- Алле!.. Аделаида Панкратьевна?.. Слушай, детка, вот какая картинка... Софья Степановна умерла... Завтра хоронить будем. Приходи... Алле!.. Мария Казимировна?.. Слушай, детка, вот какая картинка... Софья Степановна умерла... Завтра хоронить будем... Приходи... Алле!.. Ирина Густавовна?.. Слушай, детка, вот какая картинка...
   Любовь Давыдовна подружилась с Ахматовой еще до войны, в Ленинграде. Это произошло, когда Анна Андреевна уже разошлась с Н. Н. Пуниным, но принуждена была существовать в одной квартире с ним, с его первой женой и их дочерью Ириной. Эта девочка очень рано вышла замуж, еще школьницей... И вот Любочка вспоминала такую сцену: Ира Пунина и ее муж, взявшись за руки, идут мыться, принимать ванну. Дескать, пусть все видят, что они теперь муж и жена... Ахматова смотрит на это с недоумением и говорит:
   - Я себе представить не могу, чтобы мы с Колей Гумилевым вошли вместе в ванную комнату...
   В семидесятых уже годах знаменитый советский писатель и редактор еженедельника "Огонек" Анатолий Софронов овдовел. По этому случаю он сочинил длиннейшую поэму и посвятил ее покойной жене. И вот я помню, как на Ордынке появилась Любовь Давыдовна и принесла номер журнала "Октябрь", где софроновское творение было напечатано. Она показала нам презабавное место: автор сообщает читателям, что после долгих лет брака он приобрел право,
   Как Дант, назвать любимую Лаурой.
   Ардов сразу же припомнил замечательную шутку Виктора Шкваркина из пьесы "Чужой ребенок": там некий персонаж путает Беатриче уже не с Лаурой, а с ее обожателем:
   - Я вас любил, как Дант свою Петрарку.
   Во все годы, что я ее помню, жизнь у Любови Давыдовны была нелегкая. Она зарабатывала переводами с английского и французского. Главным образом это были какие-то пьесы, но их почти никогда на сцене не ставили. Мой отец пытался помогать Любочке, доставал для нее работу, однако это удавалось крайне редко.
   В конце концов Ардов взялся помочь ей с оформлением пенсии, но тут возникло непредвиденное препятствие. Будучи дамой весьма кокетливой, Любовь Давыдовна тщательно скрывала свой возраст, и в паспорте у нее было сделано соответствующее исправление. В результате пенсия оказалась значительно меньше той, что ей полагалась на самом деле.
   В семидесятых годах Л. К. Чуковская готовила к публикации "Записки об Анне Ахматовой". А так как Лидия Корнеевна была фанатично предана редакторскому делу, она снабдила свой труд подробнейшими примечаниями. И тут ей понадобилось указать год рождения Любови Давыдовны. Далее я приведу рассказ самой Любочки, она говорила:
   - Мне позвонила Лида Чуковская и спросила: "Сколько вам лет?" Якобы ей это нужно для комментария... Но фиг я ей это скажу!..
   И слово свое Любовь Давыдовна сдержала: я могу засвидетельствовать, что в "Записках об Анне Ахматовой" год рождения Стенич-Большинцовой указан неверно.
   Последний раз в жизни я разговаривал с нею по телефону в самом начале 1980 года. Я поднял трубку и услышал голос Любочки:
   - Миша, - заговорила она, - вы не можете сказать мне, где в Москве находится "фестивальский собор"?
   В ответ я рассмеялся. Я понял: она имеет в виду небольшую церквушку снесенного села Аксиньина, которая теперь находится на окраине Москвы - на Фестивальной улице. Я объяснил ей, как туда попасть, и мы еще немного поговорили... Я не задал Любочке никакого вопроса, я и без того знал, зачем она собирается в Аксиньино: именно в тот день в тамошней церкви состоялось весьма торжественное отпевание Надежды Яковлевны Мандельштам.
   VI
   Нет нужды рассказывать о том, насколько тесная дружба связывала Ахматову с Лидией Корнеевной Чуковской. Анна Андреевна ценила ее редакторский талант, высочайшую порядочность, бескорыстие, преданность близким людям. Но притом я бы сказал, что у Ахматовой и Чуковской не могло быть полнейшего единодушия, слишком разные это были натуры.
   Лидии Корнеевне литература совершенно заменяла религию, а Ахматова была христианкой и подобных воззрений разделять не могла. За долгие годы их дружбы Лидия Корнеевна так и не смогла, хотя и усердно пыталась, привить Анне Андреевне преклонение и любовь к своим кумирам, к таким, например, как Герцен или Чехов.
