– Милый, – раздался из спальни голос Марши, – ты сюда не подойдешь?
   В голосе жены прозвучало нечто, заставившее Гамильтона забыть о кофеварке и броситься вперед, на ходу расплескивая воду.
   Марша стояла у окна, собираясь опустить штору. Она смотрела в темноту, напряженно наморщив лоб.
   – Что случилось?
   – Выгляни…
   Джек посмотрел в окно, но все, что мог увидеть, – это непроницаемые сумерки и расплывчатые очертания домов. Тут и там светилось несколько огней. Небо затянуло облаками, низкий туман висел над крышами. Ничто не двигалось, не шевелилось. Никаких признаков жизни.
   – Как… в Средние века! – прошептала Марша.
   Точно. У Джека возникло такое же впечатление. Но почему? Ведь то, что они наблюдали из окна, – прозаически банально. Обычный вечерний пейзаж в начале октябрьских заморозков.
   – А ты еще и тему нашел подходящую! – вздрогнув, упрекнула его Марша. – О душе Балды зачем-то вспомнил. Прежде ты так не говорил!
   – Когда?
   – Ну, до того, как мы вернулись домой… – Отвернувшись от окна, Марша потянулась за клетчатой юбкой на спинке стула. – Извини, наверное, это глупо с моей стороны, но ни ты, ни я не попрощались с доктором. Ты видел, как он отъезжал? Что-нибудь происходило вообще с того момента, как мы вышли из машины?
   – Само собой, он уехал, – безразличным тоном ответил Гамильтон.
   Сосредоточенно глядя в одну точку, Марша застегнула кофточку и заправила ее в юбку.
   – Возможно, у меня бредовое состояние, и доктора, наверное, правы: шок, потом инъекция… Но заметь, как тихо вокруг. Словно мы единственные люди на земле. И живем в каком-то замкнутом сером пространстве: ни огней, ни красок. Доисторическое что-то… Помнишь древние верования? Прежде порядка-космоса был Хаос. Земля обнимала Воды. Тьма не отделилась еще от Света. И ничто не имело еще имен и названий.
   – У тебя есть имя, – мягко сказал Джек. – У Балды тоже. И у мисс Рейсс. И у Пауля Клее.
   Вдвоем они вернулись на кухню. Марша вызвалась приготовить кофе; через минуту кофеварка деловито забулькала. Мисс Рейсс, сидя неестественно прямо за кухонным столом, сохраняла если не обиженное, то натянутое выражение лица – суровое и сосредоточенное. По-видимому, мысли ее блуждали в каких-то беспросветных дебрях. Кстати сказать, эта молодая женщина весьма решительного вида была некрасива. Землистого цвета волосы стянуты на затылке в тугой узел. Нос тонкий и острый; губы сжаты в одну жесткую линию. Мисс Рейсс производила впечатление женщины, с которой шутки плохи.
   – О чем вы там шептались? – спросила она, помешивая кофе.
   Гамильтон раздраженно ответил:
   – О своих делах. А что?
   – Ну, милый!.. – остановила его Марша.
   Отбросив дипломатию, Джек уставился на мисс Рейсс и спросил в упор:
   – Вы что, всегда такая? Шныряете, суетесь в чужие дела?
   Суровое лицо женщины не дрогнуло.
   – Приходится быть осторожной, – пояснила она. – Сегодняшний несчастный случай лишнее тому подтверждение. Меня везде подстерегают всевозможные опасности…
   Она тут же поправила себя:
   – Следовало бы сказать – так называемый несчастный случай!
   – Подстерегают именно вас? – заинтересовался Джек.
   Мисс Рейсс не ответила, она вперила взгляд в Прыг-Балду.
   Растрепанный котище закончил ужин и теперь искал, у кого бы устроиться на коленях.
   – Что с ним? – испуганно спросила мисс Рейсс. – Почему он так смотрит на меня?
   – Все очень просто, – стала успокаивать ее Марша. – Вы ведь сидите. А он хочет запрыгнуть к вам и подремать.
   Приподнявшись над стулом, мисс Рейсс напустилась на бедного Балду:
   – Не подходи! Не прикасайся своими грязными лапами! – Гамильтону она доверительно сообщила: – Все было бы не так ужасно, но у них ведь блохи. А у вашего вдобавок такая бандитская рожа… Он, по-видимому, ловит и жрет маленьких птичек?
   – По шесть штук каждый день, – ответил Гамильтон, чувствуя, как кровь сильнее запульсировала в висках.
   – Еще бы! – отпрянула мисс Рейсс от обескураженного столь непривычным обхождением Балды. – Я ведь вижу, он форменный убийца! Что ни говорите, а в городе должен существовать какой-то специальный закон касательно злых животных, опасных в домашнем обиходе. Должны быть, по крайней мере, введены лицензии! О чем думают городские власти?..
   – Если б он довольствовался только птичками! – перебил ее Гамильтон, охваченный безжалостно-садистским азартом. – Он не гнушается и хомяками, змеями, а сегодня утром приволок в пасти кролика!
   – Дорогой, прошу тебя!.. – воскликнула Марша, видя, как обалдело смотрит на Джека мисс Рейсс. – Не всем нравятся кошки. Ты не вправе требовать, чтоб другие разделяли твои вкусы.
   – Ну а маленьких мышек? Лопает дюжинами! – злорадно добавил Гамильтон. – А то, что не успевает сожрать, тащит нам. Однажды утром, вы только представьте себе, притащил голову какой-то старушки!
   Истерический всхлип сорвался с тонких уст мисс Рейсс. Она беспорядочно замахала руками и засучила ногами. Гамильтон ощутил мгновенный укол жалости и стыда. Он открыл было рот, чтоб извиниться, но осуществить свое намерение не успел…
   Откуда-то сверху, как из рога изобилия, на голову посыпалась серо-зеленая саранча. Туча саранчи. Весь засыпанный гадкими кусающимися тварями, Гамильтон отчаянно барахтался, пытаясь выбраться на волю. Женщины и кот застыли, не веря собственным глазам. Наконец Джеку с горем пополам удалось выползти из-за стола. Он, вскрикивая, задыхаясь, кое-как стряхнул с себя насекомых и забился в угол.
   – Боже милостивый! – прошептала потрясенная Марша, сторонясь трещавшей хитином кучи.
   – Что… это? – пролепетала мисс Рейсс, не сводя глаз с живого холмика копошащихся тел. – Эт-то… невозможно!
   – Но это случилось, – стуча зубами, сказал Гамильтон.
   – Но каким образом? Почему? – вопрошала Марша, когда все четверо, включая кота, ретировались из кухни. Подальше от расползавшейся во все стороны саранчи. – Такого просто не может произойти!
   – Но тем не менее это очень вписывается… – через силу произнес Джек. – Помнишь осу? Мы не ошиблись: что-то вокруг изменилось. И все сводится к одному пока неизвестному знаменателю…

Глава 4

   Утреннее солнце освещает спящую Маршу, ее обнаженные плечи и ложится желтым квадратом на темный пол. Стоя в ванной, Джек ожесточенно бреется, превозмогая боль в поврежденной руке. В запотевшем зеркале он воспринимает свои смазанные мыльной пеной черты как пародию на человеческое лицо.
   В доме все успокоились. Вся саранча уползла куда-то, и только изредка случайный шорох напоминает о том, что часть насекомых забралась под стенные панели. Теперь все кажется вполне нормальным и привычным. Проехал, звякая бутылками, грузовичок молочника. Марша вздохнула и пошевелилась во сне, выпростав руку поверх одеяла. На заднем крыльце Прыг-Балда раздумывал, не пора ли опять вернуться в дом.
   Тщательно контролируя свои действия, Гамильтон закончил бритье, помыл бритву, освежил лосьоном щеки и шею, надел свежую белую сорочку. Ночью, ворочаясь без сна, он заранее решил, что исполнит задуманное именно сейчас, после бритья, когда от сонливости не останется и следа, а сам он будет умыт, одет и причесан.
   Неуклюже опустившись на одно колено, он сложил вместе ладони, закрыл глаза, втянул глубоко воздух и начал…
   – Великий Боже, – проговорил он таинственным полушепотом, – сожалею и раскаиваюсь в том, что содеял с бедняжкой мисс Рейсс. Если Ты сможешь простить мой грех, я буду признателен.
   Джек оставался коленопреклоненным еще минуты, размышляя над тем, достаточно ли сказанного и все ли он правильно сказал. Однако мало-помалу стыд, гнев и ярость вытеснили смиренное раскаяние. Где это видано, чтоб взрослый здоровый мужик становился на колени? Унизительно… недостойно разумного человека… и, честно говоря, непривычно.
   Скрепя сердце он добавил к своей молитве еще несколько строк:
   – Господи, посмотри в лицо фактам: она это заслужила! – Его жесткий шепот разносился по притихшему дому. Марша вновь вздохнула и перевернулась под одеялом. Скоро она проснется. Прыг-Балда царапался в дверь снаружи, удивляясь, почему она до сих пор заперта. – Господи, оцени ее слова по достоинству! – продолжал Джек, тщательно выбирая слова. – Именно такие, как она, создавали лагеря смерти. Она суетлива, непримирима… От антикошачьих настроений рукой подать до антисемитизма…
   Ответа не последовало. А рассчитывал ли Джек получить его? Чего конкретно ждал? Он и сам не знал. Может, какого-нибудь знака.
   Или молитва не смогла пробиться к Богу? Последний раз Джек сталкивался с какой бы то ни было религией на восьмом году жизни, в воскресной школе. А старательное чтение этой ночью церковных текстов не дало ничего конкретного, только ощущение необъятности предмета и глубины материала… Там тоже свои формулы, фактически – тот же протокол… и построже, чем у полковника Эдвардса.
   Джек еще оставался в молитвенной позе, когда сзади послышался звук. Повернув голову, он увидел какую-то фигуру, на цыпочках пересекавшую гостиную. Человек. В свитере и просторных брюках. К тому же негр.
   – Хорошенький знак свыше, нечего сказать! – с сарказмом заметил Гамильтон.
   Чернокожий выглядел явно не лучшим образом.
   – Вы меня помните? Я – гид. Привел вас на ту платформу. Вот уже пятнадцать часов, как эта авария у меня из головы не выходит…
   – Вы тут ни при чем, – сказал Гамильтон. – Вам досталось наравне со всеми.
   Поднявшись, Джек вышел из ванной в прихожую.
   – Вы завтракали?
   – Я не голоден, – ответил негр, пытливо глядя на Гамильтона. – Что вы сейчас делали? Молились?
   – М… да, – признался Джек.
   – Это ваш обычай?
   – Нет… – Поколебавшись, он добавил: – Я не молился лет с восьми.
   Негр помолчал, раздумывая над чем-то, потом, спохватившись, представился:
   – Меня зовут Билл Лоуз…
   Они обменялись рукопожатием.
   – Вы, кажется, все поняли! Когда догадались?
   – Где-то со вчерашнего вечера.
   – Что-нибудь произошло?
   Гамильтон рассказал ему о дожде из саранчи и об укусе осы.
   – Догадаться несложно. Солгал – был наказан. Перед тем сквернословил – значит, снова наказан. Причина и следствие. Все элементарно.
   – А на молитву вы зря теряете время, – без обиняков заявил Лоуз. – Я пробовал. Все глухо!
   – О чем вы молились?
   Лоуз с иронией ткнул себя в шею над воротом сорочки, в полоску черной кожи:
   – Могли бы догадаться. Но все не так просто… Тут уж, наверное, судьба.
   – В ваших словах изрядная доля горечи, – осторожно заметил Гамильтон.
   – В свое время ее было гораздо больше. – Лоуз прошелся по гостиной. – Извините, что я так бесцеремонно ворвался… Но дверь была не заперта, и я решил, что вы дома. Вы инженер-электронщик?
   – Да.
   Состроив гримасу, Лоуз протянул руку:
   – Приветствую, коллега. Я выпускник университета. Квантовая физика. Благодаря чему и получил работу гида. Большая конкуренция в наше время… Во всяком случае, мне так говорят.
   – А вы как разобрались со всем этим? – Гамильтон повел вокруг рукой.
   – С этим?.. – Лоуз пожал плечами. – Догадаться нетрудно.
   Он вынул из кармана матерчатый узелок. Развязав его, он показал крохотную металлическую пластинку.
   – Когда-то сестра заставляла меня это носить. Так и привык.
   Он бросил амулет Гамильтону. На пластинке еще не до конца стерлись слова веры и надежды. Возможно, тысячи рук ощупывали эти заклинания.
   – Валяйте, – усмехнулся Лоуз. – Воспользуйтесь им.
   – Воспользоваться? – не понял Джек. – Откровенно говоря, это не мой стиль.
   – Я по поводу вашей руки. – Лоуз сделал нетерпеливый жест. – Талисман ведь действует – теперь. Приложите к больному месту и увидите. Лучше снять повязку. При непосредственном контакте он работает лучше. Именно так я избавился от своих собственных травм.
   Недоверчиво посматривая на Лоуза, Гамильтон содрал часть повязки. Почерневшая плоть влажно блестела сукровицей под лучами солнца. Поколебавшись, Джек осторожно приложил к ране холодный кусочек металла.
   – Вот, уже пошло, – заметил Лоуз.
   Отвратительная нагота поврежденных тканей стала бледнеть и покрываться розовой пленкой. Оранжевый глянец медленно обретал нормальный телесный цвет. Рана сузилась, перестала сочиться сукровица. Потом и вовсе затянулась. Только посредине осталась узкая белая полоска. Под кожей пропала болезненная пульсация.
   – Вот видите! – победно ухмыльнулся Лоуз, протягивая руку за амулетом.
   – А раньше он помогал?
   – Да что вы!.. Никогда. Глупые старушечьи байки. – Он сунул амулет в карман. – Теперь попробую оставить на ночь несколько волосков в воде… Утром, конечно, будут черви. А хотите знать, как вылечить диабет? Надо взять половину сушеной жабы, смолоть как кофе, перемешать с молоком девственницы, завернуть в старую тряпку и обернуть шею больного.
   – Вы хотите сказать…
   – …что теперь подействует. Как до сих пор еще верят в глубинке. До сих пор старики ошибались, а мы были правы. Но теперь не правы мы.
   На пороге спальни появилась Марша. В халате, заспанная и непричесанная.
   – О!.. – испуганно выдохнула она, завидев Лоуза. – Это вы! Как поживаете?
   – Спасибо, хорошо, – ответил Лоуз.
   Протирая глаза, Марша обернулась к мужу:
   – Как спалось?
   – Так… А что?
   Что-то в ее голосе насторожило Джека.
   – Сон видел?
   Гамильтон задумался. Снилось нечто расплывчатое, рассказывать особо не о чем.
   – Нет, – буркнул он.
   Странное выражение появилось на угловатом лице Лоуза.
   – Вы видели сны, миссис Гамильтон? Что именно?
   – Самое странное, такое и сном-то не назовешь. Ничего не происходило. Просто – было…
   – Место, но не действие – так?
   – Вот-вот. Грубо говоря, имело место что-то неизвестное. И мы в том числе.
   – Мы все? – живо спросил Лоуз. – Все восемь?..
   – Да, – кивнула Марша. – Все лежали там, где упали. В «Мегатроне». Мы просто лежали. Без сознания. И даже, казалось, вне времени.
   – А в углу, – спросил Лоуз, – происходит что-нибудь? Суетятся медики? Или ремонтники?..
   – М-м… да, – подтвердила Марша. – Но они скорее недвижно присутствуют. Замерли, как статуи, на какой-то лестнице.
   – Нет, они двигаются, – возразил Лоуз. – Мне тоже снилось подобное. И я тоже сначала думал, что они неподвижны. Они двигаются, только очень медленно.
   Наступило тягостное молчание.
   Еще раз покопавшись в памяти, Джек нерешительно произнес:
   – Теперь и я припоминаю… Это след травмы: мгновение шока. Оно врезалось в наше сознание. Наверно, мы никогда от него не избавимся полностью.
   – Но это не память! – взволнованно воскликнула Марша. – Это продолжается! Мы все по-прежнему – там.
   – Как?.. В «Мегатроне»?
   Она судорожно кивнула:
   – Я это только так и ощущаю.
   Чувствуя, что Марша на грани срыва, Джек сменил тему.
   – Сюрприз! – показал он ей заживленную рану. – За один присест Билл чудо сотворил!
   – Нет, не я! – сердито запротестовал Лоуз. – Никто и никогда не уличит меня в чудесах.
   Смущенный Гамильтон поглаживал свою руку.
   – Это ваш амулет ее вылечил!
   Лоуз достал талисман из кармана и внимательно осмотрел его.
   – Может быть, теперь мы спустились до уровня настоящей реальности. Может, под обманчивой поверхностью всегда существовала эта реальность…
   Марша медленно подошла к мужчинам.
   – Мы мертвы? – спросила она неожиданно севшим голосом.
   – По-моему, нет, – ответил Гамильтон. – Мы все еще находимся в Белмонте, штат Калифорния. Но это другой Белмонт. Произошли кое-какие перемены. Некоторые добавления, там и тут… Другими словами, кто-то нас пасет.
   – И что теперь? – спросил Лоуз.
   – Вопрос не по адресу, – ответствовал Гамильтон. – Я в таком же положении, как и вы.
   – Я могу сказать, чего нам ждать теперь, – тихо сказала Марша.
   – Чего же?
   – Я иду искать работу.
   Брови Гамильтона поднялись:
   – Какую еще работу?
   – Любую. Машинисткой, продавщицей, телефонисткой на коммутаторе. Чтоб нам было на что жить… или ты забыл?
   – Я не забыл. Но ты тем не менее останешься дома, вон хотя бы протирать мебель… А я позабочусь о работе.
   Он выставил чисто выбритый подбородок и выпятил грудь в свежей сорочке:
   – Два шага уже сделал на этом пути!
   – Но ведь я виновата, что ты без работы!
   – Может, никому из нас работать больше не придется, – иронизируя, произнес Лоуз. – Может, от нас больше ничего не требуется, кроме как рот разевать в ожидании манны небесной.
   – Вы говорили, что уже пробовали, – бросил Гамильтон.
   – Пробовал, да. И безрезультатно. Но у других получается. И нам надо выяснить, как это им удается. Этот мир, чем бы он ни был, имеет свои собственные законы. На привычные для нас нормы они не похожи. Мы в этом уже убедились: талисманы больше не безделушки. Значит, благословение не пустой звук в этом мире… – Запнувшись, он добавил: – Как, вероятно, и проклятие.
   – И спасение!.. – широко раскрыв глаза, прошептала Марша. – Боже милостивый, значит, Небеса действительно существуют?
   – Безусловно, – кивнул Джек, направляясь в спальню. Вскоре он вернулся, завязывая галстук. – Но об этом после… А сейчас я отправлюсь вдоль побережья искать работу. У нас в банке – пятьдесят долларов, и ни цента больше. Я не намерен подыхать с голоду, дожидаясь, когда же начнут действовать молитвы.
   ***
   На служебной автостоянке у ракетного завода Гамильтон включил зажигание своего «форда». Машина все еще занимала прежнее место с надписью: «Резервировано для Д. Гамильтона».
   Выехав на Эль-Камино-Реаль, он вскоре оставил Белмонт позади. Через полчаса он уже был у южной оконечности Сан-Франциско. Башенные часы местного отделения банка показывали 11.30, когда Джек припарковал машину на гравийной площадке среди «кадиллаков» и «крайслеров» персонала Агентства по развитию электроники.
   Корпуса агентства высились справа: белые бетонные кубы на фоне холмов растущего индустриального города. Когда-то давно, после первой публикации Гамильтона по электронике, агентство хотело переманить его из «Калифорния мэйнтэнанс» к себе.
   Возглавлял агентство Гай Тиллингфорд, один из ведущих специалистов страны. Блестящего ума человек, он был еще и близко дружен с отцом Гамильтона.
   Именно здесь надо искать работу – если вообще суждено ее найти. И самое главное, в данный момент агентство не вело военных исследований. Доктора Тиллингфорда, одного из основателей Института фундаментальных исследований в Принстоне, больше увлекали чисто научные проблемы. Из Агентства по развитию электроники вышло несколько непревзойденных компьютеров, величайших электронных мозгов, применяемых во всех странах западного мира.
   – Да, мистер Гамильтон, – деловито затараторила секретарша, бегло полистав его бумаги, – я скажу доктору, что вы здесь… Уверена, он обрадуется вам.
   Энергично вышагивая в холле, Гамильтон то и дело складывал вместе кончики пальцев, молча творя молитву. Она получалась сама собой, для этого не требовалось усилий. Пятидесяти баксов на счете явно недостаточно для счастья… даже в этом мире чудес и сыплющейся с потолка саранчи.
   – Джек, мальчик мой! – раздался звучный голос. Доктор Гай Тиллингфорд появился в дверях кабинета, протягивая гостю руку. Лицо его светилось радостью. – Как я рад тебя видеть! Погоди, сколько же мы не виделись? Десять лет?
   – Недалеко от этого, – признал Гамильтон, ощущая сердечную полновесность рукопожатия. – А вы, доктор, неплохо выглядите.
   В кабинете Тиллингфорда находились инженеры и научные консультанты. Блестящие молодые люди, энергичные, по моде одетые. Не обращая на них внимания, доктор провел Джека через анфиладу переходов в отдельную комнату.
   – Здесь мы сможем поговорить, – доверительно сказал он, тяжело опускаясь в просторное кожаное кресло. – Видишь, устроил себе… подобие убежища, где можно хоть несколько минут побыть самим собой. Поразмышлять, успокоиться…
   Он с грустью добавил:
   – Не могу, знаешь ли, держать такой темп, как раньше. Пару раз в день приходится заползать сюда, чтоб восстановить силы.
   – Я ушел из «Калифорния мэйнтэнанс», – сообщил Гамильтон.
   – Ага! – кивнул Тиллингфорд. – Молодец. Это место не для тебя. Слишком заняты пушками. Не ученые, а государственные чинуши.
   – Я не подал в отставку. Меня выгнали.
   Гамильтон кратко обрисовал ситуацию.
   Тиллингфорд некоторое время сидел молча. Задумавшись, он насупил брови, ногтем постукивая по передним зубам…
   – Я помню Маршу. Милая девушка, всегда нравилась мне. Все помешались теперь на охране секретов. Но здесь нам нет нужды об этом беспокоиться. Мы как отшельники в башне: никаких правительственных заказов! – Доктор довольно рассмеялся. – Последний бастион чистой науки.
   – Вы думаете, что я мог бы пригодиться вам? – спросил Гамильтон, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно.
   – Почему бы и нет?
   Машинальным движением Тиллингфорд достал некий странный предмет, вращающийся барабан на подставке, и принялся крутить его.
   – Я с твоими работами знаком… По правде говоря, жалею, что ты раньше не оказался у нас.
   Гамильтон как зачарованный смотрел на диковинную штуку в руках у Тиллингфорда: он узнал молельное колесо буддистов.
