Страница:
Иззи, ошеломленная громкой музыкой и многолюдным сборищем, остановилась на пороге. В последнее время она по шестнадцать часов в день проводила в студии, готовясь к очередной выставке, до которой оставалось всего две недели, и даже иногда ночевала в мастерской. От громких разговоров и музыки она чуть не оглохла и уже собиралась уйти, но в этот момент заметила в дальнем углу зала задумчивое лицо Кэти и стала пробираться к ней сквозь толпу.
– Сегодня ты должна быть счастливой, – сказала она подруге, когда наконец не без труда завладела ее вниманием.
– Да, я знаю. Но никак не могу отделаться от ощущения, словно именно сегодня я лишилась невинности. До сих пор, когда я бралась за перо, я писала только для себя. Я сама себе рассказывала сказки и излагала их на бумаге, совершенно не задумываясь о том, что они будут изданы. А теперь... Боюсь, я не смогу не чувствовать присутствия невидимых читателей, прислушивающихся к каждому слову. Они будут оценивать каждую фразу, обсуждать ее, искать скрытый смысл.
– Добро пожаловать в мир критики.
– Дело не в этом, – возразила Кэти. – Я привыкла, что меня критикуют. Но раньше мои произведения печатались в журналах или альманахах, их критиковали совершенно равнодушные люди, им просто надо было выполнить задание. Теперь всё по-другому. Я вышла на новый уровень, и это выбило меня из колеи.
Иззи улыбнулась:
– Не хочу тебя разочаровывать, но позволь напомнить, что Алан отпечатал всего три сотни экземпляров книги.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
Иззи вспомнила о своих выставках и согласно кивнула. Успех, даже не слишком громкий, заставлял ее чувствовать себя неловко каждый раз, когда она подходила к мольберту. Иззи старалась не думать об этом и, уж конечно, создавала картины не ради неизвестных зрителей, но и забыть о них не могла. С тех пор как состоялась первая выставка, Иззи поняла, что ее произведения больше не принадлежат только ей одной – они принадлежат каждому, кто заходит в галерею, каждому, кто видит репродукцию, каждому, кто покупает оригинал.
– Да, – сказала она. – Я тебя понимаю.
– Алан говорил, что уже получил предложение продать права на переиздание, – продолжила Кэти. – И это не пустяки, та belle Иззи. Они предлагают серьезные деньги – речь шла о шестизначных суммах.
Иззи удивленно подняла брови:
– Ого! Но это же здорово!
– Думаю, да. И я даже знаю, что делать с такими деньгами.
Кэти могла и не объяснять. Они с Иззи не раз вечерами обсуждали мечту Кэти создать центр помощи детям из неблагополучных семей – место, где их не будут пичкать религиозными проповедями в обмен на еду, не будут насильно запихивать в такие же ужасные семьи, как и те, из которых они сбежали.
– Каждый должен иметь право сам выбирать себе семью, – говорила Кэти, – как мы выбираем друзей. Круглый шарик никогда не войдет в квадратное отверстие, как ни старайся.
– Тебе придется научиться игнорировать невидимых читателей, – сказала Иззи. – Запомни одно: как бы они не были заинтересованы, они никогда не прочтут твоих историй, пока ты сама не решишь их опубликовать.
– Но я боюсь другого – а вдруг я буду стараться им угодить? Вдруг я начну писать истории, которые они хотят прочесть, а не те, что я хотела бы рассказать?
– О нет, – успокоила ее Иззи. – Этого ты можешь не бояться, я совершенно уверена, что ты на такое не способна.
– Деньги меняют людей, – возразила Кэти. – А большие деньги меняют нас еще сильнее. Мне бы не хотелось благодаря стараниям Алана взглянуть лет через пять в зеркало и увидеть там совершенно незнакомое лицо.
– От этого никуда не денешься, – сказала Иззи. – Вспомни, какими мы были пять лет назад.
Кэти закатила глаза в притворном ужасе:
– О боже! Не напоминай мне об этом.
– Может, мы не всегда меняемся в худшую сторону? Просто надо внимательно следить за тем, что с нами происходит.
– Ты абсолютно права. Но наш разговор становится слишком серьезным для такого события. Еще немного, и я могу поддаться депрессии. – Кэти перевела взгляд на пустую кружку из-под пива в своей руке, потом заметила, что в руках у Иззи тоже ничего нет, и предложила: – Могу я купить тебе выпивку?
– Я думала, что здесь угощают пивом бесплатно.
– Это верно, пиво бесплатное. – Кэти обняла подругу за плечи и повела ее к бару, где Алан разливал пиво из трех бочонков, закупленных к этому празднику. – Но у меня сегодня появилось настроение выпить шампанского, а этого, та belle Иззи, Алан нам не нальет.
– А ты собираешься помочь ему и здесь заработать денег?
– Да, – ответила Кэти. – Это ведь ужасное преступление, верно? Давай продадим этой свинье-капиталисту малую толику наших мыслей.
Сегодня она пораньше ушла из студии и поэтому оказалась дома, когда Кэти примчалась с результатами торгов Алана за переиздание ее сборника «Ангелы моей первой смерти».
– Двести тысяч долларов, – повторила Кэти.
– Боже мой! Да ты разбогатела!
– Не совсем так, – рассмеялась Кэти. – Половина этой суммы принадлежит издательству «Ист-стрит пресс».
– Не могу поверить, что Алан берет такие комиссионные.
– Дело не в нем. Это стандартная ставка.
– Вот как. Ну что ж, сотня тысяч тоже немало. – Кэти кивнула:
– Знаешь, я не получу сразу всей суммы. Половина будет выплачена при подписании договора, а вторая половина – после выхода книги. Алан считает, что первый чек на пятьдесят тысяч я смогу получить месяца через полтора.
– Мне кажется, что это огромная сумма.
– Да уж, наверняка мы с тобой ни разу не видели такой кучи денег сразу. Кто знает, если Альбина и дальше будет так хорошо к тебе относиться, может, и ты сможешь через год или два зарабатывать столько же?
– Всё может быть, – рассмеялась Иззи.
– Последняя твоя картина ушла за девять тысяч.
– После вычета комиссионных мне осталось четыре с половиной.
– А ты еще упрекаешь Алана! – воскликнула Кэти.
