Нет, нет, Бога ради! Будь что будет, о посланец, отнеси весть, что я приду, тебе даже не обязательно вновь появляться. Сегодня вечером я чувствую себя превосходно, хоть мысли и путаются немного. Я принял решение и отправляюсь в путь. (Но способен ли я на такое? Не отступит ли моя душа в последний момент, не задрожит ли, не спрячет ли голову в робкие крылья, не попросит ли остановиться?)

И все же стучат в дверь

   Синьора Мария Грон вошла в гостиную на первом этаже виллы. Она осмотрелась вокруг, чтобы убедиться, что все идет в точном соответствии с семейным уставом, поставила на стол корзинку для рукоделия, деликатно понюхала розы, стоящие в вазе. Возле камина расположились ее муж Стефано, сын Федерико (или просто Федри), дочь Джорджина с книгой в руках и старый друг дома, врач Эудженио Мартора, закуривавший сигару.
   – Вот и все, уже завяли, – пробормотала она про себя и ласкающим движением провела рукой по цветам. Лепестки посыпались на стол.
   Из кресла ее окликнула Джорджина:
   – Мама!
   Уже наступила ночь; ставни высоких окон, как обычно, были закрыты. И все же снаружи явственно доносился непрерывный шум дождя. В глубине гостиной пышная красная портьера, от недостатка света казавшаяся черной, закрывала просторную арку, ведущую в вестибюль.
   – Мама! – повторила Джорджина. – Помнишь двух каменных львов в конце дубовой аллеи?
   – Что это вдруг ты о них вспомнила, дорогая? – с учтивым безразличием ответила мать и, усевшись на свое обычное место под абажуром, пододвинула к себе корзинку с рукоделием.
   – Сегодня утром, – объяснила девушка, – когда я возвращалась на машине, я увидела их на повозке одного крестьянина, около моста.
   В тишине зала нежный голос Джорджины прозвучал довольно резко. Синьора Грон сложила губы в предостерегающую улыбку и мельком взглянула на мужа, видимо, в надежде, что он не слышал.
   – Ничего себе! – воскликнул доктор Мартора. – Не хватало только, чтобы крестьяне принялись воровать статуи. Тоже мне коллекционеры!
   – Ну и? – проронил отец, ожидая продолжения.
   – Я велела Берто остановить и пойти разузнать…
   Синьора Грон слегка сморщила нос: она всегда так делала, когда разговор касался неблагодарных тем и следовало как-то сгладить ситуацию. В истории с каменными львами было что-то странное, неприятное и, стало быть, не подлежащее огласке.
   – Ну да, это я распорядилась убрать их. – (Таким образом она попыталась выйти из положения.) – Они меня ужасно раздражали.
   Голос отца прозвучал низко и надтреснуто – то ли от старости, то ли от возмущения:
   – Как же так, дорогая? Зачем? Ведь это две античные скульптуры, археологическая находка…
   – Я не так выразилась, – произнесла синьора подчеркнуто любезно, а про себя подумала: надо же было сморозить такую глупость, ничего получше не могла придумать! – Я действительно говорила, чтобы их убрали, но неопределенно, скорее в шутку…
   – Дай же я доскажу, мамочка, – настаивала девушка. – Берто спросил у крестьянина, и тот сказал, что нашел льва на берегу…
   Она запнулась, потому что ей вдруг показалось, что дождь кончился. Однако в наступившей тишине опять стал слышен монотонный, густой шум дождя, от которого на душе становилось тягостно (хотя никто не отдавал себе в этом отчета).
   – Почему «льва»? – спросил молодой Федерико, даже не повернув головы. – По-моему, ты сказала, что там были оба.
   – Боже мой, как ты педантичен! – рассмеялась Джорджина. – Ну да, я видела одного, но, вероятно, там был и другой.
   – Хм, странно, – произнес Федерико.
   Доктор Мартора тоже засмеялся.