   У Чуковской было, на мой взгляд, чересчур серьезное, если не сказать трагическое восприятие жизни. А Ахматова, как человек неизмеримо более умный, да к тому же обладавший неподражаемым чувством юмора, смотрела на людей и на мир гораздо шире и снисходительнее.
   У меня есть основание полагать, что эту точку зрения разделял покойный Иосиф Бродский. Соломон Волков приводит такие его слова: "Анна Андреевна пила совершенно замечательно... Я помню зиму, которую я провел в Комарове. Каждый вечер она отряжала то ли меня, то ли кого-нибудь еще за бутылкой водки. Конечно, были в ее окружении люди, которые этого не переносили. Например, Лидия Корнеевна Чуковская. При первых признаках ее появления водка пряталась и на лицах воцарялось партикулярное выражение. Вечер продолжался чрезвычайно приличным и интеллигентным образом".
   Анна Андреевна и Лидия Корнеевна неодинаково относились не только к Тургеневу, Герцену, Чехову и к алкоголю. Совсем по-разному они смотрели и на личность К. И. Чуковского. В то время как дочь испытывала к нему неподдельную любовь и восхищение, Ахматова оценивала его вполне объективно. Она безусловно признавала его ум, выдающиеся литературные способности, но ставила ему в вину когда-то опубликованную статью "Две России". (Идея там такая: поэзия Маяковского олицетворяет обновленную страну, а стихи Ахматовой - старую.)
   До революции Чуковский был весьма преуспевающим журналистом и литературным критиком. Жил он на Карельском перешейке, в местечке под названием Териоки. По этой причине кто-то из писателей придумал ему довольно остроумное прозвище "Иуда из Териок" (Иуда Искариот - так звали того, кто предал Христа).
   Язвительность и даже ехидство были неотъемлемой чертой Чуковского. И если Анне Андреевне передавали какое-нибудь его злое bon mot, она с особенной интонацией произносила:
   - Добрый, добрый Корней Иванович...
   Когда он устроил на своей даче библиотеку для местных детей, Ахматова отозвалась об этом так:
   - Просто Корней знает, что богатые люди должны помогать бедным. А остальные в Переделкине даже этого не знают.
   И еще я запомнил, как она говорила:
   - Корней не был в Третьяковке сорок лет. Он посмотрел современный отдел, пришел домой и сказал: "Почему я не ослеп раньше?"
   Как известно, Чуковский - это псевдоним, на самом деле его звали Николай Васильевич Корнейчуков. От Ахматовой я слышал о том, как псевдоним появился: в пылу полемики кто-то употребил словосочетание "корнейчуковский подход" или что-то в этом роде... Так родилось на свет столь знаменитое литературное имя.
   В советское время не менее известен был писатель по фамилии Корнейчук. Это был украинский драматург, обласканный властями и даже занимавший высокие должности. И я помню, как Л. К. Чуковская рассказывала:
   - Корней Иванович мне сказал: "Я буду являться тебе ночью в виде домашнего привидения и говорить: "Лида, я открою тебе страшную семейную тайну: наша фамилия - Корнейчук"".
   Отношения Ахматовой и Лидии Корнеевны в свое время были омрачены ссорой, они не общались в течение десяти лет, со времени войны и вплоть до 1952 года. Уже на моей памяти, в конце пятидесятых, их дружба подверглась еще одному испытанию, и причиной тому стал наш с братом Борисом близкий приятель, родной племянник Чуковской Женя.
   Увы, с Лидией Корнеевной случилось то, что, как известно, произошло со всеми москвичами: ее "испортил квартирный вопрос". Она со своей дочкой Люшей жила на улице Горького в квартире, которая принадлежала Корнею Ивановичу. А на даче в Переделкине рос и воспитывался сын убитого на войне ее брата Бориса.
   В пятидесятых годах Женя Чуковский окончил школу и поступил в Институт кинематографии. Ездить всякий день из Переделкина к месту учебы было затруднительно, и Корней Иванович выделил внуку комнатку в квартире на улице Горького.
   У Лидии Корнеевны были к племяннику претензии вполне коммунального свойства: Женя не вымыл за собою ванну..., он разбросал на кухне свою одежду..., он вышел из комнаты в одних трусах... и т. д. и т. п.
   Надо сказать, Ахматова в этом конфликте решительно взяла сторону Жени. Она, например, говорила:
   - Неужели бы я стала считать, сколько раз при мне мальчики Ардовы выходили в трусах?..