– Я никогда не задумывалась над этим, – сказала Иззи, немного помолчала, потом добавила: – Может, Том прав, когда говорит, что посредники наживаются на художниках, которых представляют публике. Они ничего не производят, но получают почти столько же, сколько и авторы.
– А где бы мы были без Альбины и Алана? – спросила Кэти. – Легко жаловаться на высокие отчисления посредникам, но если бы не они, у нас не было бы публики. А я не хочу на всю жизнь оставаться официанткой.
– Нет-нет, – возразила Иззи. – Сколько раз тебе объяснять? Нельзя считать себя тем, кем приходится быть, чтобы выжить. Важно то, чем ты хочешь заниматься. Ты – писатель, а я – художник.
– Мне до сих пор не верится, что я смогу зарабатывать на жизнь сочинением книг, – ответила Кэти.
Иззи знала, о чем хотела сказать подруга. Сама Иззи могла обходиться без дополнительного заработка только потому, что у нее была студия Рашкина и всё необходимое для занятий живописью, а поскольку они с Кэти до сих пор снимали маленькую недорогую квартирку на Уотерхауз-стрит, ее расходы были невелики. До выхода сборника почти все гонорары Кэти уходили на покупку бумаги и ленты для пишущей машинки.
– Теперь, когда ты получишь деньги, ты собираешься заняться организацией Детского фонда?
– Совершенно верно.
– Боюсь, что этого будет недостаточно.
– Денег всегда будет мало, – вздохнула Кэти, – но я должна с чего-то начать, и пятьдесят тысяч – не такой уж плохой трамплин.
Наконец Кэти вспомнила, что сегодня ее очередь готовить ужин, и скрылась на кухне, а Иззи стала размышлять, смогла бы она пожертвовать такие деньги на благотворительность или нет. В жизни существует так много соблазнов. Можно было бы использовать эти деньги в качестве первого взноса за дом. Или отправиться в кругосветное путешествие...
– Я сегодня встретила одного из твоих ньюменов, – крикнула Кэти, выглядывая из кухни. – Он прогуливался в районе станции метро «Грассо-стрит». Может, некоторые из них предпочли поселиться в Старом городе?
Старым городом называлась часть Ньюфорда, погрузившаяся под землю в результате Великого землетрясения в самом начале столетия. Вместо того чтобы восстанавливать старые здания, уцелевшие обитатели предпочли построить новые дома поверх развалин. Сама Иззи никогда не спускалась под землю, но кое-кто из ее знакомых, например Джилли, посетили Старый город. Некоторые дома уцелели до сих пор и образовали таинственный подземный городок, местами уходивший под землю на значительную глубину.
Одно время городские власти хотели превратить это место в туристический центр, как было сделано в Сиэтле, но реконструкция и укрепление потребовали значительных вложений, и идея вскоре была забыта.
После того как нищие стали самовольно занимать пустующие здания, власти начали преграждать доступ в Старый город, но сумели перекрыть только основные туннели, после чего осталось еще не менее дюжины лазеек, известных уличным бродягам. Наиболее известным оставался туннель, начинающийся в двух сотнях ярдов от станции метро «Грассо-стрит», где Кэти и встретила ньюмена.
– Как он выглядел? – спросила Иззи. Теперь их было так много.
Небольшая группа ее давних друзей-ньюменов, выбравших в качестве места пребывания студию, сохранилась, но более поздние пришельцы чаще всего даже не появлялись в мастерской, и некоторых из них Иззи никогда не встречала. Кэти виделась с ньюменами еще реже. Большинство из них не любило общаться с людьми, знавшими об их происхождении. По словам Розалинды, поселившейся на острове вместе с Козеттой и несколькими другими ньюменами, но регулярно навещавшей Иззи, такие встречи напоминали им об их неполноценности.
– Я не совсем уверена, но, кажется, многие ньюмены выбрали Старый город в качестве постоянного места жительства, – сказала Кэти. – Джилли рассказывала, что среди поселившихся там бродяг ходят слухи о разных чудесах.
Кэти вернулась на кухню и продолжила заниматься ужином, а Иззи последовала за ней. Она выдвинула табурет из-под кухонного стола и уселась на него.
– О каких чудесах шла речь? – спросила она.
– О гибридах вроде тех, которые встречаются на твоих картинах – наполовину люди, наполовину что-то другое. Наверно, это и был кто-то из твоих ньюменов.
– А как выглядел тот, которого ты сама видела? – Кэти прекратила чистить морковь, закрыла глаза и попыталась представить, кого она встретила.
– Это была женщина, очень похожая на кошку, – стала вспоминать Кэти. – Небольшого роста, нос широким лицом, напоминающим львиную морду, и копной вьющихся волос. И еще у нее был хвост с кисточкой на конце. Я думаю, это кто-то с одной из твоих новых картин, которые ты не успела мне показать, потому что я ее не узнала. Помнится, я еще удивилась странному сочетанию элементов льва и юной девушки.
– Я такого не рисовала, – сказала Иззи.
– Но эта девушка-лев была совершенно реальной и явно не принадлежала к человеческому роду.
Но Иззи удрученно покачала головой:
– Я хотела сказать, что это не мой ньюмен.
– Но ведь только ты способна вызывать подобных существ, – возразила Кэти.
– Ты забыла о Рашкине.
«Хотя, – добавила про себя Иззи, – он лишился этого дара, по крайней мере, так он утверждал до того, как исчез из города».
– Ты права, – сказала Кэти. – Наверно, он вернулся.
В ушах Иззи раздался неясный шум, голова закружилась. Потом появилось странное ощущение, напоминавшее дурноту, но не имевшее ничего общего с пищеварением. Сначала в животе, а потом и в груди возникла тяжесть, от которой напряглись все мускулы.
– Я думаю, что это он, – медленно произнесла она.
Иззи не смогла бы объяснить чувства беспокойства от мысли о возвращении ее наставника – ни Кэти, ни самой себе.
Я не могу сказать точно, как долго пробуду в отъезде, но обещаю известить тебя перед своим возвращением, так что ты, если пожелаешь, можешь избежать нашей встречи. Я всё пойму. Мое поведение не заслуживает прощения.
А потом она вспомнила всё, что предпочла бы забыть навсегда. Совершенно ясно, словно время повернуло вспять, Иззи увидела ту зимнюю ночь, услышала завывания вьюги в своем сне, которая перекликалась со снежной бурей за окнами спальни наяву, разглядела полускрытую накидкой фигуру Рашкина и стрелу из арбалета, ударившую в грудь крылатой кошки... Эту ужасную сцену сопровождали слова Джона:
Иззи, он питается нами. Я еще не понимаю, как именно, но точно знаю, что это как-то связано с уничтожением полотен, которые вызвали наше появление.