   – Тебе, конечно, зададут положенные вопросы, – вскользь обронил Тиллингфорд, вращая колесо. – Рутина, сам понимаешь… Но анкету и прочее тебе заполнять не придется. Я опрошу тебя устно. Как я понимаю, ты не пьешь.
   Гамильтон в удивлении привстал:
   – Пью?!.
   Видимо, Тиллингфорда ответ удовлетворил.
   – Теперь что касается Марши… Некоторую трудность эта история создает. Не в том, что относится к охране секретов, а… Джек, я должен спросить вот о чем… Скажи мне правду, Джек!..
   Тиллингфорд вытащил из кармана книгу в черном переплете, тисненную золотом: «Байян Второго Бааба»,[3] и передал ее Гамильтону.
   – В колледже, когда вы с Маршей имели отношение к радикальным кругам… вы не практиковали, скажем так, «свободную любовь»?
   Гамильтон не смог подобрать нужных слов. В крайнем изумлении он встал перед Тиллингфордом, держа в руке «Байян». Книга еще хранила тепло рук доктора. В комнате уже появились двое служащих агентства; они наблюдали с почтительного расстояния. В длинных белых халатах, они держались торжественно, как служители некоего культа. Их коротко остриженные головы напоминали выбритые черепа молодых монахов… Странно, что раньше Джеку не приходило в голову, насколько нынешняя мода коротко стричься похожа на ритуальную стрижку монашеских орденов. Эти двое выглядели вполне типично для молодых физиков, но куда подевалась их обычная для юных талантов бесцеремонность?
   – Раз уж мы начали, то я спрошу тебя вот о чем, – говорил Тиллингфорд. – Джек, мальчик мой, положи руку на «Байян» и скажи правду: нашел ли ты единственно верный путь к благословенному спасению?
   Все взгляды сошлись на Гамильтоне. Он сглотнул неожиданно подкативший к горлу ком, покраснел как рак и стоял, совершенно обалдевший.
   – Доктор, – наконец проговорил он, – я, пожалуй, зайду в другой раз.
   Тиллингфорд снял очки и обеспокоенно взглянул на Гамильтона:
   – Ты плохо себя чувствуешь, Джек?
   – Я много пережил за последние дни. Потеря работы… – Он торопливо добавил: – И прочее… Марша и я попали вчера в аварию.
   – Да, да, – кивнул Тиллингфорд. – Я слышал об этом. К счастью, никто не погиб.
   – С теми, кто угодил в эту бойню, – вступил в разговор один из сотрудников, – должен был находиться сам Пророк. Вы подумайте: падать с такой высоты – и уцелеть!
   – Доктор, – хрипло произнес Гамильтон, – вы не могли бы рекомендовать хорошего психиатра?
   – Кого? – Лицо ученого мужа вытянулось и застыло с выражением крайнего удивления. – Ты, парень, в своем уме?
   – По-моему, да… – не совсем уверенно ответил Джек.
   – Обсудим это позже, – сдавленным голосом проговорил Тиллингфорд. Нетерпеливым жестом он отослал обоих ассистентов. – Ступайте в мечеть, – приказал он им. – Займитесь медитацией, пока я вас не позову.
   Те вышли, бросая на Джека любопытные взгляды.
   – Со мной можешь говорить откровенно, – тяжело вздыхая, сказал Тиллингфорд. – Я твой друг, Джек. Я знал твоего отца. Это был великий физик. Лучше не бывает. Когда ты пошел работать в «Калифорния мэйнтэнанс», я сильно огорчился. Но конечно, мы должны склоняться перед волей космоса.
   Гамильтон чувствовал, как холодный пот стекает у него по шее, впитываясь в накрахмаленный ворот сорочки.
   – Можно задать несколько вопросов? – выдавил кое-как Джек. – Я нахожусь в научном учреждении? Или я отстал от событий?
   – От событий?.. – Озадаченный Тиллингфорд взял «Байян» из вялых пальцев Гамильтона. – Я не вполне понимаю ход твоих мыслей, мой мальчик. Пожалуйста, поконкретнее!