"Нью-Йорк, марта 10-го, 1831.
   Сэр, не имея более никаких уз, которые связывали бы меня с родной моей страной - ни надежд, ни друзей - я намереваюсь, при первой возможности, направиться в Париж, с целью получить, через поддержку маркиза де Ла Файэтта, назначение (если возможно) в Польскую армию.
   В случае вмешательства Франции в пользу Польши это легко может быть осуществлено - во всяком случае, это будет моим единственно выполнимым планом действий.
   Цель этого письма - почтительно попросить вас оказать мне такую помощь, какая находится в вашей власти во исполнение моих намерений.
   Свидетельство "о пребывании" в моем классе, есть все, чего я имею право ожидать.
   Что-нибудь еще - какое-нибудь письмо к какому-нибудь другу в Париже или к маркизу - будет добротою, которой я никогда не забуду. С глубоким почтением, ваш покорный слуга,
   Эдгар А. По".
   Впредь до дальнейших изысканий тайна остается тайной.
   Вернемся несколько назад. В начале 1829 года, как говорит биограф Дидье, мы находим Эдгара По в Балтиморе с рукописью небольшого томика стихов, который через несколько месяцев был напечатан в виде тоненькой книги in-octavo, в переплете с красными крапинками и желтым корешком. В книжке семьдесят одна страница. На шестой посвящение: "Кто глубже всех испьет сюда". Заглавный листок этого сборника стихов гласит:
   АЛЬ-ААРААФ
   ТАМЕРЛАН
   и
   МАЛЫЕ ПОЭМЫ
   Эдгара А. По.
   БАЛТИМОРА
   Хатч и Деннинг.
   1829.
   Малые поэмы, за небольшим исключением, вошли в позднейшие издания Эдгара По. Одно из этих стихотворений достопримечательно тем, что в нем, почти дословно, встречается четырнадцать строк, которые потом были выделены и переделаны в стихотворение, называющееся "Сон во сне", напечатанное через год после его смерти. В связи с напечатанием этого сборника у Эдгара По завязалась переписка с Джоном Нилом, тогда издателем "The Yankee and Boston Literary Gazette", "Янки и Бостонской литературной газеты", имя которого должно быть с благодарностью сохранено в памяти, ибо он первый приветствовал юношу Эдгара По и всю жизнь относился к нему с настоящим добросердечием, хотя не был с ним близок. Перед опубликованием своего второго томика стихов Эдгар По послал Нилу несколько стихотворных отрывков и просил его чистосердечно высказаться. На столбцах своей газеты издатель отвечал: "Если Э. А. П. из Балтиморы, строки которого о небе - хотя он признается, что он смотрит на них как на безусловно высшее, чем что-либо в общем уровне американской поэзии, кроме двух-трех указываемых безделиц, - являются пусть и бессмыслицей, скорей бессмыслицей изысканной, захочет отнестись к себе справедливо, он мог бы создать красивую и, быть может, величественную поэму. Есть добрые основания, чтобы оправдать подобную надежду в таких строках, как эти:
   Долы дымные - потоки
   Теневые - и леса,
   Что глядят, как небеса;
   Формы их неразличимы,
   С древ капели - словно дымы.
   ...Лунный свет,
   Над деревней, над полями,
   Над чертогами, везде
   Над лесами и морями,
   По земле и по воде
   И над духом, что крылами
   В грезе веет - надо всем,
   Что дремотствует меж тем
   Их заводит совершенно
   В лабиринт своих лучей.
   Глубока и сокровенна,
   _Глубока_, под мглой лучей,
   Страсть дремоты тех теней.
   У нас нет больше места для других строк".
   В ответ на это слабое признание его способности создать что-нибудь достойное, Эдгар По, проникнутый истинной признательностью, поспешил ответить следующим письмом:
   "Я молод - мне еще нет двадцати - я поэт - если глубокое почитание всей красоты может сделать меня таковым - и хочу быть им в общепринятом смысле слова. Я отдал бы мир, чтобы воплотить хотя бы половину тех мыслей, которые проплывают в моем воображении. (Кстати, помните ли вы или читали ли когда-нибудь восклицание Шелли о Шекспире: "Какое число мыслей должно было проплыть и быть в ходу, прежде чем мог возникнуть такой автор!"). Я взываю к вам, как к человеку, любящему ту же самую красоту, которую я обожаю красоту природного голубого неба и солнцем осиянной земли - не может быть связи более сильной, чем брата с братом. И не то много, что они любят один другого, а то, что они оба любят одного и того же отца - их чувства привязанности всегда бегут в одном и том же направлении - по тому же самому руслу, и не могут не смешиваться. Я праздный и с детства был праздным. Поэтому про меня не может быть сказано, что:
   "Я оставил призванье для этого праздного дела,
   Долг презрел - повеленья отца не свершил"
   ибо у меня нет отца - нет матери.