А потом в голове возникли обрывки воспоминаний о нападении банды подростков неподалеку от мастерской, и лица обидчиков были как две капли воды похожи на лицо Рашкина, а не на фотографии преступников из полицейского альбома.
Иззи машинально прикоснулась пальцами к потрепанному браслету из лент, всё еще надетому на ее запястье. Она обвела взглядом полотна своих ньюменов – те, что она не успела выставить для продажи, те, над которыми работала в последние дни, и те, что навсегда должны были остаться у нее. Мгновенно возникло желание всё спрятать. Позвонить Алану и попросить встретить ее на машине, сложить полотна на заднее сиденье и вывезти их из студии. И уехать самой. Подальше от Рашкина, чтобы он даже не узнал об их существовании. Господи, ну зачем она позволила себя убедить, что Рашкин не представляет опасности? Иззи несколько раз глубоко вздохнула и постаралась успокоиться.
«Расслабься, – сказала она себе. – Ты даже не знаешь, что написано в письме».
Но она всё прекрасно знала и не могла ошибиться. Девушка-лев, увиденная Кэти, предваряла это письмо. О возвращении Рашкина говорили ей и грубая бумага конверта, и чернила, которыми были написаны ее имя и адрес студии.
Иззи медленно подцепила ногтем уголок конверта, вскрыла его и достала плотный лист бумаги цвета старого пергамента. Развернув письмо, она прочитала:
"Изабель!
Надеюсь, что мое письмо застанет тебя в добром здравии. Я намерен вернуться в свою студию в Ньюфорде 17 февраля. Я буду только рад, если ты и дальше будешь пользоваться мастерской, но если ты предпочтешь оставить ее, я пойму и приму твое решение. В любом случае, независимо от твоего выбора, надеюсь увидеться с тобой, чтобы поговорить и обменяться новостями.
До встречи, Винсент".
Иззи дважды прочитала письмо и только потом положила его на столик рядом с мольбертом, прямо поверх кистей и палитры. Она попыталась вспомнить, какое сегодня число, но все мысли совершенно выветрились из головы. Иззи решила спуститься вниз и позвонить Кэти, но тут в поле зрения попал календарь с рекламой ресторана «У Перри», который она взяла еще в декабре прошлого года. Иззи сосредоточенно сосчитала дни, и ее палец остановился на шестнадцатом февраля.
Рашкин приедет уже завтра.
Снова начался приступ паники. На этот раз Иззи всё же позвонила Алану и договорилась, что он приедет сразу после полудня и поможет отвезти ее картины на Уотерхауз-стрит. Остаток утра Иззи снимала полотна со стен, складывала их у входной двери, связывала в пачки наброски и эскизы, а также вытирала пыль и отмывала пол – особенно вокруг своего мольберта. В эти часы она чувствовала себя подростком, пригласившим друзей на вечеринку в отсутствие родителей и старающимся замести следы до их возвращения.
Наконец Иззи остановилась перед рабочим столом с картонной коробкой в руках и попыталась решить, какие кисти и тюбики с красками она может считать своими собственными. В этот момент в дверь постучал Алан. Смахнув со стола в коробку всё, что попалось ей под руку, Иззи поспешила открыть дверь.
Одной из самых привлекательных черт характера Алана было его невозмутимое спокойствие при виде хаоса в квартирах и студиях его друзей. Вместо того чтобы призывать к порядку, он подчинялся обстоятельствам, слушал, когда ему что-то рассказывали, советовал в случае необходимости и исчезал, если друг предпочитал остаться в одиночестве.
– У тебя много вещей, – произнес он при виде приготовленного Иззи имущества. – Придется сделать пару поездок.
– Я не возражаю. Лишь бы мы успели вывезти всё сегодня. Понимаешь, Рашкин возвращается, он будет здесь уже завтра, и я хочу убраться до его приезда.
Алан удивленно на нее посмотрел:
– Я считал, что он разрешает тебе пользоваться мастерской.
– Да, разрешает. Разрешал. Но я не могу... Это слишком долго объяснять, Алан.
– Тогда с чего мы начнем? – спросил он.
Для переезда потребовалось три поездки, поскольку на сиденье автомобиля помещалось всего несколько картин, но они управились до шести вечера. Сложив все полотна в своей спальне, Иззи достала из холодильника пиво и наполнила бокалы.
– Мне нравится этот портрет, – сказал Алан, взяв в руки небольшую картину, выполненную масляной пастелью. – Лицо чем-то напоминает Кэти.
– Это из-за рыжих волос, – предположила Иззи.
– Иззи, – рассмеялся Алан. – Почти у всех женщин, которых ты рисуешь, рыжие волосы.
– Верно. Я и сама не знаю, почему так получается.
– Может, потому, что у Кэти волосы рыжие? – спросил Алан.
– И что это значит?
– Ничего, – ответил он. – Многие художники изображают на картинах собственные лица или лица своих друзей; они ведь так хорошо им знакомы. Я думаю, с тобой происходит то же самое.
«Может, в словах Алана и есть доля правды», – подумала Иззи. Конечно, лицо Кэти было известно ей до мельчайших подробностей, даже лучше, чем ее собственное.
– Но эта женщина напоминает мне Кэти не только цветом волос, – продолжал Алан. – Здесь что-то другое, только я не могу объяснить. Может, выражение глаз?
– Я назвала ее Энни Нин.
– В честь Анаис Нин?
– А кто это?
– Она – писательница, – пояснил Алан. – Тебе понравились бы ее книги.
– Я никогда не слышала этого имени, – сказала Иззи. – Просто оно пришло мне в голову, как только я закончила картину.
– Очень красиво. Знаешь, мне нравятся все твои работы, но на этой особенно хороши мазки кисти – такие свободные и плавные.
– На самом деле это пастель. И ты видишь не мазки кисти, а следы пастельных карандашей.
– Пусть так. Всё равно она мне нравится. – Алан собирался положить картину на место, но Иззи остановила его.
– Возьми ее себе, – предложила она. – Я буду только рада, если картина будет находиться там, где ее любят.