   – Скажи, Джорджина, – спросила синьора Грон, сразу же воспользовавшись паузой, – что за книгу ты читаешь? Не последний ли роман Масена, о котором ты мне говорила? Я тоже хотела бы его почитать после тебя. Если заранее не предупредить, ты сразу же пустишь его по рукам. И кто-нибудь из твоих подруг обязательно зачитает… А мне нравится Масен, в нем чувствуется яркая индивидуальность. Фрида сегодня обещала мне…
   Но муж прервал ее:
   – И все-таки, Джорджина, что ты предприняла? Ты хотя бы спросила его имя? Извини, Мария, – добавил он.
   – Не буду же я устраивать разбирательство посреди дороги, – ответила девушка. – По-моему, это был кто-то из семьи Далль Ока. Он сказал, что ничего не знает, что нашел статую в реке.
   – А ты уверена, что это был один из наших львов?
   – Еще бы! Ты разве не помнишь, как мы с Федри выкрасили ему уши в зеленый цвет?
   – Значит, у того льва, которого ты видела, уши были зеленые? – спросил отец (он не всегда быстро соображал).
   – Вот именно, что зеленые, – сказала Джорджина. – Правда, с тех пор они немного полиняли.
   – Послушайте, – опять вмешалась мать, – вы не находите, что эти каменные львы не заслуживают столь пристального внимания? Ты уж прости, Стефано, но, по-моему…
   Снаружи – как будто прямо из-за портьеры – донесся сквозь шум дождя какой-то глухой и протяжный гул.
   – Вы слышали? – воскликнул глава семьи. – Слышали?
   – Да что особенного? – отозвалась жена. – Просто гром. Ох, Стефано, ты всегда так нервничаешь в дождливую погоду!
   Все замолчали, но долгим это молчание быть не могло. Казалось, что-то постороннее, какая-то мысль, совершенно неуместная в обстановке господского особняка, закралась сюда и неотступно витает в полутьме гостиной.
   – Нашел в реке! – вернулся отец к вопросу о львах. – Хорошенькое объяснение! Не сам же он туда прыгнул!
   – А почему бы и нет? – с напускной бодростью произнес доктор Мартора.
   – Что вы имеете в виду, доктор? – нахмурилась синьора Мария, которой вообще не нравились остроты старого друга.
   – Я говорю, почему бы не предположить, что лев сам прыгнул? Река протекает как раз под ним. И расстояние небольшое – каких-нибудь двадцать метров.
   – Что творится на белом свете! – Мария Грон еще раз попыталась сменить нежелательную тему. – У нас каменные львы принимаются прыгать, а вот в газете пишут, возле острова Ява открыт вид говорящих рыб.
   – А еще призывают тезаврировать время, – не к месту добавил Федерико, у которого в руках тоже была газета.
   – Что, что ты сказал? – со смутным беспокойством переспросил отец.
   – Так здесь написано: «Тезаврируйте время! Баланс делового человека в активе или в пассиве, в зависимости от ситуации, должен учитывать и время».
   – В пассиве, конечно, какой актив в такую погодку! – опять сострил Мартора.
   За большой портьерой раздался звонок. Кто-то все-таки появился из коварной тьмы, преодолев преграду заливавшего мир дождя, который барабанил по крышам и подмывал берега реки, так что они обваливались ломтями. Вековые деревья шумно низвергались вместе со своим земляным пьедесталом с крутых берегов, чтобы на мгновение вынырнуть через сотню метров, перед тем как их окончательно поглотит пучина. Река уже смыла ограду старинного парка с коваными решетками восемнадцатого века, скамейками и двумя каменными львами.
   – Кто бы это мог быть? – проворчал старый Грон, снимая очки в золотой оправе. – Даже ночью покоя нет! Держу пари, опять тот надоедливый миссионер со своей дурацкой благотворительностью. Жертвы наводнения, жертвы наводнения! Где они, эти жертвы? Всё просят и просят деньги, а я пока не видел ни одной из этих жертв! Как будто… Кто это? – вполголоса спросил он у слуги, появившегося из-за портьеры.
