли разглядеть в лесном сумраке очертания дома, и было неясно, велик он или мал.
   Тот же высокий старик стоял снаружи, опершись на копье, закутавшись в голубой плащ и надвинув на глаза широкополую шапку.
   Конунг приветствовал его:
   — Вечер добрый, Храни!
   — Добрый вечер, конунг Хрольф Жердинка, — ответил хуторянин.
   — Откуда он прознал об этом прозвище? — зашептал Вёгг. — К тому же я часто проезжал по этой тропе… и никаких хуторов здесь никогда не было.
   — Замолчи, — заворчал на него Хвитсерк Швед. — Мы уже встречали этого старика, кто бы он ни был на самом деле.
   — Добро пожаловать под мой кров, — пригласил их Храни.
   — Что ж, благодарю тебя, — ответил Хрольф.
   — Думаю, ваш поход был таким, как я предсказывал.
   — Верно, ты не был ослеплен дымом, когда вглядывался в будущее.
   Разместив лошадей в стойлах, хозяин повел воинов в ту памятную длинную залу, вновь освещенную яркими огнями. Опять они, словно во сне, вели долгие беседы, и опять гости чувствовали нечто ужасное в воздухе этого дома.
   Хьялти прошептал об этом Бьярки. Норвежец кивнул.
   — Да, и я тоже, — прошептал он на ухо своему другу, — но после того, что мы видели в доме Адильса, нам следует быть поосторожней с тем, что исходит из потустороннего мира.
   Хрольф тоже всячески старался выказать свое расположение старику. Тот, сжав его локоть сухой костистой рукой, подвел конунга к столу, где были разложены меч, щит и шлем. Они были вычернены и выкованы каким-то диковинным образом.
   — Это оружие, господин, я отдаю тебе, — воскликнул старик.
   Хрольф насупился:
   — Твое оружие слишком уродливо с виду, — ответил он.
   Храни отпустил его руку. Кроваво-красный отблеск огня на мгновение отразился в единственном зрачке под полями глубоко надвинутой шапки. В недрах его длинной серой бороды губы растянулись в жесткой усмешке.
   — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он.
   — Мне бы не хотелось отвечать грубостью на гостеприимство хозяина… — начал конунг.
   — Но ты считаешь, что мой дар не достоин тебя?
   Хрольф пристально посмотрел в лицо Храни, наполовину скрытое тенью шапки, и сдержанно ответил:
   — Мы только что были в логове колдунов и всяческой нежити. Возможно, там были произнесены заклятия, что могут принести нам несчастье, или наши враги раскинули хитрые ловушки, чтоб мы сгинули в этих гнилых сумерках. Меч Турфинг странствует по миру, и каждый его владелец всегда побеждает, но и сам он при этом становится вершителем зла и в конце концов гибнет от своего же клинка.
   — Значит, ты считаешь, что оружие, которое я выковал, тоже несет проклятие?
   — Нет, конечно, нет, но все равно я не могу взять его.
   Холод, подобный дыханию ледяной пустыни, сквозил в словах Храни:
   — Велико мое огорчение от того, что ты отвергаешь мои дары. Но я предвижу, что теперь с тобой случится столько же бед, сколь сильно ты унизил меня своим отказом.
   — Я не хотел ничего подобного, друг! — сказал Хрольф, пытаясь улыбнуться.
   — Не зови меня больше своим другом, — отрезал старик. — Ты не так мудр, как тебе кажется, конунг Хрольф. — Его свирепый взгляд пронял каждого из воинов до мозга костей. — И ни один из вас не столь удачлив, как вы думаете.
   — Кажется, нам лучше уехать, — сказал Хрольф с расстановкой.
   — Что ж, я не держу вас, — ответил Храни.
   Больше старик не сказал ни слова. Он вывел их лошадей из конюшни, оседлал и взнуздал, а потом отошел в сторону и, опершись о копье, мрачно смотрел исподлобья на то, как они собираются в сумраке. Дружинникам показалось, что ничего плохого не случится, если они не простятся с хуторянином. Они вскочили в седла и поскакали, стараясь успеть отъехать как можно дальше от этого жуткого места, пока ночь не настигнет их.
   Не успели они одолеть и мили, как густой туман окутал их по самые шлемы, и Бьярки остановил коня. Остальные поступили так же.
   Плохо различимый в этой вечерней хмари, норвежец сказал, повернувшись к соратникам:
   — Как поздно понимаешь свою глупость. Я часто ругаю себя за это. И теперь мне кажется, что мы поступили не очень разумно, сказав «нет», там где следовало сказать «да». Возможно, мы вместе с этим оружием отвергли и все будущие победы.
