– Что стряслось, Джорди, сынок? – спросила она.
   Тут она увидела фотографию. И, как и я, немедленно узнала Сэм. В тот день я был не при деньгах, так что Джилли купила снимок и отдала его мне. Я храню его в футляре, вместе со скрипкой.
   С каждым годом я становлюсь старше, и дорога воспоминаний все удлиняется за моей спиной, но Сэм никогда не разделит их со мной. И все же каждый раз, когда идет дождь, я прихожу на Стэнтон-стрит и жду под фонарем против особняка Хэмилов. Я знаю, однажды Сэм встретит меня здесь.

Езда без правил

   Случиться, по-видимому, может все, что угодно.
Приписывают Марку Твену


   Есть три сорта людей: с одними всегда что-то случается, другие наблюдают, что происходит с первыми, а третьи спрашивают: «А что случилось?».
Записка, найденная внутри елочной хлопушки

1
   Он стоял посреди вылизанной мокрым языком дождя улицы, холодное пламя мерцало в глубине его зрачков. Нервы ныли, точно натянутая струна, пока он, не отрываясь, смотрел, как уходят вдаль велосипеды, торжественно, точно на параде, проплывая мимо него.
   Десятискоростные велосипеды, горные велосипеды. Прирученные, одомашненные. Породистые: прозрачные веера спиц вместо колес да острые хребтины рам, настоящие скелеты по сравнению со своими далекими предками. Никогда не знали они свободы и радости; носить на своих спинах вечно спешащих ездоков в обтягивающих шортах с кожаными заплатами на задах, чьи ловко обутые ноги словно приросли к педалям, глаза из-под противоударных шлемов смотрят только вперед, руки в перчатках без пальцев крепко сжимают руль – вот и все, что выпало им на долю.
   Он улыбался, глядя, как они уходят, шинами разбрызгивая воду из луж, рамы металлически поблескивают в свете фонарей, красные огоньки рефлекторов подмигивают.
   Пряди мокрых волос облепили его голову, одежда отсырела, но он не обращал внимания на эти мелкие неудобства. Все его мысли занимал тот первобытный односкоростной велик с толстенными шинами, который возглавлял это шествие. Бог весть откуда взявшийся бродяга пришел, чтобы увести своих прирученных братьев и сестер на свободу.
   Всего на одну ночь. А может быть, навечно.
   Последние велосипеды уже заворачивали за угол. В прощальном салюте он поднял правую руку. Его левая рука с зажатыми в ней тяжеленными кусачками, резиновая рукоятка которых оставляла на ладони ребристые следы, была вытянута вдоль тела. Под изгородями и у крылечек домов по всей улице лежали срезанные замки и сброшенные цепи, а велики, которые они удерживали когда-то, свободные, убегали прочь.
   Завыла, приближаясь, сирена. Он поднял голову и слизнул с губ капли дождя. Вода попадала в глаза, скапливаясь в уголках. Он зажмурился, ожидая, когда во мраке плотно сжатых век вспыхнет многоцветная радуга огней. В них всегда кроется какое-нибудь предзнаменование. И в ночном небе, в его запорошенном звездной пылью изгибе, тоже. Так много огней... И в каждом – тайна, которой не хватает лишь голоса, чтобы раскрыться и вырваться на свободу.
   Как велосипеды, освобожденные скитальцем-собратом.
   Он сам стал бы их голосом, будь у него нужные слова.
   Когда прибыла полиция, он стоял и смотрел в небо, ища в нем тайных знаков.
   «Отпустите меня, братцы, отпустите...» На проигрывателе стоял новый диск «Погс» «Если Господь меня разлюбит». В динамиках – один расположился поверх ящика, среди наполовину выжатых тюбиков краски и жестянок со скипидаром, другой оседлал подоконник, отделенный от залитой потоками дождя Йор-стрит расстоянием в два этажа, – журчала заглавная композиция альбома. Она оказалась бойчее, чем можно было ожидать, судя по названию, а Шэйн МакГован хриплым по обыкновению голосом не столько пел, сколько жевал и выплевывал слова.