   Я собираюсь выпустить в свет том "Поэм", большая часть которых написана до того, как мне было пятнадцать лет. Говоря о "Небе", издатель "Янки" говорит: "Он мог бы написать красивую, если даже не величественную, поэму" (самые первые слова ободрения, которые, сколько припомню, я когда-либо слышал). Я вполне уверен, что до сих пор я еще не написал ни таковой поэмы, ни иной - но что я могу, в этом я даю клятву - если мне дадут время. Поэмы, подлежащие опубликованию, суть "Аль-Аарааф", "Тамерлан", одна около четырехсот строк, другая около трехсот, с несколькими небольшими стихотворениями, В "Аль-Аараафе" есть добрая поэзия и много экстравагантности, выбросить которую у меня не было времени.
   "Аль-Аарааф" - сказка о другом мире - о звезде, открытой Тихо-Браге, которая появилась и исчезла так мгновенно - или, скорее, тут нет никакой сказки. Я прилагаю отрывок о дворце главенствующего божества; как вы увидите, я предположил, что многие из утраченных ваянии нашего мира улетели (в духе) на звезду Аль-Аарааф - изящное место, более подходящее к их божественности:
   Высоко, на эмалевой горе,
   Средь исполинских воздымаясь пастбищ,
   Громада возносилася колонн,
   Не бременя собою светлый воздух,
   Паросский мрамор, солнца свет приняв
   Закатного, двойной светил улыбкой
   На волны те, что искрились внизу.
   Из звезд был пол, расплавленных, что пали
   Чрез черный воздух, серебря свой путь,
   Серебряный рождая в смерти саван,
   Теперь же устелив дворец Небес.
   Верховный купол был на тех колоннах,
   На них он возвышался, как венец,
   Алмаз округлый был окном блестящим,
   В пурпурный воздух этот круг глядел.
   Но взоры серафима зрели дымность,
   Туманностью тот мир окутан был:
   Там был оттенок исседа-зеленый,
   Который для могилы Красоты
   Природа возлюбила, он таился
   Вкруг архитравов, одевал карниз,
   И каждый Херувим, что был изваян,
   Из мраморных своих глядя жилищ,
   Земным смотрел в тени глубокой ниши.
   В богатом этом мире - статуй ряд,
   Ахэнских, также фризы из Тадмора,
   Перс_е_полиса, Б_а_льбека, из бездн
   Гоморры обольстительной! О, волны
   Теперь над ней - так поздно! Не спасти!
   Кроме того, юный Эдгар приводит другой отрывок, о "Молчании":
   Наш мир - мир слов: мы говорим "Молчанье",
   Когда хотим означить мы покой,
   Но это - только слово, лишь названье.
   Природа - говорит. И даже рой
   Созданий идеальных - с сновиденных
   Воздушных крыл звук веет теневой,
   Но то не так, как в высях совершенных,
   Но то не так, когда в выси немой
   Проходит возглагоголание Бога,
   И красный тлеет вихрь...
   Кроме того, он приводит два, довольно длинные, отрывка из "Тамерлана", и следующие строки из того безымянного стихотворения, которое, в несколько измененном виде, возникло как его "Сон во сне":
   Радость та, что сном жила
   Днем ли - ночью ли ушла
   Как виденье ли - как свет
   Что мне, раз ее уж нет? Я стою на берегу,
   Бурю взглядом стерегу,
   И держу в руках моих
   Горсть песчинок золотых
   Как их мало! Все оне
   Соскользают вниз к волне!
   Сны ли это? Нет, они
   Скрылись ярко, как огни,
   Словно молния-змея
   В миг - и так исчезну я.