   — Я начинаю верить в нечто подобное, — согласился конунг Хрольф. — Похоже, это был старый Один. Только сейчас я сообразил, что этот хуторянин был одноглазым.
   Единственный глаз Свипдага гневно сверкнул:
   — Давайте скорее вернемся, — сказал он, — и выясним это.
   Они пустили коней рысью под копьевидными вершинами сосен и первыми тусклыми звездами. Если не обращать внимания на гулкий стук копыт, смутный скрип кожи, бряцание металла и хныканье, которое Вёгг не мог сдержать, можно сказать, что они ехали в полной тишине. Хотя все вокруг тонуло в темени, они сумели узнать ту делянку, когда въехали на нее. Однако хутор исчез.
   Конунг Хрольф вздохнул.
   — Нет смысла разыскивать его теперь, — сказал он, — ибо дух его ныне гневен.
   Воины повернули назад и вскоре нашли поляну, где можно было разбить лагерь. Никто не хотел ни есть, ни пить, а чтобы собирать хворост для костра, было слишком темно. Они почти не спали этой ночью.
   Утром Хрольф и его люди отправились дальше.
   Ничего не известно о том, как они добрались до пределов Дании. Но, вне всякого сомнения, им не потребовалось много времени, чтобы воспрянуть духом. Все они были отважными воинами, возвращающимися домой после великих подвигов. А что касается будущего, то они никогда не надеялись обмануть судьбу, ведь как говорится, чему быть, того не миновать.
   Тем временем начиналась весна, принесшая с собой цветы и первые листочки, пение птиц и светлые взгляды девушек, что бросали они на проезжавших мимо воинов.
   Уже в Лейдре конунг Хрольф и воевода Бьярки долго говорили с глазу на глаз. Именно Будвар-Бьярки и дал совет своему повелителю, чтобы отныне датчане избегали сражений. Оба понимали, что никто не станет нападать на них, пока Дания сама находится в мире с другими странами. Однако норвежец опасался, что конунг Хрольф не будет больше одерживать побед, и войны, в конечном счете, погубят его, поскольку Одина называли Отцом Побед.
   — Не стоит больше обсуждать это, — сказал Хрольф, — ибо жизнь каждого человека зависит от его собственной судьбы.
   — Тебе бы ничего не угрожало, если бы все зависело только от нас, — сказал Бьярки, — хотя у меня тяжелые предчувствия о том, что нас всех ожидает.
   На этом они закончили разговор, но еще долго пребывали в задумчивости.
   Их имена по-прежнему славились повсюду. Они сильно унизили убийцу конунга Хельги. Демон, которому тот служил, сгинул, а лучшие воины пали. Сокровища, которыми он владел, были навсегда утрачены, поскольку теперь их развезли по всей долине Фюрис в сотнях седельных мешков. Опозоренный и увечный, более одинокий, чем моряк, потерпевший кораблекрушение, ночью в своем пустом доме конунг Адильс оплакивал свое бесчестье.

СКАЗАНИЕ О СКУЛЬД

1
   Вот уже целых семь лет конунг Хрольф не водил свою дружину в дальние походы за пределы Дании, но и враги не тревожили границ его державы.
   Правда, это не означало, что везде было спокойно.
   По возвращении домой Бьярки был радостно встречен своей женой Дрифой, показавшей ему маленького сына, и бондами, проживавшими не только в его владениях, но и далеко за их пределами. Всем им было хорошо известно, что Бьярки — правая рука конунга Хрольфа — всегда сможет защитить их от разбойников и иноземных захватчиков. Что же касается тех дружинников, что были отосланы назад, то, конечно, они не были столь же счастливы, ибо чувствовали, что их честь пострадала. Хрольф сумел найти верные слова, чтоб облегчить их обиду — дескать, власть темных сил по-прежнему сильна, и не стоит думать, что мужество воина меньше, если норны не вырезали на его колыбели рун, сулящих ему судьбу героя. Затем он преподнес им богатые подарки: золото и оружие, чтобы вся страна знала, как высоко он их ценит. В то же время грубоватые, но добродушные шутки Бьярки помогли им начать улыбаться снова.
   Только двенадцать из них никак не могли успокоиться. Это были берсерки. Тугодумы от природы, они так и не поняли, что нет на свете человека, которому по плечу было бы любое дело. К тому же они отличались непокорным нравом. Их жизнь состояла из драк, обжорства, распутства и пьянства. Хрольф Жердинка больше не посылал берсерков сражаться, а мирная жизнь была им не по нутру.
