Кажется, стряпчий. Лицо знакомое. Ментон, Джон Генри, стряпчий, поверенный по присягам и свидетельствам. Дигнам работал у него раньше. У Мэта Диллона в давние времена. Мэт компанейский человек. Веселые вечеринки. Холодная дичь, сигареты, танталовы кружки. Уж вот у кого золотое сердце. Да, Ментон. В тот вечер в кегельбане взъярился на меня как черт что я заехал своим шаром к нему. Просто по чистейшей случайности: смазал. А он меня всеми фибрами невзлюбил. Ненависть с первого взгляда.
   Молли и Флуи Диллон обнялись под сиренью, хихикали. Мужчины всегда так, их до смерти уязвляет если при женщинах.
   На шляпе у него вмятина на боку. Из кареты наверно.
   – Прошу прощения, сэр, – сказал мистер Блум, поравнявшись с ними.
   Они остановились.
   – У вас шляпа слегка помялась, – показал мистер Блум.
   Джон Генри Ментон одно мгновение смотрел на него в упор, не двигаясь.
   – Тут вот, – пришел на выручку Мартин Каннингем и показал тоже.
   Джон Генри Ментон снял шляпу, исправил вмятину и тщательно пригладил ворс о рукав. Затем опять нахлобучил шляпу.
   – Теперь все в порядке, – сказал Мартин Каннингем.
   Джон Генри Ментон отрывисто дернул головой в знак признательности.
   – Спасибо, – бросил он кратко.
   Они продолжали свой путь к воротам. Мистер Блум, удрученный, отстал на несколько шагов, чтобы не подслушивать разговора. Мартин разделает этого законника. Мартин такого обалдуя обведет и выведет, пока тот не успеет рта разинуть.
   Рачьи глаза. Ничего. Потом еще может пожалеет когда дойдет до него. И получится твой верх.
   Спасибо. Ишь ты, какие мы важные с утра.

Эпизод 7[456]

 
   В СЕРДЦЕ ИРЛАНДСКОЙ СТОЛИЦЫ
 
   Перед колонною Нельсона[457] трамваи притормаживали, меняли пути, переводили дугу, отправлялись на Блэкрок, Кингстаун и Долки, Клонски, Рэтгар и Тереньюр, Пальмерстон парк и Верхний Рэтмайнс, Сэндимаунт Грин, Рэтмайнс, Рингсенд и Сэндимаунт Тауэр, Хэролдс-кросс. Осипший диспетчер Объединенной Дублинской трамвайной компании раскрикивал их:
   – Рэтгар и Тереньюр!
   – Заснул, Сэндимаунт Грин!
   Параллельно справа и слева со звоном с лязгом одноэтажный и двухэтажный двинулись из конечных тупиков, свернули на выездную колею, заскользили параллельно.
   – Поехал, Пальмерстон парк!
 
   ВЕНЦЕНОСЕЦ
 
   У дверей главного почтамта чистильщики зазывали и надраивали. Его Величества ярко-красные почтовые кареты, стоящие на Северной Принс-стрит, украшенные по бокам королевскими вензелями E.R.[458], принимали с шумом швыряемые мешки с письмами, открытками, закрытками, бандеролями простыми и заказными, для рассылки в адреса местные, провинциальные, британские и заморских территорий.
 
   ПРЕДСТАВИТЕЛИ ПРЕССЫ
 
   Ломовики в грубых тяжелых сапогах выкатывали с глухим стуком бочки из складов на Принс-стрит и загружали их в фургон пивоварни. В фургон пивоварни загружались бочки, с глухим стуком выкатываемые ломовиками в грубых тяжелых сапогах из складов на Принс-стрит.
   – Вот оно, – сказал Рыжий Мерри. – Алессандро Ключчи.
   – Вы это вырежьте, хорошо? – сказал мистер Блум, – а я захвачу в редакцию «Телеграфа».
   Дверь кабинета Ратледжа снова скрипнула. Дэви Стивенс, малютка в огромном плаще, в маленькой мягкой шляпе, венчающей кудрявую шевелюру, проследовал со свертком бумаг под плащом, королевский гонец.
   Длинные ножницы Рыжего четырьмя ровными взмахами вырезали объявление из газеты. Ножницы и клей.
   – Я сейчас зайду в типографию, – сказал мистер Блум, принимая квадратик вырезки.
   – Разумеется, если он хочет заметку, – сказал Рыжий Мерри серьезно, с пером за ухом, – мы можем это устроить.
   – Идет, – кивнул мистер Блум. – Я это ему втолкую.
   Мы.
 
   ВИЛЬЯМ БРАЙДЕН[459], ЭСКВАЙР, ОКЛЕНД, СЭНДИМАУНТ
 
   Рыжий Мерри тронул рукав мистера Блума своими ножницами и шепнул:
   – Брайден.
   Мистер Блум обернулся и увидал, как швейцар в ливрее приподнял литерную фуражку при появлении величественной фигуры, что, войдя, двинулась между щитами газет «Уикли фримен энд нэшнл пресс» и «Фрименс джорнэл энд нэшнл пресс». Глухое громыхание пивных бочек. Она прошествовала величественно по лестнице, зонтом себе указуя путь, с лицом недвижноважным, брадообрамленным. Спина в тонких сукнах возносилась с каждой ступенью выше: спина. У него все мозги в затылке, уверяет Саймон Дедал. Плоть складками обвисала сзади. Жирные складки шеи, жир, шея, жир, шея.
   – Вам не кажется, что у него лицо напоминает Спасителя? – шепнул Рыжий-Мерри.
   И дверь кабинета Ратледжа шепнула: скрип-скрип. Вечно поставят двери напротив одна другой чтобы ветру. Дуй сюда. Дуй отсюда.
   Спаситель: брадообрамленный овал лица; беседа в вечерних сумерках.
   Мария, Марфа. За путеводным зонтом-мечом к рампе: Марио, тенор[460].
   – Или Марио, – сказал мистер Блум.
   – Да, – согласился Рыжий Мерри. – Но всегда говорили, что Марио – вылитый Спаситель.
   Иисус Марио с нарумяненными щеками, в камзоле и тонконогий. Прижал руку к сердцу. В «Марте»[461].
   Ве– е-рнись моя утрата, Ве-е-рнись моя любовь.
 
   ПОСОХ И ПЕРО
 
   – Его преосвященство звонили дважды за это утро, – сказал Рыжий Мерри почтительно.
   Они смотрели как исчезают из глаз колени, ноги, башмаки. Шея.
   Влетел мальчишка, разносчик телеграмм, кинул пакет на стойку, вылетел с телеграфной скоростью, бросив лишь слово:
   – «Фримен»!
   Мистер Блум неторопливо проговорил:
   – Что же, ведь он действительно один из наших спасителей.
   Кроткая улыбка сопутствовала ему, когда он поднимал крышку стойки и когда выходил в боковые двери и шел темной и теплой лестницей и потом по проходу по доскам, уже совсем расшатавшимся. Спасет ли он однако тираж газеты? Стук. Стук машин.
   Он толкнул створки застекленных дверей и вошел, переступив через ворох упаковочной бумаги. Пройдя меж лязгающих машин, он проследовал за перегородку, где стоял письменный стол Наннетти[462].
 
   С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ О КОНЧИНЕ ВЫСОКОЧТИМОГО ГРАЖДАНИНА ДУБЛИНА
 
   Хайнс тоже тут: сообщение о похоронах наверно. Стук. Перестук.
   Сегодня утром прах опочившего мистера Патрика Дигнама. Машины.
   Перемелют человека на атомы если попадется туда. Правят миром сегодня. И его машинерия тоже трудится. Как эти, вышла из подчинения: забродило.
   Пошло вразнос, рвется вон. А та серая крыса старая рвется чтоб пролезть внутрь.
 
   КАК ВЫПУСКАЕТСЯ КРУПНЕЙШАЯ ЕЖЕДНЕВНАЯ ГАЗЕТА
 
   Мистер Блум остановился за спиной щупловатого фактора, дивясь гладкоблестящей макушке.
   Странно, он никогда не видал своей настоящей родины. Моя родина Ирландия. Избран от Колледж Грин. Выпячивал как мог что он работяга на полном рабочем дне. Еженедельник берут из-за реклам, объявлений, развлекательных пустячков, а не протухших новостей из официоза. Королева Анна скончалась[463]. Опубликовано властями в тыща таком-то году. Поместье расположено в округе Розеналлис, баронские владения Тинначинч. Для всех заинтересованных лиц согласно установлениям приводим сведения о числе мулов и лошадей испанской породы, запроданных на экспорт в Баллине.
   Заметки о природе. Карикатуры. Очередная история Фила Блейка из серии про быка и Пэта. Страничка для малышей, сказки дядюшки Тоби. Вопросы деревенского простака. Господин Уважаемый Редактор, какое лучшее средство, когда пучит живот? В этом отделе я бы хотел, пожалуй. Уча других, кой-чему сам научишься. Светская хроника. К.О.К[464]. Кругом одни картинки. Стройные купальщицы на золотом пляже. Самый большой воздушный шар в мире. Двойной праздник: общая свадьба у двух сестер. Два жениха глядят друг на дружку и хохочут. Купрани, печатник, он ведь тоже. Ирландец больше чем сами ирландцы.
   Машины лязгали на счет три-четыре. Стук-стук-стук. А положим, вдруг у него удар и никто их не умеет остановить, тогда так и будут без конца лязгать и лязгать, печатать и печатать, туда-сюда, взад-вперед. Мартышкин труд. Тут надо хладнокровие.
   – Давайте пустим это в вечерний выпуск, советник, – сказал Хайнс.
   Скоро начнет его называть лорд-мэр. Говорят, Длинный Джон[465] покровительствует ему.
   Фактор молча нацарапал печатать в углу листа и сделал знак наборщику.
   Все так же без единого слова он передал листок за грязную стеклянную перегородку.
   – Прекрасно, благодарю, – сказал Хайнс и повернулся идти.
   Мистер Блум преграждал ему путь.
   – Если хотите получить деньги, то имейте в виду, кассир как раз уходит обедать, – сказал он, указывая себе за спину большим пальцем.
   – А вы уже? – спросил Хайнс.
   – Гм, – промычал мистер Блум. – Если вы поспешите, еще поймаете его.
   – Спасибо, дружище, – сказал Хайнс. – Пойду и я его потрясу.
   И он энергично устремился к редакции «Фрименс джорнэл».
   Три шиллинга я ему одолжил у Маэра. Три недели прошло. И третий раз намекаю.
 
   МЫ ВИДИМ РЕКЛАМНОГО АГЕНТА ЗА РАБОТОЙ
 
   Мистер Блум положил свою вырезку на стол мистера Наннетти.
   – Прошу прощения, советник, – сказал он. – Вот эта реклама, вы помните, для Ключчи.
   Мистер Наннетти поглядел на вырезку и кивнул.
   – Он хочет, чтобы поместили в июле, – продолжал мистер Блум.
   Не слышит. Наннан. Железные нервы.
   Фактор наставил свой карандаш.
   – Минутку, – сказал мистер Блум, – он бы кое-что хотел изменить.
   Понимаете, Ключчи. И он хочет два ключа наверху.
   Адский грохот. Может он понимает что я.
   Фактор повернулся, готовый выслушать терпеливо, и, подняв локоть, не спеша принялся почесывать под мышкой своего альпакового пиждака.
   – Вот так, – показал мистер Блум, скрестив указательные пальцы наверху.
   Пускай до него сначала дойдет.
   Мистер Блум, поглядев вверх и наискось от устроенного им креста, увидел землистое лицо фактора, похоже у него легкая желтуха, а за ним послушные барабаны, пожирающие нескончаемые ленты бумаги. Лязг. Лязг. Мили и мили ненамотанной. А что с ней будет потом? Ну, мало ли: мясо заворачивать, делать кульки: тысячу применений найдут.
   Проворно вставляя слова в паузы между лязганьем, он быстро начал чертить на исцарапанном столе.
 
   ДОМ КЛЮЧ(Ч)ЕЙ[466]
 
   – Вот так, видите. Тут два скрещенных ключа. И круг. А потом имя и фамилия, Алессандро Ключчи, торговля чаем и алкогольными напитками. Ну, и прочее.
   В его деле лучше его не учить.
   – Вы сами представляете, советник, что ему требуется. И потом наверху по кругу вразрядку: дом ключей. Понимаете? Как ваше мнение, это удачная мысль?
   Фактор опустил руку ниже и теперь молча почесывал у нижних ребер.
   – Суть идеи, – пояснил мистер Блум, – это дом ключей. Вы же знаете, советник, парламент острова Мэн. Легкий намек на гомруль. Туристы, знаете ли, с острова Мэн. Сразу бросается в глаза. Можете вы так сделать?
   Пожалуй можно бы у него спросить как произносится это voglio. Ну а вдруг не знает тогда выходит поставлю в неудобное положение. Не будем.
   – Это мы можем, – сказал фактор. – У вас есть эскиз?
   – Я принесу, – заверил мистер Блум. – Это уже печатала газета в Килкенни. У него и там торговля. Сейчас сбегаю и попрошу у него. Стало быть, вы сделайте это и еще коротенькую заметку, чтобы привлечь внимание.
   Знаете, как обычно. Торговый патент, высокое качество. Давно ощущается необходимость. Ну, и прочее.
   Фактор подумал минуту.
   – Это мы можем, – повторил он. – Только пускай он закажет на три месяца.
   Наборщик поднес ему влажный лист верстки, и он молча принялся править.
   Мистер Блум стоял возле, слушая, как скрипуче вращаются валы, и глядя на наборщиков, склонившихся в молчанье над кассами.
 
   НА ТЕМУ ПРАВОПИСАНИЯ
 
   Должен все назубок знать как пишется. Охота за опечатками. Мартин Каннингем утром забыл нам дать свой головоломный диктант на правописание.
   Забавно наблюдать бес а не без прецеде перед дэ эн не ставим нтное изумление уличного разносчика через эсче внезапно оценившего башмаком изысканную тут два эн симме а тут двойное эм, верно? трию сочного грушевого плода заблаговременно в середине о а не а оставленного неизвестным после эс надо тэ доброжелателем у врат некрополя. Нелепо накручено, правда же?
   Надо мне было сказать что-то когда он напяливал свой цилиндр. Спасибо.
   Сказать насчет старой шляпы или что-то этакое. Нет. Можно было сказать.
   Смотрится почти как новая. Поглядеть бы на его физию в этот момент.
   У– ух. Нижний талер ближайшей машины выдвинул вперед доску с первой -у-ух – пачкой сфальцованной бумаги. У-ух. Почти как живая ухает чтоб обратили внимание. Изо всех сил старается заговорить. И та дверь тоже – у-ух – поскрипывает, просит, чтобы прикрыли. Все сущее говорит, только на свой манер. У-ух.
 
   ИЗВЕСТНЫЙ ЦЕРКОВНОСЛУЖИТЕЛЬ В РОЛИ КОРРЕСПОНДЕНТА
 
   Неожиданно фактор протянул оттиск назад, со словами:
   – Погоди. А где же письмо архиепископа? Его надо перепечатать в «Телеграфе». Где этот, как его?
   Он обвел взглядом свои шумные, но не дающие ответа машины.
   – Монкс, сэр? – спросил голос из словолитни.
   – Ну да. Где Монкс?
   – Монкс!
   Мистер Блум взял свою вырезку. Пора уходить.
   – Так я принесу эскиз, мистер Наннетти, – сказал он, – и я уверен, вы дадите это на видном месте.
   – Монкс!
   – Да, сэр.
   Заказ на три месяца. Это надо сперва обдумать на свежую голову. Но попробовать можно. Распишу про август: прекрасная мысль: месяц конной выставки. Боллсбридж[467]. Туристы съедутся на выставку.
 
   СТАРОСТА ДНЕВНОЙ СМЕНЫ
 
   Он прошел через наборный цех мимо согбенного старца в фартуке и в очках. Старина Монкс, староста дневной смены. Какой только дребедени не прошло у него через руки за долгую службу: некрологи, трактирные рекламы, речи, бракоразводные тяжбы, обнаружен утопленник. Подходит уж к концу своих сроков. Человек непьющий, серьезный, и с недурным счетом в банке, я полагаю. Жена отменно готовит и стирает. Дочка швея, работает в ателье.
   Простая девушка, безо всяких фокусов.
 
   И БЫЛ ПРАЗДНИК ПАСХИ
 
   Он приостановился поглядеть, как ловко наборщик верстает текст. Сначала читает его справа налево. Да как быстро, мангиД киртаП. Бедный папа читает мне бывало свою Хаггаду[468] справа налево, водит пальцем по строчкам, Пессах.
   Через год в Иерусалиме. О Боже, Боже! Вся эта длинная история об исходе из земли Египетской и в дом рабства аллилуйя. Шема Исраэл Адонаи Элоим. Нет, это другая. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. И потом ягненок и кошка и собака и палка и вода и мясник. А потом ангел смерти убивает мясника а тот убивает быка а собака убивает кошку. Кажется чепухой пока не вдумаешься как следует. По смыслу здесь правосудие а на поверку о том как каждый пожирает всех кого может. В конечном счете, такова и есть жизнь. Но до чего же он быстро. Отработано до совершенства. Пальцы как будто зрячие.
   Мистер Блум выбрался из лязга и грохота, пройдя галереей к площадке. И что, тащиться в эту даль на трамвае, а его, может, и не застанешь? Лучше сначала позвонить. Какой у него номер? Да. Как номер дома Цитрона.
   Двадцатьвосемь. Двадцатьвосемь и две четверки.
 
   ОПЯТЬ ЭТО МЫЛО
 
   Он спустился по лестнице. Кой дьявол тут исчиркал все стены спичками?
   Как будто на спор старались. И всегда в этих заведениях спертый тяжелый дух. Когда у Тома работал – от неостывшего клея в соседней комнате.
   Он вынул платок, чтобы прикрыть нос. Цитрон-лимон? Ах, да, у меня же там мыло. Оттуда может и потеряться. Засунув платок обратно, он вынул мыло и упрятал в брючный карман. Карман застегнул на пуговицу.
   Какими духами душится твоя жена? Еще можно сейчас поехать домой – трамваем – мол забыл что-то. Повидать и все – до этого – за одеванием.
   Нет. Спокойствие. Нет.
   Из редакции «Ивнинг телеграф» вдруг донесся визгливый хохот. Ясно кто это. Что там у них? Зайду на минутку позвонить. Нед Лэмберт, вот это кто.
   Он тихонько вошел.
 
   ЭРИН, ЗЕЛЕНЫЙ САМОЦВЕТ В СЕРЕБРЯНОЙ ОПРАВЕ МОРЯ[469]
 
   – Входит призрак, – тихонько прошамкал запыленному окну профессор Макхью полным печенья ртом.
   Мистер Дедал, переводя взгляд от пустого камина на ухмыляющуюся физиономию Неда Лэмберта, скептически ее вопросил:
   – Страсти Христовы, неужели у вас от этого не началась бы изжога в заднице?
   А Нед Лэмберт, усевшись на столе, продолжал читать вслух:
   – Или обратим взор на извивы говорливого ручейка, что, журча и пенясь, враждует с каменистыми препонами на своем пути к бурливым водам голубых владений Нептуна и струится меж мшистых берегов, овеваемый нежными зефирами, покрытый то играющими бляшками света солнца, то мягкою тенью, отбрасываемой на его задумчивое лоно высоким пологом роскошной листвы лесных великанов . Ну, каково, Саймон? – спросил он поверх газеты. – Как вам высокий стиль?
   – Смешивает напитки, – выразился мистер Дедал.
   Нед Лэмберт хлопнул себя газетою по коленке и, заливаясь хохотом, повторил:
   – Играющие бляхи и задумчивое лоно. Ну, братцы! Ну, братцы!
   – И Ксенофонт смотрел на Марафон, – произнес мистер Дедал, вновь бросив взгляд на нишу камина и оттуда к окну, – и Марафон смотрел на море[470].
   – Хватит уже, – закричал от окна профессор Макхью. – Не желаю больше выслушивать этот вздор.
   Прикончив ломтик-полумесяц постного печенья, которое непрерывно грыз, он тут же, оголодалый, собрался перейти к следующему, уже заготовленному в другой руке.
   Высокопарный вздор. Трепачи. Как видим, Нед Лэмберт взял выходной.
   Все– таки похороны, это как-то выбивает из колеи на весь день. Говорят, он пользуется влиянием. Старый Чаттертон[471], вице-канцлер, ему двоюродный то ли дедушка, то ли прадедушка. Говорят, уж под девяносто. Небось и некролог на первую полосу давно заготовлен. А он живет им назло. Еще как бы самому не пришлось первым. Джонни, ну-ка уступи место дядюшке. Достопочтенному Хеджесу Эйру Чаттертону. Я так думаю по первым числам он ему выписывает иногда чек а то и парочку дрожащей рукой. То-то будет подарок когда он протянет ноги. Аллилуйя.
   – Очередные потуги, – сказал Нед Лэмберт.
   – А что это такое? – спросил мистер Блум.
   – Вновь найденный недавно фрагмент Цицерона, – произнес профессор Макхью торжественным голосом. – Наша любимая отчизна .
 