   Джон Нил ответно приветствовал Эдгара По и говорил, что, если другие отрывки, со всеми их недостатками, так же ценны, автор "заслужил стоять высоко, очень высоко во мнении сияющего братства". Он убеждал также юного поэта не столько опираться на свое настоящее, сколько, преследуя высокую цель, преодолевать настоящее, упорно веруя в будущее. Истинную сердечность отношения к Нилу Эдгар По сохранил навсегда. Аль-Аарааф - название звезды, которая, будучи, вероятно, солнцем, одним из солнц, в последнем празднике своего сгорания появилась внезапно на небе, достигла в несколько дней лучезарности, превышающей блеск Юпитера, так же внезапно исчезла и более не появлялась никогда. Аль-Аарааф - магометанский Эдем - Чистилище, местопребывание тех, кто слишком хорош для Ада, но к Небу не подходит
   В стороне от Вечности небес
   И однако ж как вдали от Ада!
   Этот сияющий мир, исполненный цветов, звуков, нежных дуновений, красного огня сердца. Этот мир качается на золотом воздухе, как водяная лилия на осиянной воде, оазис в пустыне благословенных, ему светят четыре блестящие солнца.
   Земного ничего - один лишь луч
   (Очей красы), отброшенный цветами
   Земного ничего, лишь дрожь-напев,
   Мелодия среди лесных прогалин.
   Иль голос сердца, где кипела страсть,
   Звук радости, столь мирно отошедшей,
   Что словно ропот в раковине он,
   Как эхо должен быть и так пребудет
   О, ничего из всей земной золы
   Но вся краса - и все цветы с Любовью
   Вся красота - все пышности цветов,
   Что увивают наши здесь беседки,
   Украсили тот мир в дали, в дали
   Светило то бродячее зажгли.
   Там растет драгоценный цветок, что сродни высочайшим звездам - пчела, прикоснувшись к нему, пьянеет, такие там лилии, что вот ощущаешь тень меры любви, тень Сафо; рассветы белогрудые в бальзамическом воздухе, подобные преступной красоте, наказанной и тем более прекрасной; цветы, что своим благовонием дышат лишь в ночь; хризантема златого Перу - подсолнечник, что всегда обращает свой лик к солнцу и затягивает свой диск золотистою дымкой; змееподобные алоэ, что, раскрываясь, умирают, а, умирая, дышат запахом ванили; лотосы, с длинными, длинными стеблями, так что дотянутся до самой поверхности воды и качаются на влаге воскипевшего потока; пурпурный, нежный гиацинт; цветы, как чаши, которым поручено на куреньях своих возносить до небес звуки песни. Там сбираются облаком светящимся летучие светлянки и, сцепившись, как один златистый круг, как одна золотая огромная точка, вдруг разлетаются как несчетные, блестящей чертой повторенной, в даль уходящие летучие лучи. Там можно слышать звук, возникающий при смене светов, ибо явственно слышал не раз ясновидец и слышащий звук тьмы, по мере того как она заполняет весь горизонт. Мир достойный для девушки-ангела и ее серафима-любовника. Там живительный гений, дух жизни в жизни, дух живой красоты мира, тот женственный гений, который правит нескончаемой музыкой, явственно слышимой душе в безмерном ночном молчании. Имя светлой этой тени Лигейя. Через десять лет, или скорее, она возникнет в страстном уме как образ красивейшей женщины, и самой любящей, и самой страстной, ибо она волей побеждает смерть, - теперь же, в уме провидца-юноши, брошенного в мир и более пустынного в мире, чем один-единственный цветок, качающийся на крае срыва, над кипящим морем, что там внизу, она загорается светом теневым и вызывает в юноше такой восторженный псалом себе:
   К ЛИГЕЙЕ
   (Из поэмы Аль-Аарааф)
   Лигейя! Лигейя!
   Красивый мой сон.
   Ты в мыслях, - и, млея,
   Рождается звон.
   Твоя ль эта воля
   Быть в лепетах грез?
   Иль, новая доля,
   Как тот Альбатрос,
   Нависший на ночи,
   (Как ты на ветрах),
   Следят твои очи
   За музыкой в снах?
   Лигейя! куда бы
   Ни глянул твой лик,
   Все магии - слабы,
   Напев - твой двойник.
   И ты ослепила
   Столь многих во сне
   Но милая сила
   Скользить по струне
   Звук капель из тучи
   Цветок обольет,
   И пляшет певучий,
   И ливнем поет
   И, лепет рождая,
   Взрастает трава,
   И музыка, тая,
   Жизнь мира, - жива.