   Сердитый у него голос, решила про себя Джилли, потихоньку подтягивая припев. Даже когда поет нежную песню. А чего же вы хотите от группы, которая изначально называлась «Поуг Махоне», что по-ирландски означает «поцелуй меня в зад»?
   Сердитый, дерзкий и грубый. Как и вся их музыка. Зато честный, иной раз даже чересчур, что и заставляло Джилли вновь и вновь возвращаться к его песням. Потому что должен же кто-то хотя бы иногда говорить всю правду.
   – И что ты в них находишь, не понимаю, – начала Сью.
   Она давно уже морщилась над текстами, напечатанными на внутреннем конверте пластинки. Наконец отложила его и откинулась на латанную-перелатанную спинку одной из двух кушеток в комнате Джилли.
   – По-моему, музыка существует для того, что бы доставлять удовольствие, разве нет? – добавила ока.
   Джилли покачала головой:
   – Музыка существует для того, чтобы заставлять человека чувствовать – радость, печаль, гнев, что угодно, – а не убивать в нем способность думать, как это бывает почти со всеми песнями, попадающими обычно в чарты. Мне, например, просто времени жалко на белиберду типа «отдайся, детка» и прочее в том же духе.
   – Джилли, да ты никак снобом становишься?
   – Это я-то? Не смеши меня, подруга!
   Сьюзан Ашворт, обитательница благопристойного района города, и в самом деле дружила с Джилли, хотя одна была воплощенная изысканность, а другая – сущая оборванка. У Сью прямые светлые волосы ровной волной спускались чуть ниже плеч, в то время как Джилли лишь с помощью огромной заколки удалось усмирить нынче вечером свой ураган темных кудряшек, сколов их на макушке, так что они свисали на бок, точно поникший ирокез распрощавшегося с последними иллюзиями панка. Обеим было немного за двадцать, обе были тоненькие и голубоглазые, – впрочем, для блондинки, как считается, ничего необычного в этом нет, а вот электрическая синева глаз Джилли в сочетании со смуглой кожей придавала ее лицу выражение непрестанного изумления. Сью пользовалась косметикой – не много и не мало, а как раз в меру, зато особу Джилли украшали разве что пятна от угля для рисования где-нибудь на лице да следы краски под ногтями.
   Сью работала архитектором, выполняла заказы муниципалитета; у нее была квартира в хорошем районе, а ее родители жили на пляже, где простому смертному после восьми вечера без письменного разрешения, кажется, и появляться не стоило, – по крайней мере, именно на такие размышления наводила регулярность, с которой полицейские патрули останавливали чужаков, чтобы проверить у них документы. Одевалась она так, что даже предложение пойти в ресторан на обед и вечеринку с коктейлями не застало бы ее врасплох.
   Джилли осталась верна свободному искусству, не имеющему отношения к планированию городских построек первой необходимости, зато вынуждена была подрабатывать в кафе и других местах, чтобы платить за квартиру. Одежду она носила мешковатую, что-нибудь наподобие белой футболки двумя-тремя размерами больше, чем нужно, и синих поплиновых штанов на шнуровке, какие были на ней в тот вечер, и неизменный альбом в руке.
   Сейчас он как раз лежал у нее на коленях, а она, с подушкой за спиной, сидела на раскладной кровати, в такт музыке постукивая носками балетных тапочек друг о друга. «Погс» играли инструменталку под названием «Метрополия», которая больше всего напоминала гибрид кельтской скрипки с музыкальной темой из полицейского сериала.
   – Не знаю, я в них ничего хорошего не вижу, – отозвалась Сью. – Добро бы хоть пел как следует, парень этот, а то...