   Кроме Анны Андреевны в этот конфликт были вовлечены и некоторые другие дамы - тогдашние приятельницы Чуковской. Я помню, как у нас на Ордынке Маргарита Алигер громко осуждала Женю за его "проступки". Это говорилось моему младшему брату, который ни слова не проронил в ответ. А когда Алигер окончила свой монолог и удалилась, Боря мрачно поглядел ей вслед и сказал:
   - Подумаешь, Марина Цветаева...
   Каковая реплика привела Ахматову в совершенный восторг.
   И еще подобное воспоминание. Наталья Ильина в свою очередь произносила гневную речь в защиту "обижаемой" Лидии Корнеевны. Между прочим, она говорила:
   - Женя, со своим отвратительным лицом...
   Ахматова жестом прервала ее и гневно сказала:
   - Я слышать не могу, когда кого-нибудь ругают за некрасивую внешность!
   По счастью, конфликт Лидии Корнеевны с племянником продолжался недолго. В 1958 году Женя познакомился с дочерью Шостаковича Галей. Они полюбили друг друга, вскоре поженились, и Дмитрий Дмитриевич предоставил им жилье.
   Честное слово, я бы не стал вспоминать эту неприглядную историю, кабы она не аукнулась совсем недавно и самым постыдным образом. 7 декабря 1997года мой приятель Евгений Борисович Чуковский скончался, и его решили похоронить на Переделкинском кладбище, рядом с дедом и бабкой. Но этому категорически воспротивилась дочь Лидии Корнеевны Люша (Елена Цезаревна Вольпе), а именно она является душеприказчицей Корнея Ивановича. Бедный Женя, при жизни его выживали из квартиры любимого деда, а после смерти не дали лечь рядом с ним...
   Но вернусь к Лидии Корнеевне. После смерти Ахматовой я виделся с нею раза два или три. Более всего запомнилось мне, как я побывал у нее в гостях осенью 1971 года. Я пришел показать ей только что написанные свои рассказы, которые для печати не предназначались. Чуковская приняла меня очень тепло. Незадолго до этого она вышла из больницы и говорила мне:
   - Врачи подозревали, что у меня рак легкого. Но потом выяснилось, что это - туберкулез. И тогда все стали меня поздравлять, как будто я родила тройню...
   Рассказы мне пришлось читать вслух, зрение у Лидии Корнеевны было неважное... Прочитанное она похвалила, сделала несколько незначительных замечаний и торжественно, как бы принимая меня в русскую литературу, произнесла:
   - Ну вот, теперь я буду знать, что есть такой писатель - Миша Ардов.
   Чего греха таить, в те минуты я отнесся к этому вполне серьезно...
   Потом мы с ней беседовали о политике, о литературе... Заговорили о Солженицыне... И тут Лидия Корнеевна сказала фразу, которую я запомнил на всю жизнь:
   - Я поняла, что этим... - тут моя собеседница указала рукою на потолок (в те времена такой жест означал, что речь идет о самом высоком советском начальстве), - ... что этим даже деньги не нужны. Им нужен только срам.
   VII
   Я уже упоминал, что свою приятельницу Наталию Ильину Ахматова считала осведомительницей. Свое мнение Анна Андреевна объясняла весьма убедительно и просто:
   - Все те люди, которые вместе с нею вернулись из Китая, отправились или в тюрьму, или в ссылку. А она поступила в Литературный институт на Тверском бульваре...
   Ум и интуиция редко подводили Анну Андреевну. Теперь, спустя полвека с той поры, как Ильина стала приходить на Ордынку, у меня появилось косвенное подтверждение ахматовской правоты. Сорок с лишним лет назад, 12октября 1957года, парижская газета "Русская мысль" напечатала "Открытое письмо Наталии Ильиной, автору романа "Возвращение". Журнал "Знамя", Москва". Начинается эта публикация так:
   "Милая Наташа!
   Могу Вас поздравить, Ваш роман "Возвращение" читается в Рио-де-Жанейро русскими, прибывшими с Дальнего Востока, нарасхват.
   К сожалению, должна отметить, что читают его главным образом как документ из секретного отдела НКВД. Не там ли Вы и писали его, Наташа, и не был ли он Вашей платой за право проживания в Москве и прочие блага?"
   Далее автор разбирает самый роман и рассказывает о людях, чьи биографии легли в основу этой вещи. А в конце открытого письма содержатся весьма любопытные сведения о жизни Ильиной:
   "Вы работали спикером на японской радиостанции и прославляли подвиги тех самых японцев, которые жгли китайские деревни и гнали к нам беженцев.