   Однажды вечером на исходе лета Агнар, их предводитель, повздорил с Бьярки прямо в королевских палатах Лейдры. Хрольф, желая прекратить ссору, выбранил берсерка перед всеми присутствующими. Агнар удалился в задумчивости. Через некоторое время он неуклюже вошел в залу и, приблизившись к конунгу, проворчал, что за бесчестие, которое ему пришлось претерпеть, он не желает иного возмещения, кроме Скур, дочери Хрольфа, которая должна выйти за него замуж с приданым, приличествующим ее положению.
   Девушка в ужасе побежала к своей сестре Дрифе, которая успокоила ее и обратилась за помощью к мужу. Бьярки направился к конунгу. Хрольф мучительно колебался, стараясь найти выход из положения, чтобы, с одной стороны, сохранить мир и не нарушить обещаний, данных воинам, а с другой — избежать того, чтобы этот неотесанный урод стал членом его семьи.
   — Господин, — сказал норвежец, — ты справедливо запретил драки во время наших пиров в палатах. Но ведь ничего не было сказано о хольмганге. Уж лучше мне погибнуть, чем заполучить этого кобыльего сына в зятья. Несомненно, он сам вынуждает меня поступить так.
   Берсерк взревел. Хрольф попытался предотвратить столкновение, боясь потерять воеводу своей дружины, но ничего уже нельзя было сделать. В конце концов Агнар и Бьярки приплыли на небольшой остров и, согласно обычаю, воткнули в землю деревянные вешки, обозначив рубежи, где им предстояло сражаться. Берсерк, получивший вызов, должен был нанести первый удар. Его меч, прозванный Хукинг, обрушился на шлем противника и разрубил заклепки. Послышался лязг металла. Клинок застрял в железе, едва задев голову Бьярки, и кровь хлынула из-под пластины, прикрывавшей переносицу. Прежде чем берсерк успел вытащить свой меч, норвежец резко занес волшебный клинок, взявши рукоять его обеими руками и поставив ногу на кочку, чтоб придать удару большую силу — и меч Луви поверг врага наземь.
   Много позже Будвар-Бьярки сложил такие висы:
   Истинно дик был кабан, коего я одолел.
   Насмерть его поразил длинный мой Луви-клинок.
   Слава — теперь мой удел, ибо я наземь поверг
   сына Ингьяльда. Вовек нашим почет именам!
   Поднял он Хукинг — свой меч — и опустил на мой шлем:
   вражий не ранил клинок — туп был у Агнара клык.
   Если б не хрупкая сталь — был бы смертелен удар!
   Мой же неистовый меч перерубил его стан:
   правую руку отсек, вышел под левым бедром,
   вырвал он сердце врага с корнем из гордой груди.
   Истинно славная смерть! Истинно, Агнар-берсерк
   отбыл в неведомый дом павших героев навек.
   Долго отвага жила в этой разверстой груди -
   долго был яростный смех слышен в сгущавшейся тьме.
   Он, умирая, страдал телом и храброй душой,
   ибо меня не сумел в честном бою одолеть,
   но и сраженный он смог смерти смеяться в лицо.
   Бьярки сделал все, чтобы у Агнара были достойные похороны. Но это не ослабило гнев остальных берсерков. Они подстерегли норвежца, когда он возвращался домой. Хьялти и Свипдаг были свидетелями короткой схватки, в которой еще два берсерка пали замертво, а все остальные были ранены.
   За это коварное нападение конунг Хрольф объявил их вне закона. Берсерки ушли, выкрикивая проклятия и обещая отомстить. Но в отличие от тех, что были изгнаны из Упсалы, им, казалось, негде искать поддержки, настолько крепок был мир дома и велик благоговейный страх перед Хрольфом за пределами Дании. Все были согласны, что не только королевскому двору, но и всей стране будет лучше без них.
   Скур позже стала женой Свипдага. Говорили, что она была вполне счастлива, несмотря на суровый нрав мужа.
   На следующий год пришли добрые вести. Конунг Адильс умер. Он, как обычно, руководил весенними жертвоприношениями женским божествам, и, когда объезжал кровавые капища, лошадь под ним споткнулась. Поскольку теперь Адильс не мог уверенно держаться в седле, он упал и ударился головой о камень, да так, что череп лопнул и мозги брызнули наружу. Нельзя сказать, что неведомые боги, которым он служил, оказались слишком добры к Инглингам.
   Шведы насыпали курган над могилой Адильса и провозгласили своим конунгом Эйстейна, его сына от наложницы. Новый конунг, да и весь народ, продолжали чтить королеву Ирсу — разве не она была матерью и сестрой великого властителя Дании? Она продолжала участвовать в управлении страной, и у нее оставалась своя сильная дружина. Ирса очень хотела посетить своего сына, но годы брали свое. Он, со своей стороны, считал неразумным навязывать свое общество новому господину Свитьод, ибо в таком посещении было бы больше превосходства, чем дружелюбия. Итак, Хрольф и Ирса постоянно откладывали свою встречу.