   – Ну и что, зато он вкладывает в песню свои чувства, а это важнее, – возразила Джилли. – И вообще это же инструменталка. Здесь голос...
   – Ни к чему. Знаю. И все равно...
   Дребезжание телефона вклинилось в их разговор.
   Трубку сняла Сью: во-первых, она все равно сидела ближе, а во-вторых, знала, что лентяйка Джилли наверняка начнет прикидываться, будто у нее что-нибудь болит, чтобы только не вставать с кровати. Послушав с минуту, она положила трубку на место, причем лицо ее приняло странное выражение.
   – Не туда попали?
   Сью покачала головой:
   – Да нет. Это был кто-то по имени... э-э-э, кажется, Цинк? Он сказал, что его схватили два Элвиса Пресли, переодетые в полицейских, и не могла бы ты прийти и объяснить им, что он не похищал велосипеды, а просто отпускал их на свободу. Потом он повесил трубку.
   – О черт! – Джилли запихнула альбом в сумку и скатилась с кровати.
   – Это что-то значит?
   – Цинком зовут одного парнишку с улицы.
   Сью театрально закатила глаза, но все же встала:
   – Мне взять чековую книжку?
   – Зачем?
   – Залог платить, вот зачем. Иначе как мы его из тюряги вытащим? Ты что вообще телик не смотришь?
   Джилли яростно мотнула головой:
   – Вот еще! Чтобы мне инопланетяне мозги промыли?
   – Хуже всего то, – буркнула Сью, когда они вышли за дверь и зашагали вниз по лестнице, – что временами мне кажется, будто ты не шутишь.
   – А с чего ты взяла, что это не так? – ответила Джилли.
   Сью снова покачала головой:
   – Ладно, я не слышала, ты не говорила.
 
   У Джилли были знакомые по всему городу, в самых неожиданных местах. Она водила компанию со всеми: с важными шишками и старухами мешочницами, уличными мальчишками и университетскими профессорами. Не было человека настолько бедного или, наоборот, настолько богатого, чтобы Джилли не рискнула завязать с ним разговор, где бы и при каких обстоятельствах они ни повстречались. С Лу Фучери, нынешним главой следственного подразделения округа Кроуси, она познакомилась еще в те времена, когда он, начинающий полицейский, на своих двоих мерил Стэнтон-стрит. Именно благодаря ему Джилли простилась с улицей и стала художницей, а не пополнила собой печальную статистику тех, кому не повезло.
   – Это что, правда? – выпалила Сью, как только дежурный сержант провел их в кабинет Фучери. – Вы на самом деле так познакомились? – Джилли рассказала ей, что однажды вечером нарисовала Фучери, а он арестовал ее за приставание на улице.
   – А, ты про историю с летающей тарелкой в парке университета Батлера? – откликнулся он.
   Сью вздохнула:
   – Так я и знала. По-моему, я единственная, кому удалось остаться в здравом уме после встречи с Джилли.
   И опустилась на один из двух деревянных стульев, что стояли напротив письменного стола в загоне за перегородкой, гордо именовавшемся кабинетом Фучери. За спиной хозяина примостились набитый юридическими книгами и папками с документами книжный шкаф и металлическая вешалка для одежды, на которой в данный момент одиноко болталась легкая спортивная куртка. Сам Лу сидел за столом, рукава его белой рубашки были закатаны до локтей, воротник расстегнут, узел черного галстука ослаблен.
   Итальянская кровь Лу давала себя знать и в оттенке кожи, наводившем на размышления о Средиземноморье, и в темных задумчивых глазах, и в еще более темных волосах. Когда Джилли опустилась на свободный стул рядом со Сью, откуда-то из-под бумажных завалов на своем столе он извлек смятую пачку сигарет и предложил вошедшим закурить. Желающих не оказалось, и он, затянувшись, снова бросил пачку на стол.