А кроме того, квартира Алана расположена неподалеку от библиотеки, да и у самого Алана много книг. Энни должно это понравиться.
– Я не могу ее принять, – возразил Алан. – Она, вероятно, стоит немалых денег.
– Верно. Хорошо, что ты не знаешь, как оценивают мои работы в галерее.
– Всё же вряд ли за них платят столько, сколько они того заслуживают, – заметил Алан.
Иззи улыбнулась и впервые после получения письма смогла немного расслабиться.
– Ты мне льстишь, – сказала она, не принимая его отказа от подарка.
Иззи сумела настоять на своем, и, когда они допили пиво и Алан собрался уходить, картина была в его руках.
Позже Иззи с радостью вспоминала этот жест щедрости, поскольку только благодаря ему Энни Нин сумела выжить в тех несчастьях, которые последовали за возвращением Рашкина в город.
Она вспомнила о его письмах после выставок, в которых содержались неоценимые советы относительно ее картин. Еще о тех благословенных временах, когда она и Рашкин спокойно рассуждали об искусстве и о тех удивительных местах, где он бывал. Вспомнила о том, что он оставил ей запас всего необходимого для занятий живописью, когда она так нуждалась. И о его разрешении пользоваться студией на протяжении всего того времени, пока его не было в городе. Так легко было забыть о приступах неконтролируемой ярости и жажде власти. И о том, что под маской знаменитого художника скрывалось чудовище, как утверждал Джон.
В ее воспоминаниях смешались беспокойство и привязанность, оба чувства она испытывала в равной степени, и в конце концов Иззи решила навестить Рашкина, чтобы разобраться в своем отношении к нему.
Но она не сразу осуществила свое намерение. В первую очередь Иззи занялась поисками нового помещения для студии, вместе с Кэти они обошли несколько адресов, потом она посетила старых друзей, с которыми не виделась долгие месяцы, поскольку работа в студии всегда была важнее встреч с друзьями. В заботах и хлопотах пролетели две недели, и вдруг Иззи обнаружила, что оказалась на заснеженной тропинке, ведущей со Стэнтон-стрит к мастерской Рашкина.
Стояло хмурое холодное утро, небо скрывал толстый слой облаков, дыхание клубами пара оседало в воздухе, и ноги Иззи совсем окоченели в ботинках на тонкой подошве. Она вышла из дома около восьми часов утра, надеясь добраться до места, пока Рашкин не начнет работать, но изменила привычный маршрут и обошла почти полгорода, пока наконец не оказалась на Стэнтон-стрит. На тропинку к студии Иззи свернула уже в половине девятого.
Прямо перед ней из окон лился теплый золотистый свет, обещавший спокойствие и спасение от пронизывающего холода. Но ведь обещания могут быть обманчивы, не так ли? Иззи вспомнила разговор с Кэти вечером того дня, когда Алан помог ей перевезти картины на Уотерхауз-стрит.
– Что случилось? – спросила тогда Кэти, оглядывая спальню Иззи, превратившуюся в тесную кладовку из-за нагромождения картин и коробок. – Тебя выгнали?
– Нет, – покачала головой Иззи. – Это всё из-за Рашкина. Я получила письмо, в котором он сообщает, что завтра возвращается.
– И что же? – сказала Кэти, повторяя слова Алана. – Разве он не позволил тебе пользоваться студией во время его отсутствия?
– Да, конечно. Это... ну, ты понимаешь... – Иззи пожала плечами, не желая продолжать этот разговор. Но, в отличие от Алана, Кэти не так легко принимала расплывчатые объяснения.
– Что я должна понимать? – спросила она.
– Это из-за моих ньюменов, – вздохнула Иззи. – Я хотела вывезти все картины, пока он их не увидел.
– Ты считаешь, что он за ними охотится?
Иззи никогда не рассказывала Кэти о гибели крылатой кошки в ее сне и о том, как Рашкин пытался убить Пэддиджека, – и убил бы, если бы не вмешательство Джона. Не говорила она и о попытке Рашкина купить ее картину с первой выставки в галерее за пять тысяч долларов. Она не делилась с Кэти своими сомнениями по поводу его внешности, когда из жалкого тролля Рашкин превратился в нормального человека. Ни один из этих фактов не был известен никому.
– Ты же помнишь, что Джон утверждал, будто ньюмены помогают Рашкину сохранять молодость, что они служат ему чем-то вроде питания.
Иззи, он питается нами.
– А ты в это веришь?
– Я не знаю. Но зачем испытывать судьбу? – Кэти понимающе кивнула:
– Если ты сомневаешься, то поступила совершенно правильно. Тогда стоит соблюдать еще одно правило: держаться от него подальше.
– Я так и сделаю, – пообещала Иззи.
И всё же она оказалась там, где не должна была находиться. Иззи поднялась по ступенькам пожарной лестницы и постучала в знакомую дверь. Ключ от нового замка она перед уходом положила в конверт и опустила в почтовый ящик внизу, но в кармане ее куртки был еще один ключ. Вот и повод для визита. Она отдаст второй ключ и поблагодарит Рашкина за то, что он разрешил ей пользоваться студией. Иззи помнила обещание, данное Кэти и себе самой, не приближаться к Рашкину. Но вот дверь распахнулась, и все благие намерения мгновенно испарились.
– Изабель! – воскликнул Рашкин, и всё его лицо засветилось от радости при виде бывшей ученицы. – Как я рад тебя видеть. Входи, входи скорее, ты, наверно, озябла.
Иззи вошла в студию и отметила про себя, что внешность Рашкина снова изменилась. Он не был гротескным троллем, которого она рисовала у собора Святого Павла, но не был и тем смешным сутулым коротышкой, которого она помнила. Человек, встретивший ее у дверей, был вполне обычным – но это был всё тот же Рашкин, со всеми своими странностями и невероятно яркими глазами, в старомодной одежде. Но в его внешности не было ничего угрожающего или жестокого. Он не стал выше ростом, и плечи и грудь остались такими же широкими, но исходящая от него сила, казалось, была обусловлена не физической формой, а душевной твердостью.
– Сегодня ты должна быть счастливой, – сказала она подруге, когда наконец не без труда завладела ее вниманием.
