Повар. Нет, нет.
   Мамаша Кураж. Нет, что-то было. По всему видать!
   Повар. Да вот, опять война... Тут, боюсь, до завтрашний день крошки в рот не будет.
   Мамаша Кураж. Бросьте врать, повар!
   Повар. Эйлиф тут заходил. Только он сразу должен снова уходить.
   Мамаша Кураж. Заходил, говорите? Ну вот, значит, в дороге увидимся. Я теперь к своим прибьюсь. Ну как мой старшенький?
   Повар. Как всегда.
   Мамаша Кураж. Да, уж его не переделаешь. Его у меня война не отнимет. Он парень умный... Помогите-ка собраться. (Начинает укладываться.) Что-нибудь рассказывал? Как он с начальством ладит? Опять, наверно, отличился?
   Повар (мрачно). Говорил, так же отличился, как в тот раз.
   Мамаша Кураж. Потом доскажете. Нам пора.
   Катрин появляется.
   Катрин, мир пока отставили. Едем дальше. (Повару.) Чего вы там?
   Повар. Пойду завербоваться.
   Мамаша Кураж. Я вам кое-что предложу. Где его преподобие?
   Повар. В городе, с Эйлифом.
   Мамаша Кураж. Поедем тогда пока с нами. Мне нужен помощник.
   Повар. Вот эта историй с Иветтой...
   Мамаша Кураж. Чего там, вы мне от этого не меньше нравитесь. Скорей наоборот. Где дым, там и огонь. Поехали, значит?
   Повар. Я не говорил нет.
   Мамаша Кураж. Вон Двенадцатый полк уже тронулся. Становитесь-ка в корень. Вот вам ломоть хлеба. Нам объезжать придется, хочу к лютеранам пристать. Может, еще нынче с Эйлифом повидаюсь. Он мне сейчас всех милей. А недолго мир простоял, верно? И снова все по старой колее пошло.
   Катрин и повар впрягаются в лямки фургона.
   Мамаша Кураж (поет).
   Из Ульма в Мец, из Меца к чехам!
   Вперед, Кураж, из края в край!
   Война прокормит нас с успехом,
   А ей свинца и пушек дай.
   Одним свинцом сыта не будет,
   Одних лишь пушек мало ей:
   Войне всего нужнее люди,
   Война погибнет без людей.
   IX
   Уже шестнадцать нет длится великая война за веру. Германия потеряла больше половины своего населения. Кто уцелел от резни, того уносит мор. В некогда цветущих краях свирепствует голод. Волки бродят по улицам сгоревших городов. Осенью 1634 года мы встречаем мамашу Кураж в горах Фихтель, неподалеку от тракта, по которому движутся шведские войска. Зима в этом году ранняя и суровая. Дела идут плохо, остается только побираться. Повар получает с
   родины, из Утрехта, письмо, а у мамаши Кураж - отставку.
   Фургон мамаши Кураж остановился возле полуразвалившегося пасторского дома. Хмурое утро начала зимы. Порывами налетает ветер. Мамаша Кураж и повар
   одеты в рваные овчины.
   Повар. Везде темно. Никто еще не вставать.
   Мамаша Кураж. Тут пастор живет. Ему к заутрене пора. Похлебка небось уже на столе стынет.
   Повар. Откуда? Вся деревня - одни угольки. Мы видеть.
   Мамаша Кураж. Нет, тут жилым духом пахнет. Слыхал, собака лаяла?
   Повар. Если он иметь, он не давать.
   Мамаша Кураж. Может, споем...
   Повар. Я сыт все это по горло. Я-получил письмо из Утрехт. Моя мать умер от холера. Трактир теперь мой. Вот письмо, если ты не верить. Так и быть, я тебе его показываю. Пускай тетка там ругается на мой шалопутство.
   Мамаша Кураж (читает письмо). Питер, мне тоже скитаться надоело. Поглядишь на себя - словно ты собака у мясника: покупателям мясо развозит, а у самой только слюни текут. Товар у меня - одни слезы, и у людей - одни слезы: чем им платить? В Саксонии оборванец один мне целую кучу пергамента хотел всучить за пару яиц. А в Вюртемберге за мешочек соли плуг отдавали. На что теперь пахать? Ничего не растет, один бурьян везде. В Померании, говорят, мужики детей малых поели. Монахини там - в грабеже попались.