   Попутно с работой у японцев Вы завели дружбу в немецких кругах, которая оплачивалась уже совсем щедро. Вы даже завели себе автомобиль. Автомобиль вызвал подозрение у японцев. Вы были приглашены в отдельную комнату. Разговор был неприятен и длился дня три. Выцарапал Вас Ваш друг-немец.
   По выходе на свободу у Вас брызнули "слезы обиды" .
   Тогда-то Вы и перешли в советский лагерь, где и стали делать карьеру. В течение пяти лет вы систематически снабжали советское консульство доносами на нас, работавших против японцев не из личных выгод.
   Во время войны по Вашим доносам советское консульство конфисковало единственный независимый литературный журнал "Сегодня" и передало его темной компании, в которой Вы играли одну из первых скрипок.
   Вы приложили руку и к разгрому поэтического кружка "Остров", куда Вас не пускали. Это было уже после войны, когда Вы очень тесно приблизились к одному советскому "тузу" , уже закусили удила. Вашим оговорам, интригам, провокациям можно было бы посвятить немало страниц. Особенно рьяно Вы работали во время репатриации, и сколько душ на Вашей совести, известно только Вам и Вашему начальству.
   Начав так блестяще, можно себе представить, что Вы делаете в Москве. Но, может быть, Вам уже нет выхода. Может быть, петля, которую Вы так легко набрасывали на шеи других, уже стягивается на Вашей собственной шее.
   В таком случае следует Вас только пожалеть. И, возможно, даже простить. Одного только нельзя Вам простить, Наташа, - того, что Вы называете себя писательницей.
   Ведь завет русского писателя издавна был:
   ...в мой жестокий век восславил я свободу
   И милость к падшим призывал.
   Вы же славите кандалы и глумитесь над теми, кто уже не может себя защитить.
   И это Вы, сексотка, осмеливаетесь называть творчеством?
   Ю. Крузенштерн-Петерец.
   Рио-де-Жанейро. Бразилия"1.
   Возникает совершенно законный вопрос: если Ахматова догадывалась об этом, то по какой же причине она столько лет терпела Ильину в своем окружении?
   Мне представляется, что причин тут несколько.
   Самая первая и главная вот какая. В течение десятилетий Анна Андреевна постоянно чувствовала свою поднадзорность, ведь она недаром написала:
   Окружили невидимым тыном
   Крепко слаженной слежки своей.
   Но самым близким людям Ахматова высказывала такое убеждение: в определенном смысле удобно и даже выгодно иметь возле себя толкового осведомителя, который в своих доносах хотя бы не переврет твои подлинные слова и мнения.
   Затем среди причин, определявших у Ахматовой снисходительное отношение к Ильиной, был веселый и легкий нрав Натальи Иосифовны. Она была остроумным и живым собеседником, любила застолье... Да и обладала несомненным литературным талантом, писала блистательные пародии, смешные фельетоны, а впоследствии интересные мемуары...
   И, наконец, еще одна причина, которая способствовала их близости. Опубликовав свой роман "Возвращение" (сперва в журнале, а потом и отдельной книгой), Ильина получила солидный гонорар, и это позволило ей купить автомобиль. Водить машину она умела еще с шанхайских времен и охотно возила Ахматову. А та любила прокатиться то в Коломенское, то просто на природу...
   Иногда Анна Андреевна давала своим знакомым домашние прозвища. Так, Л. К. Чуковская по причине вальяжности и некоторой монументальности называлась "Лидессой", а миниатюрная М. И. Алигер - "Алигерицей"... Однако же сами носительницы подобных наименований обыкновенно не догадывались о них.
   Было прозвище и у Ильиной, только придумала его не сама Ахматова, а Е.И. Рогожина, жена Льва Никулина. Однажды в разговоре Екатерина Ивановна запамятовала имя Натальи Иосифовны:
   - Эта, ну как ее?.. Из Шанхая... Штабс-капитан Рыбников...
   Мы все знали и любили одноименный рассказ, и реплика Рогожиной имела шумный успех. Ведь купринский герой был агентом, прибывшим с Дальнего Востока. С того самого дня слово "Штабс" стало тайным прозвищем Натальи Иосифовны и прочно вошло в лексикон Ахматовой.