– Да, я знаю. Но никак не могу отделаться от ощущения, словно именно сегодня я лишилась невинности. До сих пор, когда я бралась за перо, я писала только для себя. Я сама себе рассказывала сказки и излагала их на бумаге, совершенно не задумываясь о том, что они будут изданы. А теперь... Боюсь, я не смогу не чувствовать присутствия невидимых читателей, прислушивающихся к каждому слову. Они будут оценивать каждую фразу, обсуждать ее, искать скрытый смысл.
– Добро пожаловать в мир критики.
– Дело не в этом, – возразила Кэти. – Я привыкла, что меня критикуют. Но раньше мои произведения печатались в журналах или альманахах, их критиковали совершенно равнодушные люди, им просто надо было выполнить задание. Теперь всё по-другому. Я вышла на новый уровень, и это выбило меня из колеи.
Иззи улыбнулась:
– Не хочу тебя разочаровывать, но позволь напомнить, что Алан отпечатал всего три сотни экземпляров книги.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.
Иззи вспомнила о своих выставках и согласно кивнула. Успех, даже не слишком громкий, заставлял ее чувствовать себя неловко каждый раз, когда она подходила к мольберту. Иззи старалась не думать об этом и, уж конечно, создавала картины не ради неизвестных зрителей, но и забыть о них не могла. С тех пор как состоялась первая выставка, Иззи поняла, что ее произведения больше не принадлежат только ей одной – они принадлежат каждому, кто заходит в галерею, каждому, кто видит репродукцию, каждому, кто покупает оригинал.
– Да, – сказала она. – Я тебя понимаю.
– Алан говорил, что уже получил предложение продать права на переиздание, – продолжила Кэти. – И это не пустяки, та belle Иззи. Они предлагают серьезные деньги – речь шла о шестизначных суммах.
Иззи удивленно подняла брови:
– Ого! Но это же здорово!
– Думаю, да. И я даже знаю, что делать с такими деньгами.
Кэти могла и не объяснять. Они с Иззи не раз вечерами обсуждали мечту Кэти создать центр помощи детям из неблагополучных семей – место, где их не будут пичкать религиозными проповедями в обмен на еду, не будут насильно запихивать в такие же ужасные семьи, как и те, из которых они сбежали.
– Каждый должен иметь право сам выбирать себе семью, – говорила Кэти, – как мы выбираем друзей. Круглый шарик никогда не войдет в квадратное отверстие, как ни старайся.
– Тебе придется научиться игнорировать невидимых читателей, – сказала Иззи. – Запомни одно: как бы они не были заинтересованы, они никогда не прочтут твоих историй, пока ты сама не решишь их опубликовать.
– Но я боюсь другого – а вдруг я буду стараться им угодить? Вдруг я начну писать истории, которые они хотят прочесть, а не те, что я хотела бы рассказать?
– О нет, – успокоила ее Иззи. – Этого ты можешь не бояться, я совершенно уверена, что ты на такое не способна.
– Деньги меняют людей, – возразила Кэти. – А большие деньги меняют нас еще сильнее. Мне бы не хотелось благодаря стараниям Алана взглянуть лет через пять в зеркало и увидеть там совершенно незнакомое лицо.
– От этого никуда не денешься, – сказала Иззи. – Вспомни, какими мы были пять лет назад.
Кэти закатила глаза в притворном ужасе:
– О боже! Не напоминай мне об этом.
– Может, мы не всегда меняемся в худшую сторону? Просто надо внимательно следить за тем, что с нами происходит.
– Ты абсолютно права. Но наш разговор становится слишком серьезным для такого события. Еще немного, и я могу поддаться депрессии. – Кэти перевела взгляд на пустую кружку из-под пива в своей руке, потом заметила, что в руках у Иззи тоже ничего нет, и предложила: – Могу я купить тебе выпивку?
– Я думала, что здесь угощают пивом бесплатно.
– Это верно, пиво бесплатное. – Кэти обняла подругу за плечи и повела ее к бару, где Алан разливал пиво из трех бочонков, закупленных к этому празднику. – Но у меня сегодня появилось настроение выпить шампанского, а этого, та belle Иззи, Алан нам не нальет.
– А ты собираешься помочь ему и здесь заработать денег?
– Да, – ответила Кэти. – Это ведь ужасное преступление, верно? Давай продадим этой свинье-капиталисту малую толику наших мыслей.
XII
Январь 1978-го
– Сколько они тебе заплатят? – переспросила Иззи,Сегодня она пораньше ушла из студии и поэтому оказалась дома, когда Кэти примчалась с результатами торгов Алана за переиздание ее сборника «Ангелы моей первой смерти».
– Двести тысяч долларов, – повторила Кэти.
– Боже мой! Да ты разбогатела!
– Не совсем так, – рассмеялась Кэти. – Половина этой суммы принадлежит издательству «Ист-стрит пресс».
– Не могу поверить, что Алан берет такие комиссионные.
– Дело не в нем. Это стандартная ставка.
– Вот как. Ну что ж, сотня тысяч тоже немало. – Кэти кивнула:
– Знаешь, я не получу сразу всей суммы. Половина будет выплачена при подписании договора, а вторая половина – после выхода книги. Алан считает, что первый чек на пятьдесят тысяч я смогу получить месяца через полтора.
– Мне кажется, что это огромная сумма.
– Да уж, наверняка мы с тобой ни разу не видели такой кучи денег сразу. Кто знает, если Альбина и дальше будет так хорошо к тебе относиться, может, и ты сможешь через год или два зарабатывать столько же?
– Всё может быть, – рассмеялась Иззи.
– Последняя твоя картина ушла за девять тысяч.
– После вычета комиссионных мне осталось четыре с половиной.
– А ты еще упрекаешь Алана! – воскликнула Кэти.
– Я никогда не задумывалась над этим, – сказала Иззи, немного помолчала, потом добавила: – Может, Том прав, когда говорит, что посредники наживаются на художниках, которых представляют публике. Они ничего не производят, но получают почти столько же, сколько и авторы.
– А где бы мы были без Альбины и Алана? – спросила Кэти. – Легко жаловаться на высокие отчисления посредникам, но если бы не они, у нас не было бы публики. А я не хочу на всю жизнь оставаться официанткой.
– Нет-нет, – возразила Иззи. – Сколько раз тебе объяснять? Нельзя считать себя тем, кем приходится быть, чтобы выжить. Важно то, чем ты хочешь заниматься. Ты – писатель, а я – художник.
– Мне до сих пор не верится, что я смогу зарабатывать на жизнь сочинением книг, – ответила Кэти.