   Повар. Весь мир вымирать.
   Мамаша Кураж. Мне уж и так порой мерещится, будто я в преисподнюю заехала, смолой торгую... А другой раз - будто по райскому саду еду, отпускаю неприкаянным душам провиант на дорогу. Кабы мне с остатними ребятами своими местечко такое найти, чтобы не стреляли кругом... Хотелось бы годок-другой на покое пожить.
   Повар. Мы бы в трактире дело наладили. Решай, Анна. Я нынешнюю ночь уже решал: с тобой или без тебя - возвращаться в Утрехт сего же дня.
   Мамаша Кураж. Надо с Катрин потолковать. Так сразу не с руки. Натощак да в холод плохо я что-то соображаю. Катрин!
   Катрин вылезает из фургона.
   Слышь-ка, мы с поваром в Утрехт собираемся. Ему там трактир в наследство достался. И тебе бы там хорошо было, знакомство бы завела. Когда человек на хорошем месте сидит, он всякому приглянется. Не в красоте счастье! Я, по правде сказать, думаю согласиться. Мы с поваром ладим. Врать не стану, он в торговле соображает. Каждый день обед варили бы. Хорошо бы, верно? Тебе кровать поставим. Рада будешь, а? Нельзя же век бродяжничать. Ты у меня так совсем зачахнешь, и то уж завшивела. Надо сейчас решать, потому шведы на север идут. Мы к ним пристать можем, они где-то тут неподалеку. (Показывает налево.) По-моему, надо нам соглашаться, Катрин?
   Повар. Анна, я хотел сказать слово с тобой одна.
   Мамаша Кураж. Лезь в фургон, Катрин!
   Катрин забирается в фургон.
   Повар. Я тебя не перебивал, так как это есть недоразумение с твоя сторона. Я думал, мне не надо сказать, это есть ясно и так, но когда нет, я должен тебе говорить: не может быть речь, чтобы взять ее с собой. Я думал, ты меня поняла?
   Катрин выглядывает из фургона и прислушивается.
   Мамаша Кураж. Как ты сказал? Мне - Катрин оставить?
   Повар. А ты что себе думать? В заведении нет места. Это не великая гостиница. Если мы оба положить язык на плечо, мы двое прокормиться, но не трое, это не выходило. Твоей Катрин оставь фургон.
   Мамаша Кураж. Я-то думала, она в Утрехте себе мужа найдет!
   Повар. Не смешить меня! Как она находила мужа? Немой и с этот шрам? И в этот возраст?
   Мамаша Кураж. Тише!
   Повар. Что есть, то есть, тише или громче. И это тоже есть одна причина, почему я не могу держать ее в заведении. Гости не хотят видеть такое лицо перед глаза. Как ты можешь это от них требовать?
   Мамаша Кураж. Замолчи! Не ори!
   Повар. В окошка свет. Можно начинать песня.
   Мамаша Кураж. Питер, как ей одной с фургоном управиться? Да и войны она боится! Невмоготу девке это дело. Что только она во сне видит... Каждую ночь стонет. А уж как сражение - особенно! Что уж ей там мерещится, не знаю. Жалостлива она больно. Намедни мы ежа придавили, а она его подобрала и спрятала.
   Повар. Заведений слишком маленький. (Кричит.) Почтенный хозяин, хозяюшка и слуги! Мы вам поем песню про царь Соломон, Юлий Цезарь и другой великий человек, которым худо пришлось. Мы тоже есть честные люди, и потому нам живется несладко, особенно зимой.
   Оба поют.
   Знаком вам мудрый Соломон,
   Конец его знаком?
   Он день рожденья своего
   Назвал своим несчастным днем.
   Он говорил, что ничего
   Нет в мире, суета одна.
   Был Соломон мудрец большой,
   И вам теперь мораль ясна:
   Мудрость концу его виной!
   Блажен, кому чужда она!
   Повар. Таков этот белый свет - от добродетелей один вред. Чем иметь добродетель, лучше иметь приятную жизнь, хороший завтрак, например, горячий суп. У меня его нет. А хотелось бы! Я солдат, но что толку от моя смелость во все битвы - ничего. Я голодаю, лучше бы я был трусом и сидел дома. А почему?
   И Цезаря плохой конец
   О многом говорит.
   Был Юлий Цезарь храбр и смел,
   И вот, смотрите, он убит.