   – Синьор Массигер! – объявил слуга.
   Доктор Мартора обрадовался.
   – А, наконец-то, наш милый Массигер! Мы тут на днях дискутировали… О, из этого молодого человека выйдет толк.
   – Пусть он будет хоть семи пядей во лбу, – проговорила синьора, – меня это как раз меньше всего волнует. Вам бы только поговорить… Не люблю я этих дискуссий. И вообще я должна сказать, что этот молодой человек у меня симпатий не вызывает… Послушай, Джорджина, – повернулась она к дочери, – будь любезна, поздоровайся с ним и сразу отправляйся спать. Уже поздно, дорогая.
   – Готова поспорить, – с дерзкой усмешкой ответила дочь, – если бы Массигер вызывал у тебя симпатии, то сейчас было бы не так поздно.
   – Не говори глупостей, Джорджина, я просто… О, добрый вечер, синьор Массигер. Мы уже не надеялись увидеть вас сегодня. Обычно вы являетесь раньше…
   Юноша остановился на пороге, приглаживая взлохмаченные волосы и с изумлением оглядывая семейство Гронов. Так они ничего не знают? В странном волнении он шагнул вперед.
   – Добрый вечер, синьора Мария, – сказал он, пропуская выговор за поздний визит мимо ушей. – Добрый вечер, синьор Грон, привет, Джорджина, привет, Федри, ах, простите, доктор, вы против света, я вас не приметил…
   Движения его были суетливыми, как будто ему не терпелось сообщить важную новость.
   – Вы слышали? – наконец решился он, не дождавшись наводящих вопросов. – Вы слышали, что дамба…
   – О да, – перебила Мария Грон с непогрешимой непринужденностью. – Ну и погодка, не правда ли? – И улыбнулась, чуть прикрыв глаза, приглашая его хранить молчание. (Ничего не выйдет, подумала она с досадой, догадливостью он никогда не отличался.)
   Но Грон-отец уже встал из кресла навстречу гостю.
   – Нет, Массигер, мы ничего не знаем. Что-нибудь новое?
   – Да что может быть нового, – живо отозвалась жена. – Не понимаю, дорогой, отчего ты сегодня так нервничаешь…
   Массигер сконфузился.
   – Да нет, – пробормотал он, лихорадочно соображая, как бы ему выпутаться. – Насколько мне известно, ничего нового. Вот только с моста…
   – Ну ясное дело, река разлилась! – бросилась ему на помощь синьора Мария. – Впечатляющее зрелище, верно? Ты помнишь, Стефано, Ниагару? Сколько лет прошло…
   Массигер подошел к хозяйке дома и, воспользовавшись тем, что Джорджина и Федерико обменивались какими-то репликами, пробормотал:
   – Но, синьора, река уже у самого дома, здесь оставаться опасно, разве вы не слышите?.. – Глаза его сверкали.
   – Ты помнишь, Стефано, – продолжала она, не желая ничего слышать, – помнишь, как испугалась та пара голландцев? Они даже не захотели подойти поближе, все твердили, что это напрасный риск, что может затянуть…
   – Говорят, такое иногда случается, – ответил муж. – Подойдешь слишком близко – и голова закружится…
   Он, похоже, успокоился. Вновь надел очки, устроился поудобнее в кресле у камина, протянул руки к огню, чтобы согреть.
   И тут во второй раз послышался тот же глухой и тревожный гул. Теперь, казалось, он шел прямо из глубины земли, откуда-то снизу, из далеких лабиринтов подвала. Даже синьора Грон против воли прислушалась.
   – Вы слышали?! – воскликнул отец. – Скажи, Джорджина, ты слышала?..
   – Слышала, но не могу понять, – бледнея, ответила девушка.