Иззи знала, о чем хотела сказать подруга. Сама Иззи могла обходиться без дополнительного заработка только потому, что у нее была студия Рашкина и всё необходимое для занятий живописью, а поскольку они с Кэти до сих пор снимали маленькую недорогую квартирку на Уотерхауз-стрит, ее расходы были невелики. До выхода сборника почти все гонорары Кэти уходили на покупку бумаги и ленты для пишущей машинки.
– Теперь, когда ты получишь деньги, ты собираешься заняться организацией Детского фонда?
– Совершенно верно.
– Боюсь, что этого будет недостаточно.
– Денег всегда будет мало, – вздохнула Кэти, – но я должна с чего-то начать, и пятьдесят тысяч – не такой уж плохой трамплин.
Наконец Кэти вспомнила, что сегодня ее очередь готовить ужин, и скрылась на кухне, а Иззи стала размышлять, смогла бы она пожертвовать такие деньги на благотворительность или нет. В жизни существует так много соблазнов. Можно было бы использовать эти деньги в качестве первого взноса за дом. Или отправиться в кругосветное путешествие...
– Я сегодня встретила одного из твоих ньюменов, – крикнула Кэти, выглядывая из кухни. – Он прогуливался в районе станции метро «Грассо-стрит». Может, некоторые из них предпочли поселиться в Старом городе?
Старым городом называлась часть Ньюфорда, погрузившаяся под землю в результате Великого землетрясения в самом начале столетия. Вместо того чтобы восстанавливать старые здания, уцелевшие обитатели предпочли построить новые дома поверх развалин. Сама Иззи никогда не спускалась под землю, но кое-кто из ее знакомых, например Джилли, посетили Старый город. Некоторые дома уцелели до сих пор и образовали таинственный подземный городок, местами уходивший под землю на значительную глубину.
Одно время городские власти хотели превратить это место в туристический центр, как было сделано в Сиэтле, но реконструкция и укрепление потребовали значительных вложений, и идея вскоре была забыта.
После того как нищие стали самовольно занимать пустующие здания, власти начали преграждать доступ в Старый город, но сумели перекрыть только основные туннели, после чего осталось еще не менее дюжины лазеек, известных уличным бродягам. Наиболее известным оставался туннель, начинающийся в двух сотнях ярдов от станции метро «Грассо-стрит», где Кэти и встретила ньюмена.
– Как он выглядел? – спросила Иззи. Теперь их было так много.
Небольшая группа ее давних друзей-ньюменов, выбравших в качестве места пребывания студию, сохранилась, но более поздние пришельцы чаще всего даже не появлялись в мастерской, и некоторых из них Иззи никогда не встречала. Кэти виделась с ньюменами еще реже. Большинство из них не любило общаться с людьми, знавшими об их происхождении. По словам Розалинды, поселившейся на острове вместе с Козеттой и несколькими другими ньюменами, но регулярно навещавшей Иззи, такие встречи напоминали им об их неполноценности.
– Я не совсем уверена, но, кажется, многие ньюмены выбрали Старый город в качестве постоянного места жительства, – сказала Кэти. – Джилли рассказывала, что среди поселившихся там бродяг ходят слухи о разных чудесах.
Кэти вернулась на кухню и продолжила заниматься ужином, а Иззи последовала за ней. Она выдвинула табурет из-под кухонного стола и уселась на него.
– О каких чудесах шла речь? – спросила она.
– О гибридах вроде тех, которые встречаются на твоих картинах – наполовину люди, наполовину что-то другое. Наверно, это и был кто-то из твоих ньюменов.
– А как выглядел тот, которого ты сама видела? – Кэти прекратила чистить морковь, закрыла глаза и попыталась представить, кого она встретила.
– Это была женщина, очень похожая на кошку, – стала вспоминать Кэти. – Небольшого роста, нос широким лицом, напоминающим львиную морду, и копной вьющихся волос. И еще у нее был хвост с кисточкой на конце. Я думаю, это кто-то с одной из твоих новых картин, которые ты не успела мне показать, потому что я ее не узнала. Помнится, я еще удивилась странному сочетанию элементов льва и юной девушки.
– Я такого не рисовала, – сказала Иззи.
– Но эта девушка-лев была совершенно реальной и явно не принадлежала к человеческому роду.
Но Иззи удрученно покачала головой:
– Я хотела сказать, что это не мой ньюмен.
– Но ведь только ты способна вызывать подобных существ, – возразила Кэти.
– Ты забыла о Рашкине.
«Хотя, – добавила про себя Иззи, – он лишился этого дара, по крайней мере, так он утверждал до того, как исчез из города».
– Ты права, – сказала Кэти. – Наверно, он вернулся.
В ушах Иззи раздался неясный шум, голова закружилась. Потом появилось странное ощущение, напоминавшее дурноту, но не имевшее ничего общего с пищеварением. Сначала в животе, а потом и в груди возникла тяжесть, от которой напряглись все мускулы.
– Я думаю, что это он, – медленно произнесла она.
Иззи не смогла бы объяснить чувства беспокойства от мысли о возвращении ее наставника – ни Кэти, ни самой себе.
XIII
Февраль 1978-го
В мастерскую Рашкина ежедневно доставляли почту, и до сих пор это были всего лишь различные рекламные листки без указания адресата, так что Иззи просто выбрасывала их в мусорную корзину. Но примерно через неделю после разговора с Кэти о встрече с девушкой-львом у станции метро «Грассо-стрит» на одном из конвертов она увидела собственное имя. Иззи вытащила письмо из пачки листовок и мгновенно узнала почерк Рашкина. Еще до того, как она решилась разорвать конверт, в ее памяти всплыли последние строки письма, отправленного накануне его исчезновения.Я не могу сказать точно, как долго пробуду в отъезде, но обещаю известить тебя перед своим возвращением, так что ты, если пожелаешь, можешь избежать нашей встречи. Я всё пойму. Мое поведение не заслуживает прощения.
А потом она вспомнила всё, что предпочла бы забыть навсегда. Совершенно ясно, словно время повернуло вспять, Иззи увидела ту зимнюю ночь, услышала завывания вьюги в своем сне, которая перекликалась со снежной бурей за окнами спальни наяву, разглядела полускрытую накидкой фигуру Рашкина и стрелу из арбалета, ударившую в грудь крылатой кошки... Эту ужасную сцену сопровождали слова Джона:
Иззи, он питается нами. Я еще не понимаю, как именно, но точно знаю, что это как-то связано с уничтожением полотен, которые вызвали наше появление.