   Он высшей власти захотел,
   И он вкусил ее сполна.
   "И ты, мой сын", - вскричал герой.
   Ну что ж, теперь мораль ясна:
   Смелость концу его виной!
   Блажен, кому чужда она!
   (Вполголоса.) Даже не выглянули. (Громко.) Почтенный хозяин, хозяюшка и слуги! Вы можете сказать: да, смелость - чепуха, она не прокормит, попробуйте честность! Уж тут ты, может, наешься, или хоть напьешься! Сейчас увидим.
   Знаком вам древний грек Сократ?
   Не лгал он никогда.
   Он всех честней был во сто крат,
   Но ведь и с ним стряслась беда.
   Ему велели выпить яд,
   И чашу выпил он до дна.
   Погиб он смертию лихой,
   И вам теперь мораль ясна:
   Честность концу его виной!
   Блажен, кому чужда она!
   Да еще говорят: надо всем делиться, что есть. А когда нет ничего? Конечно, благодетелям, наверно, тоже не легко, но только как человеку жить без похлебки? Да, доброта - это редкая добродетель, она не окупает себя.
   Святой Мартин беде чужой
   Всегда был рад помочь.
   Он поделился с бедняком
   Своим единственным плащом,
   Замерзли оба в ту же ночь.
   Святым награда не нужна!
   Погиб Мартин, погиб святой,
   И вам теперь мораль ясна:
   Кротость концу его виной!
   Блажен, кому чужда она!
   Вот так и мы: мы люди честные, себя соблюдаем, не вороваем, не убиваем, не поджигаем, и, можно сказать, нам все хуже и хуже. И песня подтвердилась на нас: и супа не допросишься. Если бы мы быть вор или убийца, мы, как в песне говорится, были сыты. Ибо за добродетель добром не платят, а только за злодеяний, таков этот мир, и он не должен быть таков.
   Мы десять заповедей чтим,
   Простые люди мы.
   Но это нам не помогло,
   Еда нужна нам и тепло,
   Мы докатились до сумы.
   Как наша жизнь была честна!
   Весь путь наш подвиг был сплошной.
   Ну что ж, теперь мораль ясна:
   Богобоязнь всему виной!
   Блажен, кому чужда она!
   Голос из дома. Эй, странники! Идите сюда! Миска похлебки для вас найдется!
   Мамаша Кураж. Питер, мне сейчас кусок в горло не пойдет. Рассуждаешь ты вроде правильно, только скажи мне, последнее это твое слово или нет? Мы же с тобой ладили...
   Повар. Последнее слово. Решать сама.
   Мамаша Кураж. Мне решать нечего. Я дочь тут не брошу.
   Повар. Это очень нерассудительно, но я ничего не могу делать. Я не зверский человек, да ведь трактир маленький! А теперь пойдем в дом, а то и здесь ничего не подадут, и мы напрасно горло драли на мороз.
   Мамаша Кураж. Я Катрин позову.
   Повар. Лучше захватить в доме что-нибудь для нее. Если вломиться втроем, мы их испугать.
   Оба уходят. Из фургона вылезает Катрин с узелком в руках. Она оглядывается по сторонам и, видя, что мать и повар ушли, развешивает на колесе фургона старые штаны повара и юбку матери. Покончив с этим, она берет свой узелок. В это время
   возвращается мамаша Кураж.
   Мамаша Кураж (с миской супа в руках). Катрин, постой, Катрин! Ты куда это с узлом? Ты что, ума решилась? (Выхватывает у Катрин из рук узелок.) И вещички свои собрала! Ты, стало быть, слушала? Я же ему сказала: нет. На кой нам этот Утрехт и трактир его поганый? Чего мы там не видали? Нам с тобой в трактире делать нечего. Война-кормилица нас еще покормит. (Замечает на колесе юбку и брюки.) Ах ты, моя дуреха! Ну подумай, коли бы я это увидела, а тебя уже нет! (Удерживает Катрин, которая пытается вырваться.) Ты и не думай, что я ему из-за тебя отставку дала. Все из-за фургона нашего! Не расстанусь я со своей тележечкой, я к ней привыкла! Ты тут ни при чем. Поехали в другую сторону. А повару оставим его барахло, пусть подбирает, дурак этакий! (Залезает в фургон и выбрасывает оставшиеся веща повара.) Ну вот, он у нас из доли вышел, теперь я никого больше не возьму! Будем с тобой вдвоем тянуть лямку. И этой зиме не век стоять! Впрягайся, Катрин, а то как бы снег не пошел.