   – Да это же гром! – непререкаемым тоном возразила мать. – Обыкновенный гром. А вы думали – призраки?
   – Это совсем не похоже на гром, Мария, – заметил муж, качая головой. – Похоже, это где-то внизу.
   – Да нет же, дорогой, – не сдавалась синьора, – при грозе всегда кажется, что вот-вот рухнет дом. А в этом доме и подавно возникают самые разные звуки… Согласитесь, Массигер, ведь это гром! – заключила она, уверенная, что гость не осмелится ей перечить.
   Юноша улыбнулся с учтивым смирением.
   – Кстати, о призраках, синьора… – уклонился он от прямого ответа. – Когда я шел через сад, у меня было впечатление… что сзади кто-то идет… да-да, ясно различимый шорох шагов по гравию…
   – А стука костей и завываний вы не слышали? – улыбнулась синьора Грон.
   – Нет, синьора, никаких костей, просто шаги… Вероятно, это были мои собственные шаги, – добавил он. – Иногда эхо проделывает с нами странные штуки.
   – Вот именно, браво, Массигер! Или это были мыши. Хотите пари, дорогой мой, что это были мыши? Вам, романтическим натурам, все, что угодно, может причудиться…
   – Синьора, – попробовал настаивать, склонившись над ней, молодой человек, – послушайте же, синьора! Река уже здесь, под домом, разве вы не слышите?
   – Нет, не слышу, ничего я не слышу! – отрезала она, также не повышая голоса. И добавила уже громче: – Знаете ли, по-моему, эти ваши истории не слишком забавны!
   Юноша не сразу нашелся что ответить. Он лишь принужденно засмеялся, настолько нелепым показалось ему упрямство хозяйки. «Так вы не хотите этому верить? – Он даже мысленно обращался к ней на вы. – Неприятности обходят вас стороной, и вы полагаете неучтивым даже упоминать о них? В вашем драгоценном мире ничего плохого произойти не может, не правда ли? Что ж, посмотрим, насколько она прочна, эта ваша кичливая неприкосновенность!»
   – Ты слышишь, Стефано, – с необыкновенным подъемом продолжала синьора. – Массигер всерьез утверждает, что встретил у нас в саду привидений… Ох, уж эта мне молодежь!
   – Ну что вы, синьор Грон, не верьте. – Массигер натянуто улыбнулся, краснея. – Я не говорил этого…
   Он прервался на полуслове, прислушиваясь. В наступившей тишине ему показалось, что за шумом дождя нарастает еще один звук, глухой и грозный. Чуть-чуть приоткрыв губы, юноша стоял в конусе света, падающего от голубоватой лампы; он не был напуган, разве что немного встревожен и сосредоточен; и весь его облик разительно не соответствовал этой обстановке. Джорджина смотрела на него с плохо скрытым восхищением.
   Ах, мой юный Массигер! Разве ты не чувствуешь себя защищенным в этом старинном обиталище? Откуда такая тревога? Взгляни на эти старые массивные стены, на эти невозмутимые лица! Как смеешь ты оскорблять их испытанное спокойствие, их достоинство своими глупыми юношескими страхами?
   – Ты какой-то одержимый, – заметил его друг Федри. – И вид у тебя как у художника… Знаешь, в следующий раз я очень советую тебе причесаться. Поверь, мама это оценит. – Он лукаво подмигнул и расхохотался.
   – Ну так что, – просительно проговорил отец, – может, распишем пульку? Мы еще успеем. Всего одну – и спать. Джорджина, будь добра, подай шкатулку с картами.
   В этот момент в дверях возникло растерянное лицо слуги.
   – Ну, что там еще? – спросила хозяйка с плохо скрытым раздражением. – Еще кто-нибудь пришел?
   – Антонио, управляющий… просит разрешения поговорить с кем-нибудь из господ. Говорит, это важно.
   – Иду, иду! – Стефано мгновенно вскочил на ноги.
   – Нет, нет и нет, – удержала его жена, – ты останешься здесь. На улице так сыро… а с твоим ревматизмом шутить нельзя. Сиди, дорогой. Федри пойдет и поговорит.
   – Думаю, обычная история, – сказал юноша, направляясь к портьере. Издалека донеслись приглушенные голоса.
   – Вы здесь будете играть? – спросила между тем синьора. – Джорджина, убери вазу, пожалуйста… а потом иди спать, дорогая, уже поздно. Доктор Мартора, вы что, спите?
   Друг дома смущенно встрепенулся.
   – Сплю? Я?.. О да, задремал немного, – засмеялся он. – Не судите строго: тепло от камина, да и возраст…
   – Мама! – позвала девушка. – Мама, я не могу найти шкатулку с картами, вчера они были здесь, в ящике.
   – Протри глаза, дорогая. Вон она, на этажерке. Никогда вы ничего не можете найти…
   Массигер расставил четыре стула и начал тасовать колоду. Тем временем вернулся Федерико. Отец устало спросил:
   – Ну, зачем приходил Антонио?
   – Да так, – беззаботно отозвался сын. – Вечные деревенские страхи. Говорят, что река разлилась, мол, это опасно, говорят даже, что дом под угрозой, представь себе! Они хотели, чтоб я сам пошел посмотрел – в такую-то погоду! Они там все собрались и молятся, слышите колокола?
   – Федри, – предложил Массигер, – пошли вместе посмотрим. Всего на пять минут, а?
   – А как же игра, Массигер? – напомнила синьора. – Вы что, хотите бросить на произвол судьбы доктора Мартору лишь для того, чтобы вымокнуть до нитки?
   Довод оказался неопровержимым, и мужчины вчетвером начали игру, Джорджина отправилась в постель, а мать устроилась в уголке с вышиванием.
   Пока они играли, снаружи все чаще доносились всплески. Звук был такой, будто грузное тело падало в глубокую яму, полную жидкой грязи, и зловещий удар отдавался прямо из недр земли. Каждый такой всплеск порождал смутную тревогу: рука с картой застывала в воздухе, дыхание перехватывало, но мало-помалу все успокаивались.
   Надо подчеркнуть, что никто не осмеливался говорить об этом. Только один раз доктор Мартора заметил:
   – Скорее всего это здесь, внизу. Тут проходит какой-то древний трубопровод, выходящий в реку. Наверное, что-нибудь засорилось…
   Остальные промолчали.
   А теперь проследим за взглядом благородного синьора Грона. Он устремлен в основном на веер карт в левой руке, но время от времени скользит над его верхним краем, достигает головы и плеч доктора Марторы, сидящего напротив, и упирается в дальний конец зала, где до блеска натертый пол исчезает под бахромой портьеры; при этом глаза Грона широко раскрываются, загораясь каким-то странным светом.
   И неожиданно из уст старого аристократа вырывается одно-единственное слово, произнесенное тоном невыразимого отчаяния:
   – Посмотри!
   Он не обращается ни к сыну, ни к доктору, ни к Массигеру – ни к кому конкретно. Он просто говорит: «Посмотри», – но так, что всем становится страшно.
   И все окружающие, включая супругу, которая с большим достоинством сидит в углу, занимаясь вышиванием, невольно следуют за направлением его взгляда. И видят, как из-под нижнего края темной занавеси медленно выползает, приближаясь к ним и стелясь по полу, что-то черное, бесформенное.
   – Стефано, Стефано, Бога ради, что с тобой! – воскликнула синьора Грон, вскочив на ноги и уже направляясь к портьере. – Разве ты не видишь, что это просто вода?
   Из четверых мужчин никто даже подняться не успел.