   Единственное, что омрачало жизнь конунга Хрольфа: он перестал участвовать в жертвоприношениях.
   — Один стал нашим врагом, — говаривал он. — Я никогда не любил вешать или топить беспомощных людей и всегда приносил в жертву богам только животных. А что до Адильса, то мне кажется, что убийства, которые он совершил, принесли ему немного пользы.
   Поначалу, когда Хрольф перестал даже подходить к капищам, датчане начали было опасаться, что наступит голод или иное несчастье. Не однажды ему пришлось успокаивать народ на тингах в разных концах Дании. Но один добрый год следовал за другим; торговые связи крепли и множились, мир казался нерушимым.
   Каждый мог делать то, что считал нужным. Кроме даров предкам и домовым, что хранили домашние очаги, Хрольф и его воины не приносили жертв Высшим Силам, полагаясь только на себя. Однако не все подданные были согласны со своим конунгом, а в особенности Хьёрвард из Оденсе, муж Хрольфовой сестры Скульд, прозванной Дитя Эльфов.
   Годы, последовавшие за свадьбой, Хьёрвард и Скульд прожили, ничем не выделяясь среди других подданных Хрольфа. После того как Бьярки убил дракона, пожиравшего домашний скот, Хьёрвард стал особенно ревностно демонстрировать готовность служить своему повелителю. Несколько лет подряд он участвовал во всех походах в Ютландию и никогда не забывал вовремя прислать воинов, так же как и заплатить подать золотом и товаром. Совсем не так он заботился о своих владениях на севере острова Фюн. Будучи немного лентяем, он довольствовался тем, что имел, и мог бы закончить свои дни счастливо, если бы не Скульд, которая желала большего.
   В конце концов лысеющий толстяк оказался под каблуком у своей черноволосой и стройной супруги, чьи глаза были похожи на изменчивые зеленоватые озера на заснеженной равнине. Из-за нее приговоры, которые он выносил своим подданным, отличались жестокостью. Вскоре бонды поняли, что им так же бессмысленно протестовать, как рабам, которыми владела Скульд. С теми, кто досаждал ей или ее мужу, как правило, приключалась какая-нибудь беда: болезнь, падеж скота, потрава урожая, пожары или что похуже. Она не скрывала своих занятий колдовством, хотя никто не осмеливался следить за ней, когда она в одиночестве уходила в леса или возвращалась с вересковых пустошей. Некоторые шептались, что видели по ночам, как их королева проносится галопом верхом на огромном коне, скакавшем быстрее всякого живого зверя, в сопровождении сонма теней и уродливых тварей.
   Однако и она, и Хьёрвард пребывали, видно, под покровительством богов, поскольку те всегда были щедры к ним. В положенное время супруги приносили в жертву каждому из двенадцати асов именно то, что требовалось: козлов — Тору, свиней — Фрею, котов — Фрейе, быков — Хеймдалю, коней — Тиру и так далее по порядку, до самого Одина. Тот получал человека.
   Супруги процветали и могли содержать огромную усадьбу с крепким хозяйством и богатой казной. А если они и не выставляли напоказ роскошь, а которой жили, как, например, Хрольф Жердинка, так только потому, что Скульд была женщиной прижимистой.
   Ей было мучительно ненавистно то, что ее муж был всего лишь мелкой сошкой в державе брата. Каждый раз, когда возы с податью отбывали в Лейдру, ей казалось, что их поклажа пропитана кровью ее сердца. Она постоянно попрекала Хьёрварда его низким положением. И подобные упреки еще усилились после того, как верховный конунг Дании, возвратившись из Упсалы, стал избегать войн и отвернулся от богов.
   — Так не может больше продолжаться, — сказала она однажды.
   Хьёрвард вздохнул, лежа рядом в постели:
   — Самое лучшее для нас, как и для всех прочих — терпеть все это ради спокойной жизни.
   — Маловато у тебя мужества, — зашипела она в сумраке. — Мне больно видеть, как ты сносишь свой позор.
   — Неразумно задевать конунга Хрольфа. Никто не осмелится поднять свой меч против него.
   — Уж ты-то точно не решишься на такое, потому что слишком слаб дунем. Но ведь тот, кто ничем не рискует, ничего и не выигрывает. Можно ли знать заранее, что Хрольф и его воины непобедимы, даже не попробовав сразиться с ними? Сдается мне, что военное счастье отвернулось от конунга и его дружины, и он, зная об этом, больше не покидает свои палаты. Ну а мы могли бы навестить его!