   Они впрягаются в фургон, разворачивают его и уезжают. Из дома выходит повар.
   Остолбенев, глядит он на свои разбросанные вещи.
   X
   Весь 1635 год мамаша Кураж скитается со своей дочерью по Средней Германии в
   обозе потрепанного войска.
   Большая дорога. Мамаша Кураж и Катрин тянут фургон. Они проходят мимо
   крестьянского дома, из которого доносится песня.
   Голос (поет).
   О розе, милой розе
   Мы песенку поем.
   Мы розу посадили
   Весной в саду своем.
   Она цвела так пышно,
   Так радовала взгляд!
   О, счастлив тот, кому господь
   Послал цветущий сад!
   Сейчас шумят метели,
   И холод так суров,
   Но ветру не пробраться
   Под наш уютный кров!
   Пускай же злая вьюга
   Бушует за окном,
   О, счастлив тот, кому господь
   Послал уютный дом!.. {*}
   {* Перевод Б. Заходера.}
   Мамаша Кураж и Катрин остановились, прислушались и поплелись дальше.
   XI
   Январь 1636 года. Императорские войска угрожают протестантскому городу Галле. Камни возопили. Мамаша Кураж теряет дочь и продолжает одна свои
   скитания. А войне все нет конца.
   Обветшалый фургон стоит подле прилепившегося к скале крестьянского дома с высокой соломенной крышей. Ночь. Из леска выходят прапорщик и трое солдат
   в тяжелых доспехах.
   Прапорщик. Шума не подымать! Кто пикнет - тесак в глотку!
   Первый солдат. Надо же к ним постучать, раз нам проводник нужен.
   Прапорщик. Стук - это не подозрительный шум. Противник подумает, корова в хлеву ворочается.
   Солдаты стучатся в двери крестьянского дома. Им отворяет старая крестьянка.
   Ей зажимают рот. Двое солдат врываются в дом.
   Мужской голос в доме. Что там?
   Солдаты выводят из дома старого крестьянина и его сына, молодого парня.
   Прапорщик (указывает на фургон, из которого выглядывает Катрин). Там еще одна.
   Солдат выволакивает Катрин из фургона.
   Кто еще у вас живет?
   Крестьяне. Это наш сын. - А она немая. - Мать ее в город пошла за товаром. - Пока беженцы все дешево продают. - Они люди дорожные. Маркитантка мать у нее.
   Прапорщик. Предупреждаю - соблюдать спокойствие. Никакого шума, иначе пика в глотку. Проводника мне! Показать тропу в город. (Указывая на парня.) Ты, подойди!
   Парень. Я никакой тропы знать не знаю.
   Второй солдат (ухмыляясь). Он никакой тропы знать не знает.
   Парень. Я католикам не пособник.
   Прапорщик (второму солдату). Пощекочи его пикой!
   Парень (его поставили на колени и приставили к груди пику). Хоть приколите - не пойду!
   Первый солдат. Он у меня сейчас образумится. (Подходит к хлеву.) Две коровы, один вол. Слушай, ты, коли не образумишься, всю скотину перережу!
   Парень. Скотину не трожь!
   Старуха (плачет). Господин капитан! Пожалейте скотинку нашу, мы без нее с голоду помрем.
   Прапорщик. Пропала ваша скотина, если он будет упрямиться.
   Первый солдат (старику). С вола начну.
   Парень (старику). Идти?
   Старуха кивает.
   Поведу.
   Старуха. И дай вам бог здоровья, господин капитан, что вы нас пожалели. (Продолжает рассыпаться в благодарностях, но старик делает ей знак, чтобы она замолчала.)
   Первый солдат. Не знаю я их, что ли! Скотина им дороже головы!
   Парень, прапорщик и солдаты уходят.
   Старик. Хотел бы я знать, чего они затеяли. Добра не жди.
   Старуха. А может, просто лазутчики. Ты куда?
   Старик (приставляет к стене лестницу и взбирается на крышу). Погляжу, есть с ними войско или нет. (Сверху.) У-у-у-у! Лес-то весь словно ожил! До самой каменоломни все шевелится! И на просеке латы блестят. Пушку подкатили! Да тут целый полк, а то и больше! Боже, смилуйся над городом и всеми, кто там есть!