   И вот еще что мне хочется отметить. Ахматова частенько удивлялась тому, что Ильина не знает самых элементарных вещей. (Как видно, русская гимназия в Харбине была не из лучших учебных заведений, да и Литературный институт не много ей прибавил.) Анна Андреевна, например, обнаружила, что "Штабс" не имеет никакого понятия о гравюрах Альбрехта Дюрера и вообще называет его "Дурером". А еще я вспоминаю, как Ахматова говорила с усмешкой:
   - "Штабс" стала мне жаловаться на неоправданную строгость профессоров в Литературном институте. Дескать, ей несправедливо поставили тройку по истории литературы только за то, что она в своем ответе сделала незначительную ошибку: назвала "Пиковую даму" - одной из "Повестей Белкина"...
   Бедная "Штабс"! Она даже и того не понимала, что Ахматова - великий знаток и исступленная поклонница Пушкина - самый неподходящий слушатель для подобной жалобы.
   VIII
   Mаргариту Иосифовну Алигер я знал с раннего детства. В 1941 году среди прочих писательских семей, вместе с которыми мы ехали в эвакуацию, была и она с крошечной дочкой Таней. Мне помнится, какое-то время мы даже существовали вместе, в одной комнате, - моя мать с нами тремя и Маргарита Иосифовна со своим ребенком... Где это было - в Чистополе?.. В Берсуте?..
   После войны мои родители дружили с Маргаритой Иосифовной. В это время у нее появилась и вторая девочка - Маша, она была дочерью Александра Фадеева. Рассказывали, что, узнав о появлении ее на свет, циничный Валентин Катаев будто бы сказал:
   - Как же Сашка был пьян!
   Надобно заметить, что у Маши было большое сходство с отцом, а потому некий писатель, менее ехидный, нежели Катаев, говорил:
   - Когда я вижу этого ребенка, мне хочется говорить о социалистическом реализме.
   В те времена Алигер со своими дочками жила в композиторском доме на Миусской площади. У них там был пудель, очень забавный щенок. Однажды маленькая Маша с ним играла, она тянула куклу в свою сторону, а песик в свою... Пудель явно одолевал девочку, и тут она обратила внимание на то, что держит игрушку рукой, а щенок - пастью...
   - Ах, ты зубами?! - вскричала Маша и со своей стороны взяла игрушку в рот.
   В сороковых годах Маргарита Алигер прославилась тем, что написала поэму о Зое Космодемьянской, которая в те времена стала культовой фигурой. На московских прилавках появились даже шоколадные наборы с ее портретом. И вот тогда Алигер вступилась за честь своей героини и добилась того, что конфеты с изображением злосчастной партизанки из продажи исчезли.
   В архиве моего отца существует небольшая тетрадка, в которой он фиксировал свои разговоры с Ахматовой. Там есть такая запись, относящаяся к 1948 году:
   "А способность у нее проникать в глубь литературных произведений такова:
   Маргарита Алигер пришла к нам и прочитала Анне Андреевне новую свою поэму о любви к покойному мужу (композитор Константин Макаров, убит на войне). Читка шла с глазу на глаз.
   Анна Андреевна сказала так: в этой поэме тот недостаток, что посвящена она и толкуете вы об убитом муже, а думаете о другом человеке и любите сейчас этого другого.
   Алигер была поражена и признала, что это - правда".
   В конце сороковых и в начале пятидесятых годов Маргарита Иосифовна редко появлялась у нас на Ордынке, а вот во времена хрущевской "оттепели" она стала приходить к Ахматовой гораздо чаще. Алигер вместе с Э. Казакевичем редактировала альманах "Литературная Москва" и пыталась публиковать там стихи Анны Андреевны. Но мне помнится, что из этой затеи ничего не вышло.
   А еще я вспоминаю, как Маргарита Иосифовна приходила на Ордынку, чтобы привлечь Ахматову к сотрудничеству с Европейским сообществом писателей, во главе которого стоял Джанкарло Вигарелли. В тот раз она довольно долго пробыла наедине с Анной Андреевной, а потом удалилась. После ее ухода Ахматова со смехом объявила:
   - "Алигерица" мне сказала: "Мы боремся с Ватиканом..."
   Это всех нас позабавило, а Ардов не поленился и нарисовал для юмористического семейного альбома карикатуру, изображающую борьбу Алигер с Ватиканом. У меня до сих пор хранится этот рисунок - величественный Папа в тиаре и со шпагой в руке, а против него выступает тщедушная фигурка "Алигерицы"...
   После того, как эта карикатура появилась, на Ордынку зашла младшая дочка Маргариты Иосифовны, и мы ей это изображение показали. Маша взглянула и произнесла:
   - Папа похож, а мама - нет.