А потом в голове возникли обрывки воспоминаний о нападении банды подростков неподалеку от мастерской, и лица обидчиков были как две капли воды похожи на лицо Рашкина, а не на фотографии преступников из полицейского альбома.
Иззи машинально прикоснулась пальцами к потрепанному браслету из лент, всё еще надетому на ее запястье. Она обвела взглядом полотна своих ньюменов – те, что она не успела выставить для продажи, те, над которыми работала в последние дни, и те, что навсегда должны были остаться у нее. Мгновенно возникло желание всё спрятать. Позвонить Алану и попросить встретить ее на машине, сложить полотна на заднее сиденье и вывезти их из студии. И уехать самой. Подальше от Рашкина, чтобы он даже не узнал об их существовании. Господи, ну зачем она позволила себя убедить, что Рашкин не представляет опасности? Иззи несколько раз глубоко вздохнула и постаралась успокоиться.
«Расслабься, – сказала она себе. – Ты даже не знаешь, что написано в письме».
Но она всё прекрасно знала и не могла ошибиться. Девушка-лев, увиденная Кэти, предваряла это письмо. О возвращении Рашкина говорили ей и грубая бумага конверта, и чернила, которыми были написаны ее имя и адрес студии.
Иззи медленно подцепила ногтем уголок конверта, вскрыла его и достала плотный лист бумаги цвета старого пергамента. Развернув письмо, она прочитала:
"Изабель!
Надеюсь, что мое письмо застанет тебя в добром здравии. Я намерен вернуться в свою студию в Ньюфорде 17 февраля. Я буду только рад, если ты и дальше будешь пользоваться мастерской, но если ты предпочтешь оставить ее, я пойму и приму твое решение. В любом случае, независимо от твоего выбора, надеюсь увидеться с тобой, чтобы поговорить и обменяться новостями.
До встречи, Винсент".
Иззи дважды прочитала письмо и только потом положила его на столик рядом с мольбертом, прямо поверх кистей и палитры. Она попыталась вспомнить, какое сегодня число, но все мысли совершенно выветрились из головы. Иззи решила спуститься вниз и позвонить Кэти, но тут в поле зрения попал календарь с рекламой ресторана «У Перри», который она взяла еще в декабре прошлого года. Иззи сосредоточенно сосчитала дни, и ее палец остановился на шестнадцатом февраля.
Рашкин приедет уже завтра.
Снова начался приступ паники. На этот раз Иззи всё же позвонила Алану и договорилась, что он приедет сразу после полудня и поможет отвезти ее картины на Уотерхауз-стрит. Остаток утра Иззи снимала полотна со стен, складывала их у входной двери, связывала в пачки наброски и эскизы, а также вытирала пыль и отмывала пол – особенно вокруг своего мольберта. В эти часы она чувствовала себя подростком, пригласившим друзей на вечеринку в отсутствие родителей и старающимся замести следы до их возвращения.
Наконец Иззи остановилась перед рабочим столом с картонной коробкой в руках и попыталась решить, какие кисти и тюбики с красками она может считать своими собственными. В этот момент в дверь постучал Алан. Смахнув со стола в коробку всё, что попалось ей под руку, Иззи поспешила открыть дверь.
Одной из самых привлекательных черт характера Алана было его невозмутимое спокойствие при виде хаоса в квартирах и студиях его друзей. Вместо того чтобы призывать к порядку, он подчинялся обстоятельствам, слушал, когда ему что-то рассказывали, советовал в случае необходимости и исчезал, если друг предпочитал остаться в одиночестве.
– У тебя много вещей, – произнес он при виде приготовленного Иззи имущества. – Придется сделать пару поездок.
– Я не возражаю. Лишь бы мы успели вывезти всё сегодня. Понимаешь, Рашкин возвращается, он будет здесь уже завтра, и я хочу убраться до его приезда.
Алан удивленно на нее посмотрел:
– Я считал, что он разрешает тебе пользоваться мастерской.
– Да, разрешает. Разрешал. Но я не могу... Это слишком долго объяснять, Алан.
– Тогда с чего мы начнем? – спросил он.
Для переезда потребовалось три поездки, поскольку на сиденье автомобиля помещалось всего несколько картин, но они управились до шести вечера. Сложив все полотна в своей спальне, Иззи достала из холодильника пиво и наполнила бокалы.
– Мне нравится этот портрет, – сказал Алан, взяв в руки небольшую картину, выполненную масляной пастелью. – Лицо чем-то напоминает Кэти.
– Это из-за рыжих волос, – предположила Иззи.
– Иззи, – рассмеялся Алан. – Почти у всех женщин, которых ты рисуешь, рыжие волосы.
– Верно. Я и сама не знаю, почему так получается.
– Может, потому, что у Кэти волосы рыжие? – спросил Алан.
– И что это значит?
– Ничего, – ответил он. – Многие художники изображают на картинах собственные лица или лица своих друзей; они ведь так хорошо им знакомы. Я думаю, с тобой происходит то же самое.
«Может, в словах Алана и есть доля правды», – подумала Иззи. Конечно, лицо Кэти было известно ей до мельчайших подробностей, даже лучше, чем ее собственное.
– Но эта женщина напоминает мне Кэти не только цветом волос, – продолжал Алан. – Здесь что-то другое, только я не могу объяснить. Может, выражение глаз?
– Я назвала ее Энни Нин.
– В честь Анаис Нин?
– А кто это?
– Она – писательница, – пояснил Алан. – Тебе понравились бы ее книги.
– Я никогда не слышала этого имени, – сказала Иззи. – Просто оно пришло мне в голову, как только я закончила картину.
– Очень красиво. Знаешь, мне нравятся все твои работы, но на этой особенно хороши мазки кисти – такие свободные и плавные.
– На самом деле это пастель. И ты видишь не мазки кисти, а следы пастельных карандашей.
– Пусть так. Всё равно она мне нравится. – Алан собирался положить картину на место, но Иззи остановила его.
– Возьми ее себе, – предложила она. – Я буду только рада, если картина будет находиться там, где ее любят.
А кроме того, квартира Алана расположена неподалеку от библиотеки, да и у самого Алана много книг. Энни должно это понравиться.