   Джилли пододвинула свой стул ближе к столу:
   – Так что он там натворил, Лу? Трубку взяла Сью, и я не знаю, все ли она поняла правильно.
   – Ну, уж телефонный-то звонок я принять в состоянии, – возмутилась Сью.
   Но Джилли только отмахнулась от нее. Настроения препираться из-за пустяков у нее не было.
   Лу выдохнул в потолок струю сизо-голубого табачного дыма:
   – Нам давно уже не дает покоя банда подростков, угоняющих велосипеды, – начал он. – Сначала они орудовали на пляже, что само по себе для полиции не подарок, хотя у тамошних обитателей столько всяких «БМВ» и «мерседесов», что я даже не знаю, как они вообще заметили пропажу таких мелочей, как велосипеды. Но ведь богатых хлебом не корми, дай пожаловаться, вот воришкам и пришлось перенести свою преступную деятельность в Кроуси.
   – Где без велосипеда иной раз как без рук, – кивнула Джилли.
   – Вот именно.
   – А Цинк тут при чем?
   – Патрульная машина подобрала его посреди улицы, где он стоял с тяжеленными кусачками в руках. И ни одного велика кругом. По всему кварталу будто метлой прошлись, только срезанные замки да цепи на асфальте.
   – И куда же они девались, эти велики?
   Лу пожал плечами:
   – Кто ж их знает. Может, стоят в какой-нибудь подпольной мастерской в Фоксвилле, где им перебивают номера. Джилли, ты должна убедить Цинка рассказать нам, с кем он работал. В конце-то концов, они ведь сбежали, а его оставили всю эту кашу расхлебывать, так что ни по каким понятиям он ничего им теперь не должен.
   Но Джилли только покачала головой:
   – Не может этого быть. Цинк никогда не связывался с криминалом.
   – Ты мне еще будешь рассказывать, что может быть, а чего не может, – возмутился Лу. – Если этот парень и дальше будет болтать про клонов Элвиса, думающие машины с Венеры и гребаные бродячие велики... – тут он бросил взгляд на Сью и прикрыл невольно вырвавшееся ругательство смущенным покашливанием, – бродячие велики, которые уводят одомашненные на свободу, то скоро загремит в дурку, вот что вполне может быть.
   – Это он сам тебе рассказал?
   – А то кто же. Якобы потому он и срезал замки, чтобы помочь велосипедам последовать, цитирую, «за их духовным вождем, который поведет их домой, в тайное место, известное только ему».
   – Что-то новенькое, – прокомментировала Джилли.
   – Ты что издеваться надо мной сюда явилась, что ли? – взорвался Лу. – Что-то новенькое, значит? И это все, что ты можешь сказать? А клоны Элвиса – просто бородатая шутка? Христос на комете. Ну почему ты не хочешь мне помочь? Все, что от тебя требуется, это разговорить его, чтобы он рассказал нам все как есть, а уж о том, чтобы он не схлопотал срок, я позабочусь.
   – Христос на комете? – переспросила Сью тихо.
   – Ну сам подумай, Лу, – как ни в чем не бывало продолжала Джилли. – Как я могу заставить Цинка рассказать то, о чем он не имеет понятия? Может, он те кусачки на улице нашел, а тут как раз и полиция нагрянула. Откуда нам знать, на самом ли деле...
   – Он сам признался, что срезал замки.
   Джилли с присвистом выдохнула:
   – Понятно. – Плечи ее опустились. – Постараюсь забыть то, что ты сейчас сказал.
   – А вдруг велики и впрямь сами ушли, – сказала Сью.
   Лу ответил ей усталым взглядом, но Джилли заметно приободрилась:
   – И в самом деле, – начала она.
   – Джилли, ради бога, – перебила ее Сью. – Я же просто пошутила.
   – Знаю, – последовал ответ Джилли. – Но я столько странного перевидала на своем веку, что готова поверить чему угодно.