   Старуха. Свету в домах не видать?
   Старик. Нет, спят. (Слезает.) Возьмут город - всех перережут.
   Старуха. Часовой ведь есть, заметит.
   Старик. Да, видно, часового на сторожевой башне они уже прирезали, а то бы он в рог затрубил.
   Старуха. Будь нас побольше...
   Старик. Ты да я, да эта немая...
   Старуха. Стало быть, ничего не можем, говоришь?
   Старик. Ничего.
   Старуха. Нам ночью до города не добежать...
   Старик. По всей горе ведь их полно. Кабы мы знак могли подать...
   Старуха. Это чтобы и нас тут же прикончили?
   Старик. Да уж, видно, ничего не поделаешь.
   Старуха (Катрин). Молись, убогая, молись! Ведь поделать мы ничего не можем. Сила-то у них какая! Молись, коли говорить не можешь. Никто тебя не слышит, а господь услышит. Я тебе подсоблю.
   Все опускаются на колени. Катрин позади.
   Отче наш, иже еси на небеси, услышь мольбу нашу - не дай погибнуть городу и всем, кто там есть. Они спят и ничего не ведают. Разбуди их, пусть встанут, на стены городские подымутся и увидят вражью силу, как она на них из лесу идет и с гор, с мечом и огнем. (Обернувшись к Катрин.) Защити мою мать старуху, чтобы часовой не спал, пусть проснется, а то поздно будет. И зятя нашего спаси и сохрани. Он тоже там в городе, четверо малых детей с ним. Не дай им погибнуть, младенцам невинным. (Снова, обернувшись к Катрин, которая стонет.) Старшенькому семь, а одному еще и двух нет.
   Катрин подымается. Она вне себя.
   Отче наш, услышь нас! Кто поможет, кроме тебя! Ведь силы у нас нет и мечей нет. Мы в руце твоей, и скотина тоже, и все хозяйство, и город тоже в руце твоей, а враг уже под стенами, и числа ему нету.
   Катрин незаметно забирается в фургон, что-то достает оттуда, прячет под
   передник и по приставной лестнице влезает на крышу.
   Смилуйся над детьми, пожалей невинных младенцев, и стариков немощных, и всякую тварь.
   Старик. И отпусти нам долги наши, яко же и мы отпускаем должникам нашим. Аминь.
   Катрин, сидя на крыше, достает из-под передника барабан и начинает в него
   бить.
   Старуха. Свят-свят! Что это она?
   Старик. Рехнулась девка!
   Старуха. Стащи ее оттуда, живо!
   Старик подбегает к лестнице, но Катрин успевает втащить ее на крышу.
   Погубит нас она!
   Старик. Сейчас же перестань, калека несчастная!
   Старуха. Католиков на нас накличешь!
   Старик (поднимая камень). Я тебя камнями побью!
   Старуха. Пожалей нас! Неужто души в тебе нет! Пропали мы, коли они вернутся. Порубят они нас!
   Катрин неподвижным взглядом смотрит вдаль, на город, и продолжает бить в
   барабан.
   (Старику.) Говорила я тебе: не пускай ты этих бродяг на двор. Им и горя мало, что у нас последнюю скотину угонят!
   Прапорщик (вбегает с солдатами и парнем). Всех искрошу!
   Старуха. Господин офицер, мы не виноватые. Она потихоньку туда залезла. Чужачка она!
   Прапорщик. Где лестница?
   Старик. На крыше.
   Прапорщик (кричит Катрин). Бросай барабан, приказываю!
   Катрин продолжает бить в барабан.
   Вы все одна шайка! Никто жив не останется!
   Старик. Тут на опушке сосновые слеги лежат. Взять бы одну да спихнуть ее.
   Первый солдат (прапорщику). Господин прапорщик! Я придумал, разрешите сказать? (Шепчет что-то прапорщику на ухо.)
   Прапорщик кивает.
   Эй ты, слушай! Мы тебе добром предлагаем. Слезай и пойдем с нами в город. Айда! Укажешь нам свою мамашу - ее никто не тронет.
   Катрин продолжает бить в барабан.
   Прапорщик (грубо отталкивает солдата). Она тебе не верит. По роже видать, что ты жулик! (Кричит Катрин.) Моему слову поверишь? Я офицер. Слово чести!
   Катрин бьет в барабан сильнее.
   Ничего святого у ней нет.
   Парень. Господин офицер, это она не только из-за матери!
   Первый солдат. Долго будет так барабанить - в городе услышат! Пора кончать!
   Прапорщик. Надо самим какой-нибудь шум поднять, заглушить ее барабан. Чем бы это нам пошуметь?
   Первый солдат. Нам же не велено шуметь.
   Прапорщик. Дурья голова! Безобидный какой-нибудь шум, не военный!
   Старик. Я могу слегу эту порубить.
   Прапорщик. Давай руби!
   Старик берет топор и начинает рубить слегу.
   Сильней руби! Руби сильней, если жизнь дорога!
   Катрин некоторое время барабанит тише, беспокойно оглядываясь.
   Прислушавшись, продолжает барабанить с новой силой.
   Никакого толку. (Первому солдату.) И ты руби!
   Старик. Топор-то у меня всего один! (Перестает рубить.)
   Прапорщик. Надо дом поджечь, выкурить ее!
   Старик. Ни к чему это, господин капитан. Городские огонь тут увидят они сразу догадаются.
   Катрин, продолжая барабанить, громко смеется.
   Прапорщик. Она еще смеется над нами. Не потерплю! Я ее пулей сниму, будь что будет! Принести мушкет!
   Двое солдат убегают. Катрин продолжает барабанить.
   Старуха. Господин капитан, я чего надумала. Вот ихний фургон стоит. Порубите его, так она перестанет. У них, кроме фургона, ничего нет.
   Прапорщик (парню). Руби фургон! (Катрин.) Мы твой фургон порубим, если не перестанешь барабанить!
   Парень несколько раз слабо ударяет по фургону.
   Старуха. Да перестань ты, стерва!
   Катрин жалобно мычит, с отчаянием глядя на свой фургон, но продолжает бить в
   барабан.
   Прапорщик. Где они пропали, раззявы, с мушкетом?
   Первый солдат. Видать, в городе ничего еще не слышали, а то бы мы уж услыхали ихние пушки.
   Прапорщик (Катрин). Они ж тебя не слышат! А мы тебя сейчас пристрелим. Последний раз: брось барабан!
   Парень (внезапно бросает топор на землю). Бей сильней, а то все погибнут! Бей, бей сильней...
   Солдат валит его на землю и бьет древком пики. Катрин, рыдая, продолжает
   бить в барабан.
   Старуха. По спине-то не бейте! Боже праведный, вы его до смерти убьете!
   Вбегают солдаты с мушкетом.
   Второй солдат. Полковник рвет и мечет, прапорщик! Нас всех под суд отдадут.
   Прапорщик. Наводи! (Катрин, в то время как мушкет устанавливают на сошки.) Самый последний раз: прекрати!
   Катрин, рыдая, бьет в барабан изо всех сил.
   Пли!
   Выстрел. Катрин, раненная насмерть, еще несколько раз ударяет в барабан
   и медленно падает.
   Утихомирили!
   Последние удары Катрин сливаются с громом городских пушек. Издали слышится набат и канонада.
   Первый солдат. Добилась своего.
   XII
   Светает. Слышатся барабаны и трубы удаляющихся войск. Возле фургона сидит
   мамаша Кураж, склонившись над телом дочери. Рядом крестьяне.
   Старик (сурово). Пора тебе, мать. Последний полк уходит. А то одна пропадешь дорогой.
   Мамаша Кураж. Да ведь она, видно, спит еще. (Поет.)
   Баюшки-баю!
   Солома шуршит...
   Другие детки плачут,
   Моя - крепко спит...
   Другие - все в рогоже
   С дырой на боку,
   А ты - как ангел божий
   Вся в белом шелку!
   Другие просят корку,
   А ты - ешь пирожки,
   А хочешь, дам и торту
   Из белой муки!
   Баюшки-баю!
   Солома под ногой...
   Лежит один сын в Польше,
   Бог знает, где другой... {*}
   {* Перевод Б. Заходера.}
   И зачем только вы ей про внучат поминали!
   Старик. Кабы тебя самое, мать, в город не понесло, может быть, все бы и обошлось.
   Мамаша Кураж. Вот и уснула...
   Старуха. Не видишь разве: не спит она - преставилась.
   Старик. А тебе пора, пора. Кругом волки, да того хуже - мародеры.
   Мамаша Кураж (поднимается). Да. (Достает из фургона мешковину, чтобы укрыть тело.)
   Старуха. У тебя еще-то родня есть? Примет тебя кто?
   Мамаша Кураж. А как же? Сын остался, Эйлиф.
   Старик (пока мамаша Кураж укрывает тело дочери). К нему и подавайся. А ее мы похороним честь честью. Ты не сомневайся.
   Мамаша Кураж. Нате вам на похороны. (Дает крестьянину деньги.)
   Крестьянин и его сын пожимают ей руку и уносят тело Катрин.
   Старуха (уходя). Торопись!
   Мамаша Кураж. Даст бог, одна с фургоном управлюсь. Ничего - совсем пустой ведь. Надо опять торговлю налаживать.
   Снова слышатся рожки и барабаны проходящего полка.
   Эй, и меня прихватите!
   Из-за сцены доносится пение.
   Война удачей переменной
   Сто лет продержится вполне,
   Хоть человек обыкновенный
   Не видит радости в войне:
   Он жрет дерьмо, одет он худо,
   Он палачам своим смешон.
   Но он надеется на чудо,
   Пока поход на завершен.
   Эй, христиане, тает лед!
   Спят мертвецы в могильной мгле.
   Вставайте, всем пора в поход,
   Кто жив и дышит на земле!
   ПРИМЕЧАНИЯ
   После первой постановки "Мамаши Кураж" - это было в Цюрихе во время гитлеровской войны, главную роль играла несравненная Тереза Гизе, и зал был наполнен людьми антифашистских и пацифистских взглядов, в основном немецкими эмигрантами, - буржуазная пресса сочла возможным заговорить о трагедии Ниобеи, о потрясающей, неистребимой живучести материнского начала. Получив такое предостережение, автор, готовя пьесу для постановки в Берлине, внес в текст некоторые изменения. Ниже следует первоначальный текст.
   Сцена I, стр. 17.
   Мамаша Кураж. Ухо востро держите! И - поехали.
   Фельдфебель. Мне что-то не по себе.
   Вербовщик. Простыл, наверно. Снял шлем, а стоишь на ветру.
   Фельдфебель вырывает свой шлем.
   Мамаша Кураж. А ты мне бумаги отдай. Еще кто-нибудь ненароком привяжется - куда тогда без бумаг денусь? (Укладывает бумаги в банку.)
   Вербовщик (Эйлифу). Ты хоть погляди, какие ботфорты! Заодно пропустим по маленькой. Пошли, пошли за фургон, деньжата есть, гляди.
   Уходят за фургон.
   Фельдфебель. Никак не пойму. Всегда ведь позади держусь. Безопасней места нет, чем наше, фельдфебельское. Знай посылай других вперед - славу добывать. Эх, обед мне испортили! Кусок в горло не полезет.
   Мамаша Кураж. Что ж ты так близко к сердцу принимаешь? Уж и аппетит потерял. Ты свое дело помни, держись позади. На-ка вот, выпей, служивый, и не обижайся. (Идет в фургон и наливает ему водки.)
   Вербовщик (берет Эйлифа под руку и уводит). Все равно твое дело пропащее. Ты же крест вытащил, чего тебе еще? Десять гульденов тебе на руки, ты герой, сражаешься за короля, от баб отбоя нет! А мне в любое время можешь дать по морде, коли я тебя обидел.
   Оба уходят.
   Немая Катрин глухо, протяжно мычит, она заметила, что Эйлифа увели.
   Мамаша Кураж. Сейчас, дочка, сейчас. Господину фельдфебелю нездоровится, он в приметы верит. Вот уж чего бы не подумала. А теперь поехали. Где там Эйлиф пропал?
   Швейцарец. Он, наверно, с вербовщиком ушел. Они там все толковали.
   Сцена V, стр. 49.
   Мамаша Кураж (второму солдату). Что? Платить нечем? Нет денег - нет водки! Победу трубить - они все тут, а жалованье платить - их никого нет.
   Солдат (с угрозой). А мне водки подай! Опоздал я, когда город грабили. Всего на один час нам город и отдали. Командующий сказал - он не зверь какой. Говорят, подмазали его горожане.
   Священник (входит запыхавшись). В том дворе еще раненые есть. Целое семейство. Помогите мне кто-нибудь. Бинты нужны.