   КОРОТКО, НО МЕТКО
 
   – Чья отчизна? – спросил бесхитростно мистер Блум.
   – Весьма уместный вопрос, – сказал профессор, не прекращая жевать. – С ударением на «чья».
   – Отчизна Дэна Доусона, – промолвил мистер Дедал.
   – Это его речь вчера вечером? – спросил мистер Блум.
   Нед Лэмберт кивнул.
   – Да вы послушайте, – сказал он.
   Дверная ручка пихнула мистера Блума в поясницу: дверь отворяли.
   – Прошу прощения, – сказал Дж.Дж.О'Моллой, входя.
   Мистер Блум поспешно посторонился.
   – А я у вас, – сказал он.
   – Привет, Джек.
   – Заходите, заходите.
   – Приветствую.
   – Как поживаете, Дедал?
   – Жить можно. А вы?
   Дж.Дж.О'Моллой пожал плечами.
 
   ПРИСКОРБНО
 
   Раньше был самый способный из молодых адвокатов. Скатился, бедняга.
   Этот чахоточный румянец вернейший признак что песенка спета. Теперь только прощальный поцелуй. Интересно, с чем он пожаловал. Трудности с деньгами.
   – Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем .
   – Вид у вас просто люкс.
   – А редактора можно сейчас увидеть? – спросил Дж.Дж.О'Моллой, кивая в сторону другой двери.
   – Сколько угодно, – сказал профессор Макхью. – Не только увидеть, но и услышать. Он с Ленеханом[472] в своем святилище.
   Дж.Дж.О'Моллой не спеша подошел к конторке с подшивкой газеты и начал перелистывать розовые страницы.
   Практика захирела. Неудачник. Падает духом. Азартные игры. Долги под честное слово. Пожинает бурю. А раньше имел солидные гонорары от Д. и Т.Фицджеральдов. В париках, чтоб показать серое вещество. Мозги выставлены наружу как сердце у той статуи в Гласневине. Кажется, он пописывает какие-то вещицы для «Экспресса» вместе с Габриэлом Конроем[473]. Неплохо начитан. Майлс Кроуфорд начинал в «Индепенденте». Просто смешно как эти газетчики готовы вилять, едва почуют что ветер в другую сторону. Флюгера.
   И нашим и вашим, не поймешь чему верить. Любая басня хороша, пока не расскажут следующую. На чем свет грызутся друг с другом в своих газетах, и вдруг все лопается как мыльный пузырь. И на другое утро уже друзья-приятели.
   – Нет, вы послушайте, послушайте, – взмолился Нед Лэмберт. – Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем
   – Пустозвонит! – вмешался профессор с раздражением. – Довольно нам этого надутого болтуна!
   – Строем , – продолжал Нед Лэмберт, – уходящих все выше в небо, дабы словно омыть наши души
   – Лучше омыл бы глотку, – сказал мистер Дедал. – Господи, Твоя воля!
   Ну? И за этакое еще платят?
   – Души бесподобною панорамой истинных сокровищ Ирландии, непревзойденных, несмотря на множество хваленых подобий в иных шумно превозносимых краях, по красоте своих тенистых рощ, оживляемых холмами долин и сочных пастбищ, полных весеннею зеленью, погруженной в задумчивое мерцание наших мягких таинственных ирландских сумерек
 
   ЕГО РОДНОЕ НАРЕЧИЕ
 
   – Луна, – сказал профессор Макхью. – Он забыл «Гамлета»[474].