   Действительно, это была вода. Как, через какую трещину или щель она проникла в гостиную – непонятно. Здесь из-за полутьмы она казалась черной змеей, извивающейся на полу. Пустяк, конечно, если не воспринимать это как явный вызов устоям. Но не сулила ли эта струйка, не сильнее течи из-под рукомойника, чего-то другого, пострашнее? Вся ли беда заключалась только в ней? А вдруг такие же ручейки шелестят уже по стенам, образуя лужи между стеллажами библиотеки, и дробная капель со сводов соседнего зала уже разбивается о большое серебряное блюдо – подарок его высочества на свадьбу.
   – Эти кретины опять забыли закрыть окно! – воскликнул юный Федерико.
   – Так беги же, закрой! – распорядился отец.
   – Да ничего подобного, – возразила синьора, – успокойтесь. Если что, они сами закроют.
   Она нервно дернула шнур, и вдали отозвался звон колокольчика. Между тем таинственные всплески все повторялись, как бы догоняя друг друга и зловеще нарушая покой в самых дальних уголках особняка. Старый Грон, насупившись, не отрывал глаз от струйки на полу: она медленно набухала по краям, продвигалась на несколько сантиметров, останавливалась, опять набухала, продвигалась еще на шаг и так далее. Массигер тасовал карты, чтобы скрыть волнение. А доктор Мартора задумчиво покачивал головой, как бы говоря: «Ну и времена, уже и на слуг нельзя положиться!» – или же: «Ничего не поделаешь, поздно спохватились».
   Они подождали несколько мгновений, слуги не подавали никаких признаков жизни. Массигер наконец решился:
   – Синьора, я ведь вам говорил, что…
   – Господи! Опять вы за свое, Массигер! – оборвала Мария Грон. – Ну из-за чего весь сыр-бор? Из-за какой-то воды на полу! Сейчас придет Этторе и вытрет. Эти проклятые рамы, вечно они подтекают. Надо бы плотника позвать!
   Но слуга по имени Этторе все не приходил, и вообще непонятно было, куда подевалась многочисленная прислуга. Ночь стала враждебной и напряженной. Таинственные всплески превратились в почти непрерывный рокот, как будто в подвалах дома катали бочки. Шум дождя снаружи был уже почти не слышен, заглушенный этим новым гулом.
   – Синьора! – внезапно вскричал Массигер, вскакивая на ноги с крайне решительным видом. – Синьора, куда ушла Джорджина, разрешите мне ее позвать.
   – Это еще что такое, Массигер? – Мария Грон продолжала изображать светское удивление. – Вы все такие нервные сегодня. Что вам понадобилось от Джорджины? Окажите мне такую любезность, дайте ей поспать.
   – Поспать? – насмешливо откликнулся юноша. – Поспать? Вот, полюбуйтесь!
   Из скрытого портьерой коридора, как из ледяной пещеры, ворвался в гостиную бурный порыв ветра. Ткань натянулась, как парус, загнувшись по краям, а за ней стал виден поток воды, которая все прибывала.
   – Федри, ради Бога, иди закрой! – потребовал отец. – И позови слуг!
   Юношу все эти перипетии, казалось, только развлекали. Подбежав к темному проему коридора, он принялся кричать:
   – Этторе! Этторе! Берто! Берто! София! – Крики его терялись в пустынных коридорах, даже не подхваченные эхом. – Папа, – опять подал он голос, – здесь совсем темно. Ничего не видно… Господи, что творится!
   Оставшиеся в зале вскочили в смятении от этого внезапного возгласа. Впечатление было такое, что вся вилла теперь бурлит водой. А ветер, как будто не встречая преград, дерзко гулял туда и обратно, раскачивая лампы, вороша карты и газеты, опрокидывая цветы.
   Федерико вернулся в гостиную дрожащий и белый как мел.
   – Господи, – машинально повторял он, – Господи, что ж это делается!
