Мы свернули изоляционный кабель. Заал соскочил со своего верблюда, настаивая, чтобы я сел верхом и уехал. Но вместо этого мы нагрузили верблюда кабелем и детонаторами. У Заала нашлось время посмеяться над нашей странной добычей, в то время как поезд был набит золотом и серебром. Ховеймиль отчаянно хромал от старой раны в ноге и не мог ходить, но мы заставили его опустить верблюда на колени, связали пулеметы Льюиса прикладом к прикладу, словно ножницы, и поместили их за его седлом.
   Оставались окопные мортиры. Но тут появился Стоке, неловко ведя верблюда, которого он нашел заблудившимся. Мы поспешно сложили мортиры, посадили Стокса (еще не оправившегося от дизентерии) на седло Заала рядом с пулеметами Льюиса и отправили всех трех верблюдов под попечением Ховеймиля.
   Тем временем Льюис и Заал в укрытой и невидимой впадине позади нашей старой позиции для орудий развели костер из патронных ящиков, облив их остатками бензина. Они обложили его пулеметными лентами и запасными патронами, а на вершине осторожно водрузили несколько снарядов от мортиры Стокса. Затем мы отбежали.
   Когда пламя достигло кордита и аммонала, раздался ужасный раскатистый грохот. Взорвались тысячи патронов, словно одновременно стреляло множество пулеметов. Взрыв поднял густые столбы пыли и дыма.
   Турки, обходившие нас с фланга, решили, что мы располагаем большими силами. Они замедлили свое продвижение, стали под прикрытием и начали осторожно оцеплять наши позиции, производя рекогносцировки, в то время как мы стремительно удалялись в убежище, скрытое между кряжами гор.
   Казалось, дело окончилось счастливо. Мы радовались, что ускользнули, не понеся больших потерь, чем мой верблюд и багаж. Но провианта в Рамме было достаточно, а Заал полагал, что, может быть, наше имущество находится у арабов, ожидающих нас впереди. Действительно, мы нашли его. Мои люди, нагруженные добычей, увели с собой всех наших верблюдов. Мы сняли с их седел награбленное добро, готовясь сесть в седла.
   Я спросил, ранен ли кто-нибудь. Чей-то голос сказал, что сын Шимта, очень смелый мальчик, был убит при первой атаке на поезд. Произведенная без всяких инструкций, первая атака являлась ошибкой, так как наши орудия наверняка могли бы все закончить сами. Поэтому я не чувствовал себя виноватым в его смерти.
   Три человека получили легкие раны. Один из рабов Фейсала пожаловался, что Салем пропал. Мы созвали всех вместе и опросили их. Наконец один из арабов сказал, что видел, как тот, раненный, лежал возле паровоза.
   Я вызвал добровольцев вернуться, чтобы отыскать Салема. После минутного колебания согласился Заал, а за ним двенадцать человек из клана новосера.
   Мы пустились быстрой рысью через равнину к железнодорожному пути. Когда мы взобрались на предпоследний кряж, то увидели, что место крушения поезда кишело турками. Их было не менее полутораста человек. Наша попытка напасть на них была бы безнадежной. Салем, вероятно, был уже убит, ибо турки не брали арабов в плен. Они убивали их самым ужасным образом, и мы из сострадания приканчивали наших тяжелораненых, которых нам приходилось покидать беспомощными.
   Отказавшись от мысли найти Салема, мы уныло приготовились двинуться в обратный путь. Было уже поздно. Мы устали, а девяносто пленных успели выпить всю нашу воду. Нам следовало пополнить ее запас из старого колодца в Мудовваре этой же ночью, чтобы перенести долгий путь до Рамма.
   Так как колодец находился возле самой станции, было весьма желательно, чтобы мы подобрались к нему незаметно для турок. Иначе те разгадали бы присутствие неприятеля и захватили бы нас беззащитными. Мы разбились на маленькие отряды и, превозмогая усталость, двинулись на север.