   Но дальше, вольнее,
   Туда, где ручей
   Под сеткой, Лигейя,
   Тех лунных лучей
   К затону, где мленье,
   Там греза жива,
   И звезд отраженья
   На нем - острова
   На бреге растенья
   Глядят в водоем,
   И девы-виденья
   Захвачены сном
   Там дальше иные,
   Что спали с пчелой,
   В те сны луговые
   Войди к ним мечтой
   Роса где повисла,
   Склонись к ним в тиши,
   Певучие числа
   В их сон надыши
   И ангел вздохнет ли
   В дремоте ночной,
   И ангел уснет ли
   Под ледяной луной
   В полях многосевных
   Качая свирель,
   Ты чисел напевных
   Построй колыбель!
   Летом 1830 года Эдгар По, ища какого-нибудь прочного положения, поступил в Военную Академию в Вест-Пойнте, основанную в 1802 году, дабы снабжать молодую Северо-Американскую республику надлежаще вымуштрованными воинами. Образование и содержание там было даровым и, кроме того, каждый кадет получал ежемесячную стипендию в двадцать восемь долларов. Четырехлетний курс и строгая дисциплина. Как гласит официальный рапорт, в конце концов из общего числа 204 лишь 26 кадетов ко времени рапорта оказались без черных отметок, сопровождающих их имена. Один из товарищей Эдгара По, товарищей не только по кадетству, но и по карцеру, Джайбсон, говорит в своих воспоминаниях, что По в то время казался старше своих лет, у него был усталый, измученный, недовольный взгляд, который не легко было забыть тем, кто с ним близко соприкасался. Между прочим, его очень сердила некая школьная шутка на его счет: кто-то, остря над его усталым видом, сказал, что он выхлопотал для своего сына прием в школу, но сын его помер, и вот отец поступил вместо умершего сына. Эта злая школьная шутка хорошо рисует нам духовную разницу между Эдгаром По тех дней и его товарищами-кадетами.
   Чем, собственно, был занят Эдгар По в течение немногих месяцев своего кадетства? Он занимался, конечно, математикой, как то полагалось, жадно поглощал разнообразные книги, какие только можно было достать в школьной библиотеке, поражал своих товарищей обширными сведениями по английской литературе и читал им на память длинные отрывки из разных авторов в прозе и в стихах, причем редко повторял, или никогда не повторял, те же самые отрывки дважды перед одною и тою же аудиторией; писал стихотворные "пасквили" на приставников и учителей; и вскоре, возненавидев однообразную рутину военной дисциплины, решил бросить Военную Школу, но, так как этого он не мог сделать законным порядком, ибо нуждался в позволении приемного отца, Аллэна, какового тот не дал, Эдгар По, со свойственной ему систематичностью, раз за разом не явился на перекличку, не явился на парад, не явился в церковь, не явился тут-то, не явился туда-то, ослушался в том-то, отказался исполнить приказание такое-то. В результате - то, чего он и хотел: он предстал перед военным судом и был исключен из Школы, или, как гласило постановление, "Кадет Эдгар А. По увольняется от службы Соединенным Штатам и не будет более считаться членом Военной Академии после 6-го марта 1831 года".
   Итак, Эдгар По снова был свободен, снова один, лицом к лицу с миром, и первое, что он сделал, он напечатал новый сборник стихов. Товарищи-кадеты все подписались на получение экземпляров этого сборника и были совершенно разочарованы. Там были какие-то непостижимые стихи - и не было ни одной из сатир на профессоров и прислужников!
   Заглавный листок книги гласил:
   ПОЭМЫ
   ЭДГАРА А. ПО
   Tout le monde a raison. - Rochefoucault.
   ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ.
   НЬЮ-ЙОРК.
   Опубликовано Эламом Блиссом
   1831.
   В сборнике 124 страницы, и посвящение гласит: "Североамериканскому Кадетскому корпусу этот том почтительно посвящается". В виде предисловия напечатано письмо к некому, очевидно мифическому, мистеру Б., излагающее литературный символ веры Эдгара По, оставшийся в общих чертах неизменным на всю его жизнь. Там есть, между прочим, следующие любопытные строки:
   "Было сказано, что критический разбор какой-нибудь хорошей поэмы может быть написан тем, что сам не поэт. Согласно с _Вашим_ и _моим_ представлением о поэзии, я чувствую, что это ложно: чем менее критик одарен поэтически, тем менее справедлива критика, и наоборот. Ввиду этого, и так как на свете мало людей, подобных Вам, я был бы столь же пристыжен одобрением всего мира, как горжусь Вашим. Кто-нибудь другой мог бы заметить: "Шекспир пользуется одобрением всего мира, и однако Шекспир величайший из поэтов. Таким образом, мир, по-видимому, судит справедливо. Почему же вы должны были бы стыдиться его благоприятного суждения?" Трудность заключается в истолковании слова "суждение" или "мнение". Действительно, это мнение всего мира. Но оно столь же ему принадлежит, как книга тому человеку, который ее купил; он не написал книгу, но она - его; мир не создал мнения но оно ему принадлежит. Глупец, например, считает Шекспира великим поэтом но глупец никогда не читал Шекспира.