   – Полиция, однако, твоей готовности не разделяет, – сообщил Лу. По его официальному тону Джилли сразу поняла, что шутки кончились.
   – Знаю.
   – Мне нужны велосипедные воры, Джилли.
   – Ты арестуешь Цинка?
   Лу покачал головой:
   – У меня нет для этого оснований, разве что косвенные улики.
   – Но ведь вы, кажется, сказали, что он сам признался в том, что срезал замки, – удивилась Сью.
   Джилли метнула в ее сторону короткий яростный взгляд, яснее слов говоривший: «Не мути воду, не видишь, он уже готов дать нам то, за чем мы пришли!»
   Лу кивнул:
   – Да. В этом он признался. А заодно и в том, что знаком с бродягой, который на самом деле вовсе не бродяга, а шпион с Плутона, и еще спросил, почему патрульные сменили белые костюмы из Вегаса на униформу. Просил, чтобы они спели «Отель разбитых сердец». Ближайшим родственником назвал снежного человека.
   – Gigantopithecus blacki, – произнесла Джилли.
   – Что? – переспросил Лу.
   – Один парень из вашингтонского университета придумал снежному человеку латинское название. Giganto...
   – Не трудись, дальше я понял, – перебил ее Лу и снова повернулся к Сью. – Так что, вы понимаете, учитывая все остальное, его признание не многого стоит. Любой адвокат, даже самый распоследний, вмиг его от тюрьмы отмажет и вспотеть не успеет.
   – Значит, сейчас он свободен и мы можем его забрать? – спросила Джилли.
   Лу снова кивнул:
   – Да. Забирайте. Только присматривай за ним как следует, Джилли. Попадет сюда еще раз, я его мигом на психиатрическое освидетельствование отправлю. И попробуй все же уговорить его сознаться, ладно? Это не только мне нужно, но и ему тоже. Если мы распутаем это дело и обнаружим, что он в нем замешан, ему это так просто с рук не сойдет. Спасательные жилеты мы тут не выдаем.
   – Нет? И даже тем, кто приглашает тебя на обед? – сияя, спросила Джилли, довольная, что Цинк не попадет в тюрьму.
   – Чего?
   Девушка схватила со стола карандаш и бумагу, быстро нацарапала: «Джилли Копперкорн задолжала Горячке Лу один обед в любом ресторане на его выбор» – и передала записку ему.
   – По-моему, это называется подкупом должностного лица, – сказал он.
   – Да? А я называю это дружеским общением, – ответила Джилли невозмутимо и широко улыбнулась.
   Лу глянул на Сью и закатил глаза.
   – Нечего на меня так смотреть, – заявила та. – Я здесь единственный нормальный человек.
   – Это ты так думаешь, – съязвила Джилли.
   Лу поднялся из-за стола, всем своим видом показывая, как он устал.
   – Ладно, пошли выпускать вашего героя, а то еще подаст на нас в суд за то, что кофе не из Царства Мертвых ввозим, – сказал он и зашагал по направлению к изолятору.
 
   Цинк выглядел как любой уличный мальчишка, дня два не встречавшийся с сытным обедом. Джинсы, футболка и куртка на нем были потрепанные, но чистые; зато голова напоминала плохо подстриженный газон, тут и там покрытый восклицательными знаками взъерошенных прядей. Для человека, не знакомого с наркотиками, зрачки его темно-карих глаз были подозрительно широки. Семнадцатилетний, он вел себя как первоклассник.
   Жил он в Верхнем Фоксвилле, на чердаке заброшенного дома, куда самовольно вселился в компании двух свободных художниц, специальностью которых были перформансы; туда Джилли со Сью и доставили его на машине последней. По-настоящему это был никакой не чердак, а верхний этаж нежилого доходного дома, который кто-то изобретательный превратил в подобие студии, разобрав все перегородки, так что только опорные колонны да пожитки самовольных поселенцев скрашивали теперь зияющую пустоту.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента