Джон Хейл
Властелины моря

   Моему отцу Томасу Фэррису Хейлу, ветерану военно-воздушных сил США, который двадцати четырех лет от роду пересек на военно-транспортном судне Тихий океан, а впоследствии поведал семерым своим детям о том, как воевал и бороздил моря


   Расстилающийся перед вами мир распадается на две сферы, открытые для человеческой деятельности, – сушу и море, и над всею водною гладью вы – властелины.
Перикл. Из обращения к афинянам

Введение

   Впервые афинский флот вошел-вплыл в мое сознание одним зимним днем 1969 года, когда я столкнулся в Нью-Хейвене, на Колледж-стрит, с Доналдом Кэгеном. В заснеженном студенческом городке Йеля его фигуру боксера с походкой моряка легко было узнать еще издали. Я знал его как профессора, совершенно потрясающе читавшего вводный курс древнегреческой истории, но все никак не мог набраться смелости подойти и заговорить с ним. В первый же день занятий Кэген, дабы продемонстрировать характер боевых маневров, велел студентам, сидевшим в первом ряду аудитории, выстроиться в импровизированную фалангу греческих воинов с тетрадями в руках взамен щитов и ручками взамен мечей. Будучи, подобно мне, в Йеле новичком, Кэген тем не менее уже считался гигантом в кругу университетской профессуры. Давая ему пройти, я отступил к краю заледеневшего тротуара, но он остановился, спросил, как меня зовут, и поинтересовался, чем я занимаюсь в Йеле. Я выдавил из себя несколько слов: занимаюсь, мол, археологией и еще выступаю за команду гребцов-первокурсников. Кэген так и просиял:
   – Ага! Гребец, стало быть. В таком случае объясните мне кое-что. Осенью 429 года до н. э., после того как Формион побил пелопоннесцев на море, они тайно организовали атаку на Пирей. Фукидид пишет, что у каждого гребца были собственные весла и подушки. Но на черта они, я имею в виду подушки, им понадобились? Путь ведь был совсем недальний.
   Целый час, не обращая внимания на холод, мы проговорили о судах и веслах и героях-флотоводцах. Я вспомнил, что в XIX веке американцы придумали специальные подушечки, в которые можно было упираться ногами при гребле. Кэген, в свою очередь, заговорил о тактическом гении упомянутого им малоизвестного афинского флотоводца Формиона, стал говорить о разных других вещах, недостаточное знакомство с которыми не позволяет в полном объеме охватить историю могучего афинского флота, этого оплота свободы и двигателя демократии. При следующей встрече этот великий человек сказал, что банка гребца дает особые преимущества во взгляде на историю Афин и я должен им воспользоваться. Так определилась моя судьба.
   Последующие четыре года я посвятил поискам материалов, связанных с гребной техникой античных времен, в надежде понять, каким образом на протяжении целого дня беспрерывной работы веслами афинским триерам удавалось достигать, как говорится в надежных источниках, феноменальной скорости в десять узлов (18,52 км/ч). Помимо того я погрузился в изучение удивительной судьбы Формиона, который одержал целую серию побед, при том что по всем признакам одержать их никак не мог. Неким контрапунктом этим занятиям морем стало комическое представление по мотивам обновленной версии «Лягушек» Аристофана, разыгранное в бассейне спортивного комплекса «Пейн Уитни». В античном оригинале содержится немало отсылок к афинскому флоту как сатирического, так и патриотического характера. Большинство из них в современном варианте не сохранилось, но кульминационным моментом комедии все равно стало шумное кваканье лягушек – состоящий из участников команды Йеля по плаванию хор исполнил старую песенку гребцов «брекекекекс – коэкс», под звуки которой бог Дионис пересекает на ялике Стикс. Веселые были деньки.
   Затем, уже в Англии, в Кембридже, работая над докторской диссертацией, посвященной так называемым «длинным кораблям» викингов, я еще глубже погрузился в мир афинского флота, чему способствовало знакомство с Джоном Моррисоном. К тому времени его классическое исследование «Греческие гребные суда» стало для меня библией. В молодости Моррисон занимался философией Платона, но, обнаружив, что никто так и не смог объяснить значения различных морских терминов, которые то и дело встречаются в его диалогах, увлекся новой темой. В результате ему удалось впервые реконструировать действующую модель афинской триеры с ее сложной, состоящей из трех ярусов, гребной системой. А будучи упомянуто в колонке писем газеты «Таймс», открытие Моррисона приобрело общенациональную известность. Предметом самых жарких споров стала максимальная скорость триеры античных времен.
   Энтузиасты-последователи решили сколотить триеру, пусть в уменьшенной форме, прямо в саду у Моррисона, жившего в селеньице Грейт-Шелфорд, в четырех милях к югу от Кембриджа. Мне повезло – я оказался среди тех гребцов кембриджской команды, кто принял участие в ее испытаниях. Мы опустили лопасти весел в пластмассовую ванну, установленную рядом с корпусом триеры. Там же я познакомился и с Джоном Коутсом, королевским судостроителем, который, выйдя на пенсию, проявил интерес к этому проекту. Кончилось все сооружением полноценной, один к одному, копии греческой триеры, по схеме Моррисона и под руководством Коутса. А когда много лет спустя я поднялся на борт триеры «Олимпия» в сухом доке невдалеке от Афин, сел на одну из 170 банок и посмотрел на сверкающую гладь залива, на противоположной стороне которого угадывались контуры Саламина, это стало одним из самых счастливых моментов моей жизни.
   Даже по окончании Кембриджа, уже дома, где я занял пост профессора археологии Луисвиллского университета, песнь сирен афинского флота продолжала преследовать меня. Занимаясь раскопками на одной вилле в Португалии, я наткнулся на мозаику времен Древнего Рима с изображением мифологического героя Тесея, легендарного победителя Минотавра и основателя афинского флота. А когда уже в Греции я исследовал руины храма Аполлона в Дельфах, узкие темные туннели, которыми я с трудом продвигался вперед, привели меня к месту, где Дельфийский оракул напророчил знаменитую «Деревянную стену» – туманный намек на будущую морскую мощь Афин и победу греков над персидской армадой при Саламине. Читая лекции в Финляндии, я столкнулся с современными викингами, которые словно бы заново открыли древнегреческую технику гребли, не забыв и о подушечках, в которые упираются ноги. Переплыв за день Балтийское море со скоростью – да-да – десяти узлов, они оказались на высоте легендарных достижений афинских триер.
   Но ничего бы из этих разрозненных эпизодов не получилось, если бы не новое появление Дона Кэгена. Весной 2000 года он пригласил меня почитать вместе с ним лекции о «великих сражениях античности» участникам традиционного круиза выпускников Йеля. Сходя на сушу в Марафоне, Фермопилах или Спарте, Кэген рассказывал о сухопутных битвах, и я не мог не вспомнить его блестящие выступления в годы моей студенческой молодости. Ну а я воспроизводил ход морских сражений на палубе нашего теплохода «Клелия-2», когда мы продвигались маршрутами афинского флота – через пролив у Саламина, мимо островов Сибота близ Корфу (где разыгралась схватка, ускорившая начало Пелопоннесской войны), с тем чтобы на рассвете достигнуть Геллеспонта, стратегического морского пути, для завоевания контроля над которым афинянам в свое время пришлось положить столько людей и потерять столько судов.
   Во время долгого обратного перелета в Америку я убеждал Кэгена, что, написав популярную версию своей истории Пелопоннесских войн, он окажет людям большую услугу. Идея имела последствия для нас обоих. Несколько месяцев спустя я получил сообщение, побудившее меня приняться за книгу, которую вы держите в руках. Послала его Уэнди Вульф, редактор нью-йоркского филиала издательства «Пингвин». Оно гласило: «Мы публикуем «Пелопоннесскую войну» Дона Кэгена. Автор предлагает нам выпустить также книгу о флоте древних Афин и называет ваше имя в качестве ее автора. Вам интересно такое предложение? По-моему, книга могла бы произвести настоящий фурор».
   Да, такая перспектива меня заинтриговала. Более того, она не оставляла меня на протяжении уже более тридцати лет. Но если под «фурором» Уэнди Вульф имела в виду нечто вроде яркой вспышки, которой предстоит вскоре потухнуть, ее ждало разочарование. При личной встрече, состоявшейся в августе, я объяснил ей, что исследовательская часть работы завершена и книга может быть написана в течение года. Вульф осторожно заметила, что, может, лучше рассчитывать на два… а ждать ей пришлось семь лет. Потому что чем пристальнее я вглядывался в картину, тем больше оставалось на ней белых пятен.
   Благодаря терпению редактора мне удалось посетить места всех морских сражений и десантных операций афинян, о которых сохранились документальные свидетельства, – от Сиракуз на Сицилии до реки Эвримедонт на юге Турции, а также впервые установить точные координаты Эгоспотамы («Козьей реки»), где афинский флот потерпел самое сокрушительное за все годы своего существования поражение. В Пирее, где он базировался, я стал свидетелем того, как команда молодых датских и греческих археологов во главе с неукротимым Бьорном Ловеном, размечала ныне ушедшие под воду подъемы, по которым матросы втаскивали на берег не участвующие в боевых действиях триеры. Наконец вместе со своими добрыми друзьями и почтенными коллегами Шелли Уошменом и Робертом Хольфельдером я опустился в поисках триер на дно морское. В содружестве с греческими океанографами и археологами-водолазами наша группа по исследованию останков судов, затонувших во время персидских войн, совершила четыре экспедиции в те районы Эгейского моря, где, если верить Геродоту, пошли на дно в штормах или военных сражениях триеры персидских царей Дария и Ксеркса в их завоевательных войнах с Грецией. Оставаясь на борту греческого исследовательского судна «Эгей», мы при помощи гидролокатора бокового обзора, дистанционно управляемых аппаратов «Ахилл» и «Макс Ровер», а также способной погружаться под воду «Тетис», этой настоящей «Желтой подводной лодки», обнаружили скелеты судов дальнего действия. Поиски принесли находки в виде предметов, составлявших скорее всего принадлежность триер, а также несколько старинных судов для транспортировки вина и даже грузовое судно с мраморными плитами времен Римской империи. На острове Эвбея мы загадочным образом столкнулись с местными жителями, которых называют здесь «свистунами» и которые полагают себя потомками персов, достигших вплавь этих берегов в 480 году до н. э., когда мощный шторм разметал их суда.
   Но мечта обнаружить останки хоть одной-единственной триеры так и осталась неосуществленной. Классическое боевое судно афинского флота ускользает от нас сегодня так же, как ускользало от французского ученого Огюстена Карто, когда он в 1881 году выпустил свою книгу «Триера древности: опыт морской археологии», в которой речь идет об очень непрочных триерах и их неумирающем наследии. «Величественные памятники – свидетельство афинской мощи, – пишет автор, – храмы – Акрополь и Пропилеи, театр Диониса – все это сохранилось; архитекторы и ученые измерили их пропорции и восстановили первоначальный облик. Но триера, без которой ничего этого не было бы на свете, – предмет хрупкий, и он исчез. Ее поглотило море, разнесли в щепы вражеские тараны, а может, совершив свой славный подвиг, она просто сгнила на верфи».
   Во времена своего величия афиняне были прежде всего и главным образом людьми моря. Эта книга – дань памяти строителям и гребцам тех давно исчезнувших триер и ключевой роли, которую они сыграли в созидании золотого века своего города, а также наследию, которое они оставили миру.
   Пирей, 24 июня 2008 г.

Пролог

   На рассвете, когда не тронутая ветерком гладь Эгейского моря походит на отполированный щит, приближение триер можно услышать на расстоянии, почти от самых Афин. Сначала доносятся мягкие размеренные удары, напоминающие отдаленный бой барабанов. Затем два отчетливых звука, сначала один, затем другой: глухой удар дерева о воду, за ним шумный всплеск. Бэмс! Бэмс! Эти звуки настолько вошли в жизнь, что греки придумали для них специальные слова. Удар – pitylos, всплеск – rhotios. Эхо от ударов катилось по воде и, казалось, приближало судно к берегу. Звуки постепенно превращались в биение пульса, сильного и ровного, как пульс гиганта.
   Скоро будут слышны и иные звуки, неизменно сливающиеся с ударами весла: пронзительный свист дудок, мерные команды рулевого, подгоняющего гребцов, и ответное монотонное пение. К общему гулу добавляется собственный голос судна, груженного тоннами скрипящих и постанывающих бревен и пеньки. По мере того как триера продвигается вперед, весла и медные таранные орудия, осыпаемые тучами брызг, начинают шипеть, как змеи. В последние мгновения, когда обведенные красными кругами глазницы впиваются прямо в вас с носа триеры, удары весел начинают звучать как гром. А затем судно либо врезается в вас, либо отворачивает в сторону в поисках другой добычи.
   Устрашающий корабль-призрак, весь почерневший от напряжения, набитый людьми и ощетинившийся веслами, – это эмблема свободы и демократии, но также имперских амбиций. Это военное судно Афин, одно из сотен, составляющих флот государства, выполняет волю его граждан. Достигнув вершин своего могущества, Афины стали во главе могучей морской империи, ныне почти забытой. Огромное географическое пространство включало в себя более ста пятидесяти островов и городов-государств, расположенных между южной частью Эгейского моря и самыми отдаленными районами моря Черного. Для того чтобы патрулировать и защищать столь удаленные друг от друга границы, афинянам был нужен быстроходный и сильный флот. Ответом на эту потребность стала триера.
   Подчиненное одной лишь скорости, это деревянное торпедообразное судно насчитывало сто двадцать футов (36,6 м) в длину, от тарана на носу до закругленной и несколько приподнятой над водой кормы. Триера по самой своей конструкции настолько легка и изящна, что от того, чтобы не распасться, ее удерживают только огромные опоясывающие весь корпус тросы-сухожилия. Когда задувает попутный ветер, матросы ставят большой квадратный парус, но главным механизмом, заставляющим триеру продвигаться вперед, является весло. Греческое слово triers означает «тройная гребля» – указание на три яруса, где располагаются 170 гребцов. Команды триер, без устали работая целыми днями, достигали фантастической, невиданной по тем временам скорости в десять узлов. Греки называли триеру naus, или «длинное судно». Из этого корня возникает целая россыпь морских терминов: «навигатор», «навигация», «астронавт» («звездный мореход»), «наутилус» и даже «нозия» («тошнота», «морская болезнь», а по-гречески – «ощущение нахождения на борту»).
   Афиняне были людьми, обрученными с морем, или, как выразился один острый на язык спартанец, «вступившими в порочную связь с морем». Сам же город связывал свое процветание с постоянным укреплением морского владычества. Греческие историки даже придумали специальный термин, определяющий такого рода господство, – «талассократия». На протяжении многих веков флоты разных держав постоянно сталкивались в борьбе за контроль над внутренним морским бассейном, простирающимся от ливанских берегов на запад, к Гибралтарскому проливу и Геркулесовым столпам. Как отмечает в своей работе «Влияние морской силы на историю» Альфред Т. Мэхэн, «благодаря географическому положению Средиземное море всегда играло более значительную – и в экономическом, и в военном смысле – роль, нежели любое водное пространство сопоставимых размеров. Контроль за ним стремились установить многие страны, и соперничество это продолжается и поныне».
   Афины оказались первыми, кто вступил в эту борьбу. Более ста пятидесяти лет этот город-государство с населением 200 тысяч располагал сильнейшим в мире флотом. Если быть более точным, афинская талассократия, знавшая взлеты и падения, просуществовала 158 лет и один день. Начало ей было положено у Саламина, на девятнадцатый день месяца бэдромиона (что примерно соответствует нашему сентябрю) 480 года до н. э., когда афиняне одержали историческую морскую победу над армадой царя Ксеркса. Конец же наступил в Пирее, в виду того же острова Саламин, на двадцатый день того же месяца 322 года до н. э., когда преемник Александра Великого направил сюда военный отряд с целью захвата морской базы. На этот промежуток времени пришелся золотой век Афин.
   Без афинского флота не было бы ни Парфенона, ни трагедий Софокла и Эврипида, ни «Республики» Платона, ни «Политики» Аристотеля. До греко-персидских войн Афины не могли похвастать сколько-нибудь серьезными завоеваниями в таких областях, как философия, архитектура, драматургия, политические учения, история. А после того как в начале V века до н. э. афиняне проголосовали за строительство флота и город-государство сделался, таким образом, морской державой, наступил стремительный подъем искусств и гуманитарных наук. Что касается других городов образовавшейся морской империи, то хоть временами они и бунтовали против афинского владычества, ветер времени дул и в их паруса тоже. Своим огромным трудом, посвященным греко-персидским войнам, уроженец Галикарнаса Геродот положил начало исторической науке, какой мы ее знаем. Гиппократ из Коса заложил основы медицины, не поколебленные и поныне, как сохранила свою силу приписываемая ему клятва. Гипподам из Милета завоевал репутацию первого в мире градостроителя. Самый знаменитый его проект – Пирей, где и поныне, на территории современного порта, можно увидеть заложенную им сетку (решетку) улиц.
   Золотой век Афин был также веком триеры. В борьбе за господство на море афиняне сталкивались с множеством соперников – персами, финикийцами, спартанцами, сицилийцами, македонянами, даже с пиратскими флотилиями. Морское сражение, или навмахия, приходилось вести в спокойных водах, а при штиле парусник беспомощен. Мачты и паруса были настолько не нужны триерам в баталиях, что перед их началом оснастку снимали и оставляли на берегу. С другой стороны, штиль был условием совершенно необходимым, ибо нижний ярус триеры располагался прямо над ватерлинией. Лучше всего бой было вести ранним утром. Чуть задует ветер, и сражение приходилось прекращать. Ночевала команда на берегу, так как сражения проходили близ суши. Очень важно для афинян было держать под контролем не только морские пути, но и сотни сухопутных стоянок на песчаных берегах, где имелись запасы пресной воды.
   В отличие от судов с округлыми бортами, так называемых holkas (грузовое морское судно, которое могло перевозить и жидкие грузы, например, вино или оливковое масло) – тяжелых, остойчивых парусников с глубоко сидящим килем и просторными трюмами, триеры проводили на море примерно столько же времени, сколько и на берегу. Даже оставляя в стороне повседневные нужды большой команды, приходилось, и тоже едва ли не каждый день, сушить корпус, иначе древоточцы и корабельные черви быстро бы сделали свое дело (именно по этой причине грузовые суда обшивали жестью, но для триер это не подходило – слишком увеличился бы вес). В общем, греческая триера – это морской дьявол-амфибия, режущий морскую волну в дневное время, расправляющий парус, как крыло, при ветре и возвращающийся на берег с закатом солнца. Дома, в закругленных бухтах Пирея, усталая команда тянула триеры вверх по каменному настилу, под своды обнесенного колоннами дока. Тут суда, подобно рысакам в конюшне, отдыхали, покуда из народного собрания не последует приказ на очередной выход в море.
   Вопреки распространенному заблуждению гребцы на этих боевых судах вовсе не были рабами, прикованными к веслам цепями. Начало этой популярной легенде положил в своем романе «Бен Гур» Лью Уоллес, а новое дыхание она получила с публикацией «Самого замечательного в мире рассказа» Редьярда Киплинга, в центре которого стоит галерный раб древности, возродившийся в облике лондонского клерка. Ну и уж едва ли не бессмертие обрел этот миф в тысячах карикатур. Подобно рогам на шлемах викингов, это заблуждение в какой-то момент зажило собственной жизнью. Иное дело, что образ изможденного полуобнаженного галерного раба возник не в античной Греции, но в средневековой и ренессансной Европе, а точнее – в моряцкой среде арабов и турок времен Оттоманской империи. Ведя родословную «битников» от рабского труда античных гребцов, Джек Керуак в своем романе «Ангелы тоски» поэтически убедителен, но историческую правду он нарушает:
   «Ритм везде. Ритм. Все, что нужно выдерживать, это ритм. Ритм сердцебиения. Это как ритм, в котором покачивается мир и какой в древних цивилизациях выдерживали гребцы-невольники на галерах».
   Точно так же мало чего общего имеет опыт афинских моряков с корабельной жизнью, известной современным читателям по картине британского флота, воспроизведенной то ли в документально-исторической (Горацио Нельсон), то ли в художественной (Хорнблауэр, Обри, Мэтьюрин) форме. Уинстон Черчилль якобы заметил как-то, что английский флот со всеми его традициями – это «не что иное, как ром, содомия и бич». Что касается последнего, то афинские гребцы немедленно выбросили бы за борт любого офицера, взявшегося за плетку. Триера отнюдь не представляла собой тигль, в котором кипела взаимная ненависть высокомерных командиров и недовольной команды. Силой сюда никто никого не загонял, а бунт был событием исключительным.
   Когда народное собрание призывало афинян к новым морским сражениям, гребцы были свободными людьми, более того, в большинстве своем гражданами. Они гордились флотом и ценили предлагаемые им возможности получать постоянное жалованье и добиваться политического равноправия. В пору критических испытаний все свободные афиняне мужского пола, достигшие совершеннолетия – богатые и бедные, граждане и не-граждане, знать (всадники) и простые ремесленники, – поднимались на борт триер и брались за весла во имя спасения родного города. Однажды, когда положение сделалось по-настоящему отчаянным – главные морские силы оказались заперты в отдаленной бухте, афиняне дали свободу тысячам рабов и сформировали новые команды, бросившиеся на выручку тем, кто попал в беду. После этого всем бывшим рабам было дано гражданство.
   Древние греки отдавали себе отчет в том, что строительство флота – это такое предприятие, у которого будут ясные политические последствия. Флотское дело, опирающееся на мышечную силу и пот людских масс, неизбежно ведет к установлению демократии – от морской силы к силе демократии. Афины в этом смысле являют собой наиболее выразительный пример: величайшее наследие афинского флота – это и впрямь радикальная демократия. В «Политике», написанной Аристотелем в годы, когда он преподавал в Ликее, в Афинах, философ называет конституцию Афин «демократией триеры». Корни ее он усматривает в греко-персидских войнах: «Афинская демократия укреплялась людскими массами, служившими на флоте и одержавшими победу при Саламине, ибо достигнутое в ее результате ведущее положение Афин опиралось на их морское могущество».
   Таким образом, флот стал колыбелью прямой демократии Афин. А также основой распространения демократических форм правления во всем древнегреческом мире и инструментом защиты Афин против врагов демократии дома и за границей. В своей «Риторике» Аристотель отмечает, что некий политик, по имени Пифолай, однажды произнес речь, в которой назвал «Парал», флагманский корабль афинского флота, «большой народной дубинкой» (этот Пифолай явно был ранним воплощением Тедди Рузвельта[1]).
   Нечего говорить, что, помимо всего прочего, военный флот стимулировал развитие торговли и обеспечивал ее безопасность. Ну а морская торговля, в которой тогда, как, впрочем, и сейчас, первую скрипку играли греческие суда, способствовала превращению древних Афин в богатейший город Средиземноморья. Пирей – афинский порт – сделался средоточием международной торговли, охватывающей восточное Средиземноморье, Адриатику, Тирренское, Эгейское и Черное моря. В многочисленных лавках агоры оживленно торговали африканскими изделиями из слоновой кости, балтийским янтарем, китайским шелком. Персидские павлины полагались, кажется, сугубо дипломатическим подарком, как сегодня панда. Наряду с экзотическими предметами роскоши трюмы кораблей ломились от бытовых товаров вроде вина, соленой рыбы, строительного камня, леса. Благодаря Афинам морская торговля зерном, этим хлебом насущным самого Сократа, нашла большее развитие в Северном Причерноморье (Скифии), на Сицилии или в Египте, нежели в Аттике, прямо за городскими стенами. Далекие горизонты, делавшиеся благодаря флоту ближе, позволяли тому же Сократу говорить: «Не называйте меня афинянином. Я гражданин мира».
   Жизнь, тесно связанная с морем, питала свободный дух эксперимента и исследования. В отличие от многих соседних городов Афины широко открывали ворота заморским гостям, не важно – грекам или варварам, более того, всячески поощряли их к оседлости, охотно предоставляя гражданство. Терпимость афинян простиралась до того, что они разрешали иностранным купцам устанавливать собственные святилища (храмы) своим богам в стенах Пирея. Такой либерализм был редкостью. На сопредельных землях, в таких странах, как Спарта или Фивы, пехотные фаланги сдерживали рост и развитие. Военные режимы Греции отличались ксенофобией и хронической подозрительностью к просвещенности, а также к любым переменам. Спарта была антиподом и соответственно заклятым врагом Афин золотого века.