– Я не могу ее принять, – возразил Алан. – Она, вероятно, стоит немалых денег.
– Верно. Хорошо, что ты не знаешь, как оценивают мои работы в галерее.
– Всё же вряд ли за них платят столько, сколько они того заслуживают, – заметил Алан.
Иззи улыбнулась и впервые после получения письма смогла немного расслабиться.
– Ты мне льстишь, – сказала она, не принимая его отказа от подарка.
Иззи сумела настоять на своем, и, когда они допили пиво и Алан собрался уходить, картина была в его руках.
Позже Иззи с радостью вспоминала этот жест щедрости, поскольку только благодаря ему Энни Нин сумела выжить в тех несчастьях, которые последовали за возвращением Рашкина в город.
XIV
Март 1978-го
Иззи собиралась проигнорировать факт присутствия Рашкина в городе, но в конце концов она отказалась от этого намерения. Ее ньюмены до сих пор не пострадали, ей больше не снились кошмары, которые мучили ее в прошлом, и Иззи вновь поддалась желанию поверить, что Рашкин не представляет никакой угрозы ни для нее, ни для ее ньюменов.Она вспомнила о его письмах после выставок, в которых содержались неоценимые советы относительно ее картин. Еще о тех благословенных временах, когда она и Рашкин спокойно рассуждали об искусстве и о тех удивительных местах, где он бывал. Вспомнила о том, что он оставил ей запас всего необходимого для занятий живописью, когда она так нуждалась. И о его разрешении пользоваться студией на протяжении всего того времени, пока его не было в городе. Так легко было забыть о приступах неконтролируемой ярости и жажде власти. И о том, что под маской знаменитого художника скрывалось чудовище, как утверждал Джон.
В ее воспоминаниях смешались беспокойство и привязанность, оба чувства она испытывала в равной степени, и в конце концов Иззи решила навестить Рашкина, чтобы разобраться в своем отношении к нему.
Но она не сразу осуществила свое намерение. В первую очередь Иззи занялась поисками нового помещения для студии, вместе с Кэти они обошли несколько адресов, потом она посетила старых друзей, с которыми не виделась долгие месяцы, поскольку работа в студии всегда была важнее встреч с друзьями. В заботах и хлопотах пролетели две недели, и вдруг Иззи обнаружила, что оказалась на заснеженной тропинке, ведущей со Стэнтон-стрит к мастерской Рашкина.
Стояло хмурое холодное утро, небо скрывал толстый слой облаков, дыхание клубами пара оседало в воздухе, и ноги Иззи совсем окоченели в ботинках на тонкой подошве. Она вышла из дома около восьми часов утра, надеясь добраться до места, пока Рашкин не начнет работать, но изменила привычный маршрут и обошла почти полгорода, пока наконец не оказалась на Стэнтон-стрит. На тропинку к студии Иззи свернула уже в половине девятого.
Прямо перед ней из окон лился теплый золотистый свет, обещавший спокойствие и спасение от пронизывающего холода. Но ведь обещания могут быть обманчивы, не так ли? Иззи вспомнила разговор с Кэти вечером того дня, когда Алан помог ей перевезти картины на Уотерхауз-стрит.
– Что случилось? – спросила тогда Кэти, оглядывая спальню Иззи, превратившуюся в тесную кладовку из-за нагромождения картин и коробок. – Тебя выгнали?
– Нет, – покачала головой Иззи. – Это всё из-за Рашкина. Я получила письмо, в котором он сообщает, что завтра возвращается.
– И что же? – сказала Кэти, повторяя слова Алана. – Разве он не позволил тебе пользоваться студией во время его отсутствия?
– Да, конечно. Это... ну, ты понимаешь... – Иззи пожала плечами, не желая продолжать этот разговор. Но, в отличие от Алана, Кэти не так легко принимала расплывчатые объяснения.
– Что я должна понимать? – спросила она.
– Это из-за моих ньюменов, – вздохнула Иззи. – Я хотела вывезти все картины, пока он их не увидел.
– Ты считаешь, что он за ними охотится?
Иззи никогда не рассказывала Кэти о гибели крылатой кошки в ее сне и о том, как Рашкин пытался убить Пэддиджека, – и убил бы, если бы не вмешательство Джона. Не говорила она и о попытке Рашкина купить ее картину с первой выставки в галерее за пять тысяч долларов. Она не делилась с Кэти своими сомнениями по поводу его внешности, когда из жалкого тролля Рашкин превратился в нормального человека. Ни один из этих фактов не был известен никому.
– Ты же помнишь, что Джон утверждал, будто ньюмены помогают Рашкину сохранять молодость, что они служат ему чем-то вроде питания.
Иззи, он питается нами.
– А ты в это веришь?
– Я не знаю. Но зачем испытывать судьбу? – Кэти понимающе кивнула:
– Если ты сомневаешься, то поступила совершенно правильно. Тогда стоит соблюдать еще одно правило: держаться от него подальше.
– Я так и сделаю, – пообещала Иззи.
И всё же она оказалась там, где не должна была находиться. Иззи поднялась по ступенькам пожарной лестницы и постучала в знакомую дверь. Ключ от нового замка она перед уходом положила в конверт и опустила в почтовый ящик внизу, но в кармане ее куртки был еще один ключ. Вот и повод для визита. Она отдаст второй ключ и поблагодарит Рашкина за то, что он разрешил ей пользоваться студией. Иззи помнила обещание, данное Кэти и себе самой, не приближаться к Рашкину. Но вот дверь распахнулась, и все благие намерения мгновенно испарились.
– Изабель! – воскликнул Рашкин, и всё его лицо засветилось от радости при виде бывшей ученицы. – Как я рад тебя видеть. Входи, входи скорее, ты, наверно, озябла.
Иззи вошла в студию и отметила про себя, что внешность Рашкина снова изменилась. Он не был гротескным троллем, которого она рисовала у собора Святого Павла, но не был и тем смешным сутулым коротышкой, которого она помнила. Человек, встретивший ее у дверей, был вполне обычным – но это был всё тот же Рашкин, со всеми своими странностями и невероятно яркими глазами, в старомодной одежде. Но в его внешности не было ничего угрожающего или жестокого. Он не стал выше ростом, и плечи и грудь остались такими же широкими, но исходящая от него сила, казалось, была обусловлена не физической формой, а душевной твердостью.