   Победа всегда расстраивала ряды арабов. Мы сейчас являлись не отрядом, способным на быстрый набег, а медленно бредущим караваном, перегруженным до отказа различным домашним скарбом, достаточным, чтобы обогатить любое арабское племя на многие годы.
   Вдруг я заметил одного из вольноотпущенников Фейсала – Фергана, подъезжавшего к нам. К моему удивлению, позади него на крупе, привязанный ремнями, висел в бессознательном состоянии и залитый кровью пропавший Салем. Я рысью подъехал к Фергану и спросил, где он нашел Салема. Он рассказал, что, когда мортира Стокса выпустила первый снаряд, Салем пробегал мимо паровоза и один из турок выстрелил ему в спину. Пуля прошла возле позвоночника. Рана не была смертельной. После того как поезд был захвачен, люди ховейтат ограбили Салема, захватив плащ, кинжал, винтовку и головную повязку. Другой из вольноотпущенников – Миджбил – нашел его, взвалил на верблюда и, не сказав нам, повез домой. Ферган, перехватив его, отнял Салема.
   Когда Салем оправился, он навсегда затаил против меня вражду за то, что я покинул его раненого.
   Через три часа мы добрались до колодца и без всяких злоключений запаслись водой. Затем, боясь погони, мы отошли на десять миль, там расположились и уснули. Утром мы со Стоксом и Льюисом уехали вперед. Мы пересекали одну за другой огромные глинистые равнины, пока как раз перед заходом солнца не добрались до начала вади Рамм.
   Эта новая дорога являлась важной для наших бронированных автомобилей, ибо, будучи твердой на всем своем протяжении, она дала бы им возможность легко добраться до Мудоввары. В таком случае мы могли бы останавливать движение поездов, когда нам заблагорассудится.
   Размышляя таким образом, мы свернули в долину Рамм, великолепную в красках солнечного заката. Утесы казались красными, как облака, освещенные заходящим солнцем. Мы вновь почувствовали, что от невозмутимой красоты Рамма наши страсти утихают.
   Двумя днями позднее мы прибыли в Акабу. Мы гордо вступили в город, нагруженные драгоценностями, похваляясь, что поезда турок находятся в нашей власти 50.

51.
   Алленби, лишь недавно покинувший Францию, где война велась невообразимыми массами людей и техники, настаивал, что всякий дальнейший штурм Газы должен производиться подавляющими силами. Поддерживать атаку должно будет огромное количество транспорта всех видов.
   Генерал Доуни стремился уничтожить мощь противника с наименьшими хлопотами. Он советовал напасть на дальний конец турецкого фронта, вблизи Биршебы. Чтобы победа досталась дешево, он хотел иметь главные силы врага позади Газы, а это могло быть достигнуто, если англичане скроют концентрацию своих войск от турок и если те посчитают фланговую атаку демонстрацией.
   Мы, находясь на арабском фронте, отлично знали врага. Наши арабские офицеры прежде служили в турецкой армии и лично знали всех вождей противной стороны. Связь между нами и ними являлась повсеместной, так как гражданское население вражеской территории было всецело на нашей стороне без всякой платы или уговоров. Следовательно, наша разведывательная служба являлась самой обширной и осведомленной, какую только можно себе вообразить.
   Мы знали лучше, чем Алле-нби, лукавство врага и величину британских ресурсов. Мы очень низко оценивали разрушительное действие огромной артиллерии англичан и сложную громоздкость их пехоты и кавалерии, передвигавшихся медленно, словно ревматический больной. Мы лишь надеялись, что на долю Алленби выпадет месяц хорошей погоды, и считали, что в таком случае он возьмет не только Иерусалим, но также и Хайфу, разметав и уничтожив турок в горах.
   Тут пришел бы наш черед, и нам следовало быть готовыми к этой минуте в таком пункте, где нашего натиска ждали меньше всего, благодаря чему мы могли нанести врагу наибольший ущерб.
   По моему мнению, центром притяжения являлась Дераа – узел, где сходятся железные дороги Иерусалим – Хайфа и Дамаск – Медина, центр турецких армий в Сирии, общий пункт всех их фронтов и одновременно район, в котором сосредоточены огромные, еще нетронутые резервы арабских бойцов из Акабы, обученных и вооруженных Фейсалом.
   Я размышлял в течение некоторого времени, не следует ли бросить клич всем нашим приверженцам и совместно захватить пути сообщения турок. Мы могли быть уверены в двенадцати тысячах человек – достаточное количество, чтобы кинуться на Дераа, уничтожить все железнодорожные пути и даже, застигнув врага врасплох, взять Дамаск. Любое из этих обстоятельств сделало бы положение армий в Биршебе критическим. Мое искушение поставить все на карту ради немедленного исхода войны было очень велико.
   Местное население умоляло нас прийти. Шейх Талал эль-Гарейдин, вождь низменной местности, лежащей возле Дераа, отправлял к Фейсалу посланцев. Такой подвиг решил бы задачу Алленби, но совесть не разрешала Фейсалу решиться на него без твердой надежды, что он затем сможет там укрепиться. Внезапный захват Дераа, за которым последовало бы отступление, вызвал бы резню и истребление всего отважного земледельческого населения области.
   Они могли восстать лишь один раз, и этот раз должен быть решающим. Призвать же их сейчас – значило рисковать всеми резервными силами Фейсала ради сомнительного успеха, со спорным расчетом, что первая же атака Алленби сметет врага и что ноябрь пройдет без дождей и будет благоприятен для быстрого продвижения вперед.
   Я взвесил значение английской армии, но не мог честно уверовать в нее. Солдаты часто являлись отважными бойцами, но так же часто глупость генералов лишала их плодов побед. Алленби был еще совершенно неискушен, а его войска терпели поражения и разложились за время командования Мюррея.
   Разумеется, мы сражаемся за общую победу союзников и, поскольку англичане являются главными участниками союза, ради них можно было бы пожертвовать арабами как последним средством. Но действительно ли они являются последним средством? Война в общем идет ни хорошо, ни слишком плохо, и казалось, в будущем году также найдется время для подобной попытки. Итак, я решил отложить рискованную затею.
   Однако движение арабов могло развиваться лишь при благоволении к нему Алленби. Поэтому было необходимо предпринять какую-либо операцию, менее ответственную, чем всеобщее восстание в тылу врага, операцию, которая могла бы быть проведена лишь одним отрядом, без вовлечения в нее оседлого населения, и в то же время доставила бы удовольствие Алленби, являясь ощутимой помощью англичанам при преследовании врага. После размышлений я пришел к выводу, что этим условиям и требованиям соответствует уже испытанный нами взрыв какого-нибудь из больших мостов долины Ярмука (левого притока Иордана).
   Именно возле узкого бездонного ущелья реки Ярмук, железнодорожный путь из Палестины в Дамаск подымался на Хауран 52. Отвесные склоны долины реки Иордан и неровность поверхности восточного плоскогорья послужили причиной того, что проложить этот отрезок железнодорожного пути оказалось труднее всего. Инженерам пришлось проводить его в извилистой долине, по которой протекала река, и железнодорожная линия многократно пересекала водный поток целым рядом мостов, из которых труднее всего восстановить было бы самый западный и самый восточный. Уничтожение одного из этих мостов отрезало бы на две недели турецкую армию в Палестине от базы в Дамаске и лишило бы возможности спастись от наступления Алленби. Чтобы достигнуть Ярмука, нам нужно было пройти от Акабы через Аэрак (оазис у северной оконечности Сирхана) около четырехсот двадцати миль. Турки считали, что мы не угрожаем мостам, и очень слабо охраняли их.
   Мы изложили наш план Алленби. Он попросил, чтобы мы его осуществили 5 ноября или в один из трех следующих дней.