   Кстати сказать, сама Маргарита Алигер обладала изрядным чувством юмора, и ее остроты иногда цитировались на Ордынке. В шестидесятых годах, когда дочери повзрослели, Маргарита Иосифовна говорила:
   - Ну вот, кончились ангины - начались аборты.
   Откровенно говоря, Маргарита Иосифовна терпеть не могла меня и всю нашу с братом Борисом компанию. Я полагаю, она не могла не чувствовать, сколь иронично и даже пренебрежительно относились мы к официальной советской литературе, к которой она принадлежала с младых ногтей.
   Теперь я несколько сожалею, что по причине нашей с Алигер взаимной антипатии я был довольно далек от их семьи. Ведь биография Маргариты Иосифовны могла бы стать материалом для повествования вполне серьезного и даже трагического. Сказать, что жизнь она прожила трудную, - ничего не сказать.
   Еще до войны в годовалом возрасте умер ее старший ребенок - мальчик.
   В первые дни войны погиб ее муж - композитор Константин Макаров...
   В 1956 году застрелился отец ее младшей дочери - А. А. Фадеев.
   В 1974 году от рака крови скончалась ее старшая дочь Татьяна.
   Младшая дочь Маша вышла замуж за иностранца, уехала в Германию, а потом поселилась в Лондоне. В октябре 1991 года она покончила с собою, и ее тело привезли в Россию.
   Маргарита Иосифовна пережила своих детей и в августе 1992-го погибла в результате нелепейшего несчастного случая - она свалилась в глубокую канаву неподалеку от своей дачи. И теперь они все трое - мать и обе дочери - лежат на одном кладбище, в Переделкине.
   Честно говоря, мне бы не хотелось завершать свой рассказ на подобной ноте, а потому я решаюсь присовокупить еще одну историю. Довольно скоро после смерти Ахматовой "Алигерица" опубликовала свои воспоминания о ней. Там повествуется и о том общеизвестном факте, что Владимир Георгиевич Гаршин, за которого Анна Андреевна собиралась выйти замуж, обошелся с нею непорядочно и жестоко.
   Так вот, Алигер сообщала читателям, будто из Ленинграда в Москву пришла по сему случаю такая телеграмма:
   "Одна. Несчастлива. Ахматова".
   Телеграмма действительно была послана на имя моей матери, но текст был совсем иной:
   "Гаршин тяжело болен психически расстался со мной сообщаю это только вам Анна".
   Году эдак в семьдесят девятом у меня был разговор с редакторшей из Гослитиздата, которая в то время готовила к печати новую книгу Алигер. Я сообщил этой даме о том, что Маргарита Иосифовна неверно цитирует ахматовскую телеграмму. Буквально на следующий день "Алигерица" мне позвонила.
   - Миша, - сказала она, - что это за история с телеграммой?
   Я объяснил ей, в чем дело.
   - Но я же хорошо помню, - говорила мне Алигер, - у меня эта телеграмма перед глазами...
   - Эта телеграмма, - отвечал я, - лежит у меня в той папке, где находятся письма Ахматовой. Ее текст именно такой, как я вам говорю.
   - Ну, может быть, была еще другая телеграмма, - с надеждой сказала Алигер.
   На это я ответил так:
   - Маргарита Иосифовна, мы оба с вами знали Ахматову. Она не имела обыкновения давать несколько телеграмм по одному и тому же поводу.
   В те дни я пересказал этот разговор в большой компании, где была и Наталья Горбаневская. Выслушав это, она сказала:
   - Как видно, у Алигер всю жизнь была мечта - дать кому-нибудь такую телеграмму: "Одна. Несчастлива". И подписаться: "Ахматова".
   IX
   В моей книге "Легендарная Ордынка" есть целая глава, которую я посвятил Александру Георгиевичу Габричевскому - одному из самых значительных людей, каких мне довелось узнать в моей жизни. А о личности не менее замечательной о его жене Н. А. Северцовой - там есть лишь несколько строк, которые уместно здесь привести: "Наталья Алексеевна была совершенно необыкновенным человеком. Самым существенным ее качеством был талант. Талант во всем, что бы она ни делала - писала ли картинки, составляла ли композиции из корней, стряпала ли, накрывала ли на стол, обставляла ли комнаты или устраивала театрализованные игры. Она, ее необычайная одаренность, - вот что было душою дома, который привлекал столь многих и не был похож ни на один другой дом в мире..."