   Никому уже не надо было объяснять, что река подступила вплотную к дому, размыв берега в своем слепом неистовстве, что стены дома с противоположной стороны уже начинали рушиться, что слуги разбежались кто куда и скоро, вероятно, погаснет свет. Чтобы все это понять, достаточно было посмотреть на Федерико, обычно такого элегантного, уверенного в себе, услышать его лихорадочные возгласы и ужасный гул, рвущийся с нарастающей силой из могильной бездны подземелья.
   – Пошли, пошли, у меня здесь машина, это сумасшествие!.. – твердил доктор Мартора, единственный, кому еще удавалось сохранять спокойствие.
   Затем в сопровождении Массигера появилась Джорджина, закутанная в теплое манто; она почти неслышно всхлипывала. Отец начал рыться в ящике, собирая ценные бумаги.
   – О нет, нет! – взорвалась наконец синьора Мария. – Нет, я не хочу! Мои цветы, мои вещи, не хочу, не хочу! – Ее губы дрожали, лицо перекосилось, она была на грани срыва. Но вдруг нечеловеческим усилием воли она заставила себя улыбнуться. Ее светская маска осталась нетронутой, изысканное очарование – непоколебимым.
   Массигер подскочил к ней с откровенной ненавистью в глазах.
   – Я запомню этот вечер, синьора. Я всегда буду помнить вашу виллу. Как она была прекрасна в лунные ночи!
   – Быстро, вот ваше манто, синьора, – перебил его доктор. – И ты тоже, Стефано, надень что-нибудь. Поторопимся, пока не погас свет.
   Синьор Стефано Грон ничуть не испугался – это мы можем смело утверждать. Он был просто как бы оглушен и лишь сжимал кожаный портфель с ценными бумагами. Федерико неугомонно кружил по залу, расплескивая во все стороны воду.
   – Конечно, конечно, – повторял он.
   Электрический свет начал слабеть.
   И тогда вновь прозвучал еще более зловещий и еще более близкий всплеск. Ледяные клещи сжали сердце каждого из семейства Гронов.
   – О нет, нет! – вновь закричала синьора. – Не хочу, не хочу!
   Мертвенно-бледная, с упрямой складкой на лбу, она кинулась к развевающейся портьере. При этом она отрицательно мотала головой, как бы говоря, что не позволяет, что сейчас вмешается лично и вода не осмелится больше наступать.
   Все видели, как она гневным жестом отвела развевающиеся края портьеры и скрылась за ними в темноте, словно для того, чтобы прогнать толпу докучливых попрошаек, с которыми прислуга не в силах справиться. Уж не собиралась ли она своими аристократическими манерами воспротивиться разрушению, устрашить бездну?
   Она исчезла за портьерой, и хотя роковой гул нарастал, всем показалось, что наступила тишина.
   Они долго молчали, пока Массигер не сказал:
   – Кто-то стучит в дверь.
   – Кто-то стучит в дверь? – переспросил Мартора. – Кто бы это мог быть?
   – Никто, – ответил Массигер. – Ведь никого уже нет. И все же стучат, это точно. Может быть, посланец, призрак, душа, что явилась предупредить. Это же благородный дом. И люди здесь живут нечеловечески благородные.

Плащ

   Когда исчезла последняя надежда и казалось, ожиданию не будет конца, Джованни вернулся домой. Стоял серый мартовский день. В небе кружили вороны. Еще не пробило двух. Мать убирала со стола. Он появился на пороге неожиданно. С криком «Сынок!» мать бросилась его обнимать. Пьетро и Анна, маленькие братишка и сестренка Джованни, радостно заверещали. Этот долгожданный, мелькавший в сладких предрассветных снах миг должен был принести им счастье.
   Джованни едва проронил несколько слов, с трудом сдерживая слезы. Он положил тяжелую саблю на стул. На голове у него была зимняя солдатская шапка.
   – Ну-ка, покажись, – сказала сквозь слезы мать, отступая назад. – Покажись, каким ты стал красавцем. Уж больно бледный…