   Насир, наш обычный сапер, отсутствовал, но с племенем бени-сахр был Али Ибн эль-Гуссейн, молодой и привлекательный шериф клана харита, который уже давно отличился под Мединой, когда Фейсал находился в отчаянном положении. Али, будучи некоторое время гостем Джемаля в Дамаске, уже знал кое-что о Сирии. Я попросил Фейсала отпустить его со мной.
   Мой план заключался в стремительном переходе в два приема от Азрака до Ум-Кейса с горстью людей числом не более пятидесяти. Ум-Кейс стоял как раз над самым западным из мостов Ярмука. На нем находилось лишь с полдесятка сторожевых постов. Смена часовых производилась из состава соседнего гарнизона в Хемме.
   Я надеялся убедить нескольких людей из племени абу-тайи отправиться со мной. Эти люди-волки обеспечили бы успешный штурм моста. Чтобы не дать подойти подкреплениям к неприятелю, мы смели бы подступы огнем пулеметов, управляемых индусами-волонтерами из индийской кавалерийской дивизии во Франции под начальством Джемаддар Гассан-Шаха.
   Разрушение больших мостовых устоев ограниченными количествами взрывчатого вещества являлось операцией, требующей точности, затруднительной под огнем противника. Я пригласил капитана Вуда, инженера базы в Акабе, сопровождать меня. Он немедленно согласился, хотя и был признан врачами негодным к действительной службе из-за пули, пробившей ему голову во Франции.
   Джордж Ллойд, проводивший в Акабе несколько последних дней перед отъездом в Версаль на печальное заседание межсоюзного комитета 53, заявил, что он поедет с нами до Джефера.
   Мы заканчивали наши последние приготовления, когда к нам прибыл неожиданный союзник в лице Абд эль-Кадера эль-Джезаира 54, внука воинственного защитника Алжира против турок. Он предложил Фейсалу распоряжаться душой и телом его соплеменников, смелых, непреклонных в бою алжирских изгнанников, живущих сплоченно вдоль северного берега Ярмука.
   Мы ухватились за его предложение, которое давало нам возможность в течение короткого времени овладеть средним участком проходящей по долине железной дороги, включая два или три главных моста, не переполошив всех окрестностей, ибо алжирцы были ненавистными чужаками для арабов и арабы-крестьяне не примкнули бы к ним. В соответствии с этим мы отложили встречу в Азраке с шейхом Рафой, а Заалу не сказали ни слова. Взамен мы сосредоточили все наши помыслы на вади Халид и его мостах.
   Пока мы занимались этими хитростями, пришла телеграмма от полковника Бремонда, содержавшая предупреждение, что Абд эль-Кадер был шпионом на жалованье у турок. Это расстраивало все наши планы.
   Фейсал сказал мне:
   – Я знаю, что он сумасброд. Думаю, что он честен. Берегите головы и используйте его.
   Так мы и сделали, оказывая ему полное доверие из тех соображений, что если он обманщик, то не поверит нашей чистосердечности, а если честный человек, то подозрительность к нему лишь сделала бы его обманщиком.
   Безусловно, он был энтузиастом ислама, полусумасшедшим на почве религиозного фанатизма и самой неистовой веры в самого себя. Его мусульманскую щепетильность оскорбляло то, что я явно был христианином. Его гордость страдала от нашего общества, ибо племена относились к Али Ибн эль-Гуссейну как к высшему авторитету, а ко мне еще лучше, чем к последнему. Его тупость и глупость два или три раза заставляли Али терять самообладание, что приводило к тяжелым сценам. В конце концов Абд эль-Кадер покинул нас, беспомощных, в отчаянную минуту, а до того, насколько лишь хватало его сил, препятствовал походу и разрушал наши планы.

55. От лагеря турок слабо доносился волнующий лай собак. Сейчас мы знали, где находимся, и взяли новое направление, чтобы обойти первый блокгауз ниже Шедии.