   Я не верю в Вордсворта. Что в юности у него были ощущения поэта - это я допускаю - в его писаниях есть проблески крайней утонченности - (а утонченность есть истинное царство поэта - его El Dorado) - но они имеют вид лучших вспоминаемых дней; и проблески, в лучшем случае, весьма малое доказательство настоящего поэтического огня - мы знаем, что несколько цветков там и сям возникают в расщелинах ледника. Он достоин осуждения за то, что он истратил свою юность в созерцании с целью поэтизировать в зрелом возрасте. С возрастанием его способности суждения, свет, который должен был сделать ее очевидной, поблек. Его суждения, таким образом, слишком корректны. Это трудно понять - но древние германские готы поняли бы это, они, имевшие обыкновение обсуждать важные государственные дела дважды: один раз пьяными и один раз трезвыми - трезвыми, чтобы не погрешить в точности; пьяными, дабы не утратить силы выражения.
   О Кольридже я могу говорить с чувством глубокого почтения. Что за подъем ума! Что за гигантская сила! Он лишний раз подтверждает очевидность того факта "que la plupart des sectes ont raison dans une bonne partie de ce qu'elles annoncent, mais non pas en ce qu'elles nient" ("что большинство сект право в значительной части того, что они проповедуют, но неправо в том, что они отрицают"). Он заключил, как в тюрьму, свои собственные представления благодаря тому, что поставил преграду перед представлениями других. Прискорбно думать, что такой ум похоронил себя в метафизике и, как цветок Никтанта, все свое благоухание отдает лишь ночи. Читая его поэтические произведения, я трепещу, как тот, кто стоит над вулканом, и по темноте, черными взрывами исходящей из кратера, узнает об огне и свете, которые колышутся там, внизу.
   Что такое поэзия? - Поэзия! Это, подобное Протею, представление со столькими же наименованиями, как девятиименная Корцира. Я как-то обратился к одному ученому: "Дайте мне определение поэзии". - "Tres volontiers", - и, подойдя к книжному шкафу, он принес мне д-ра Джонсона и придавил меня определением. О, тень бессмертного Шекспира! Я представляю себе грозный взгляд твоих духовных очей, глянувших на богохульство этой грубой Большой Медведицы. Подумайте о поэзии, нет, только подумайте о поэзии и потом о д-ре Самьюеле Джонсоне! Подумайте обо всем, что есть воздушного и подобного феям, и потом обо всем, что есть отвратительного и тяжеловесного, подумайте об огромном грузе, о Слоне! И потом - подумайте о Буре, о "Сне в летнюю ночь", о Просперо, об Обероне, и Титании - !