   Мы уверенно выбирали дорогу, надеясь вскоре пересечь железнодорожное полотно. Но время медленно тянулось, а мы все не видели его. Была полночь, мы шли уже шесть часов, и Ллойд с горечью сказал, что к утру мы можем дойти до Багдада, – тут не могло быть никакой железной дороги. Торн увидал ряд деревьев, и ему показалось, что они движутся. Затворы наших винтовок щелкнули, но деревья оказались лишь деревьями.
   Мы оставили надежду и безучастно поехали дальше, качаясь в седлах. Уставшие веки смыкались. Индусы опять далеко отстали. Но через час перед нами неясно вырисовался вал, не похожий на предыдущие. У него были прямые очертания, и вдоль – на всем его протяжении – темнели пятна, которые могли быть тенью от водосточных отверстий. Когда мы приблизились, вдоль его края возникла изгородь из острых жердей. То были телеграфные столбы.
   Мы остановили наш отряд и поехали в сторону, а затем прямо, чтобы разузнать, что скрывалось под покровом тишины.
   Мы ожидали, что внезапно свет поглотит темноту, а тишину сменят залпы выстрелов. Но все было спокойно. Мы достигли вала и нашли его покинутым. Арабы спешились и обегали вдоль и поперек каждую тропинку на расстоянии двухсот ярдов – полное безлюдье. Здесь можно было пройти в полной безопасности.
   Я велел немедленно переходить железную дорогу и двинуться на восток в безлюдную дружественную пустыню. Сам же сел на рельсы под поющими проводами, пока мимо меня не прошли, пересекая полотно, все верблюды, ступая со свойственной им по ночам напряженной беззвучностью. Через час мы устроили отдых, продолжавшийся до рассвета.
   На следующий день мы нашли Ауду, расположившегося лагерем на неровном, заросшем кустарником пространстве к юго-западу от колодцев. Он встретил нас с напряженным видом. Ауда отослал свои большие палатки и женщин, чтобы они были вне досягаемости турецких аэропланов. В лагере находилось лишь немного людей его клана абу-тайи, и те яростно спорили о распределении причитающегося им вознаграждения. Старику было грустно, что мы нашли его со столь слабыми силами.
   Я старался изо всех сил уладить раздоры, пытаясь придать мыслям арабов новое направление, и достиг полной удачи. Арабы начали улыбаться, что уже являлось победой.
   Когда мы, закусив, бродили по серым сухим канавам, я открыл Заалу мои планы экспедиции к мостам Ярмука. Они ему очень не понравились. Заал в октябре не был таким, как в августе. Успех превратил неутомимого в езде храбреца в благоразумного, осторожного человека, для которого жизнь стала драгоценной благодаря свалившемуся богатству. Раньше он повел бы меня, куда бы я ни захотел, но последний набег подверг испытанию его характер, и сейчас он заявил, что сядет в седло лишь в том случае, если я лично потребую его участия.
   Я спросил, какую группу мы могли бы набрать. Он назвал трех человек из лагеря как подходящих участников для такого отчаянного дела. Брать троих из племени абу-тайи было бы хуже, чем не брать никого, так как их самодовольство заразило бы остальных людей, между тем одними ими обойтись было нельзя. Поэтому я заявил, что попытаюсь найти людей где-либо в другом месте. Заал, казалось, почувствовал облегчение.
   Ллойду нужно было уезжать в Версаль. Я очень сожалел о нем, как о единственном человеке, понявшем наши задачи. Когда он покинул нас, мы вновь очутились во власти бесконечной войны, арабов и верблюдов.
   Наступила ночь. Драгоценное время тратилось бесполезно. В течение многих часов я в одиночку убеждал арабов. Постепенно я добился кое-чего, но спор еще продолжался, когда около полуночи Ауда поднял свою палку и попросил, чтобы мы замолчали. Мы подчинились, желая узнать, какая опасность нам угрожает. Немного погодя до нас донесся почти неуловимый гул, похожий на рокот далекой грозы. Ауда поднял угрюмые глаза на запад и сказал:
   – Английские пушки!
   Алленби начал артиллерийскую подготовку наступления 56; грохот его орудий обнадежил меня и положил конец сомнениям.