   Поэма, как я думаю, может быть противопоставлена научной работе в том смысле, что _непосредственная_ ее задача - наслаждение, а не истина; она может быть противопоставлена также роману в том смысле, что ее задача _неопределенное_ наслаждение, вместо определенного, и она остается поэмой лишь в той мере, в какой эта цель достигнута. Роман представляет воспринимаемые образы через посредство определенных, поэзия через посредство неопределенных ощущений, для достижения чего _существенное_ значение имеет музыка, ибо воспринимание нежного звука есть самое неопределенное из наших восприятии. Музыка в соединении с мыслью, доставляющей удовольствие, есть поэзия; музыка без мысли - есть просто музыка; мысль без музыки есть проза в силу крайней своей определенности". Книга содержит в себе всего-навсего одиннадцать поэм: "Введение" ("Романс"), "К Елене" ("О, Елена, твоя красота для меня..."), "Израфель", "Осужденный город" (позднее переделанный и переименованный в "Город на море"), "Фейная страна", "Ирэна" ("Спящая"), "Пэан" (первоначальный набросок "Линор"), "Долина Нис" (позднее "Долина тревоги"), "Аль-Аарааф", сонет "Знание" и "Тамерлан". Книжечка облечена в зеленый переплет. Изумрудный стебель надежды уже расцвел здесь пышным цветом. В конце концов в намеках и в ускользающих очерках здесь почти весь Эдгар По. Как хорошо говорит Гаррисон: "За три года наступило удивительное усиление точности, определенности, ясной четкости и музыкальности. Что раньше было неверным, как хор шепчущих тростников вдоль берега реки, смутным, как crescendo и diminuendo, идущих оступью, ветров в ночи, собралось в сосредоточенную форму и сделалось воплощенным в стансах "Елены" и "Израфеля". Поэт двадцати одного года еще неловок, неуклюж, спотыкается в рифме и в размере, он новичок в изяществах стиха, но уже его наваждают неизреченные словесные мелодии, столь же сладостные для чувства, как Спенсер {Эдмунд Спенсер (1553-1598), напевный создатель "Царицы фей".} в журчащем токе некоторых строк, столь же неловок, как Уитман, в прерывах и зияниях других строк: томик 1831 года есть зримое рождение великого поэта, коего полное появление на свет потребует еще пятнадцатилетнего промежутка времени. Возрастающая тонкость восприятия и чувства, ощущение магической красоты мира и таинства в этом, сознание гармоний, что истекают, как из ключа, из самых слов в их гласных и согласных сочетаниях и контрастах, поэзия, которая существует в Смерти, в Приговоре, в Скорби, в Грехе (доведенная до крайности его подражателем и почитателем Бодлером в "Fleurs du Mal") - все это наваждает пластическое юное воображение своими нежными и ярко-живыми умягчениями и звучит ему прямо на ухо, в его тонкий слух, зовом тритонова рога, маня его к новым и, порой, еще более счастливым, полям". Гаррисон отмечает также, что как раз за год перед этим Тэннисон выпустил в свет "Поэмы, главным образом Лирические", и, конечно, этот сборник не содержит ничего более тонкогранного и дремотного по чаре, чем одновременные произведения Эдгара По, между тем как поэма "Аль-Аарааф" может счастливо соперничать с изданной в том же году увенчанной поэмой Тэннисона "Тимбукту".
   Основное различие между Эдгаром По и Тэннисоном, сладкогласным певцом счастливой Англии, в ее лике узорного довольства хорошо выражено юношескими строками Эдгара По:
   Лишь там я мог любить душою,
   Где Смерть смешалась с красотою
   Иль Брак, Судьба, и Пропасть дней,
   Восстали между мной и ей.
   После этого блестящего выступления в мире поэтического творчества, от 1831 года до 1833, жизнь Эдгара По снова затянута мглой, ибо мы о ней ничего не знаем. Выше упоминалась некая Мэри, "sweetheart", влюбленность юного Эдгара По. Рассказ об этой действительной или мнимой влюбленности помещен в одном американском журнале в 1889 году, и Гаррисон воспроизводит его. Эта Мэри говорит, что первый год по оставлении Кадетского корпуса Эдгар По провел со своей теткой, с матерью своей будущей жены, Виргинии, мистрис Клемм, в Балтиморе. Эдгар По был красивый, очаровательный молодой человек, который писал стихи, каждая юная девушка в него влюбилась бы - и Мэри, конечно, влюбилась. Волосы у него были черные и тонкие, как шелк, нос прямой и четкие черты лица, бледно-оливковый цвет кожи, красивый рот, музыкальный голос, глаза большие, серые и пронзительные, печальный, меланхолический взгляд и притом такой, что как будто он мог читать сокровенные ваши мысли. Между влюбленными встали препятствием бедность Эдгара По и один стакан вина. Эдгар По напечатал в некотором балтиморском издании насмешливое стихотворение к Мэри, - тогда, кроме бедности и одного стакана вина, выступил на сцену обычный театральный дядюшка влюбленной Мэри, между дядей невесты и отвергнутым женихом произошло бурное объяснение, Эдгар По выхватил из рукава бич из воловьей шкуры, отхлестал театрального дядю и, бросив хлыст к ногам своей возлюбленной, воскликнул: "Вот, я отдаю вам это в подарок!"
   Не много нужно проницательности, дабы оценить по достоинству сию побасенку. Будем ждать, когда до сих пор не найденная балтиморская поэма к Мэри будет найдена, и тогда постараемся поверить словам Гаррисона, что "статья бессвязна и ошибочна в некоторых своих утверждениях, но, очевидно, внушена личным знакомством с По в его ранние годы".