Филип Жозе Фармер

Божье дело


   Впервые за всю историю своего существования морские пехотинцы США позорно бежали с поля боя при виде детских водяных пистолетов.
   Изображение на экране задергалось, показанную сцену сменила следующая, но увиденное продолжало стоять у меня перед глазами.
   Яркое солнце, совершенно несуразное для этого времени года в штате Иллинойс, обеспечивало прекрасное освещение для телескопических камер. Морские пехотинцы, увешанные всевозможным оружием, пятились, спотыкаясь, гонимые ордой совершенно голых мужчин и женщин. Нудисты, смеясь и совершая нелепые прыжки, целились в них из игрушечных кольтов и бластеров, поливая лица вояк тонкими струйками воды. Автоматы, огнеметы, гранатометы, безоткатные орудия категорически отказывались стрелять, и толку от них было не больше, чем от первобытных дубинок. Еще немного, и закаленные ветераны побросали бесполезное оружие и пустились наутек, а некоторые так и остались стоять с глупым видом, облизывая забрызганные губы. Голые победители брали побежденных за руки и уводили в тыл своего неорганизованного строя.
   Экран потух, зажегся свет. Майор Льюис опустила указку.
   — Есть вопросы, господа? Нет? Мистер Темпер, вам, наверное, не терпится поведать нам, каким образом вы рассчитываете на успех после столь многочисленных провалов со стороны других? Мистер Темпер, господа, изложит вам факты, голые факты.
   Майор не без ехидства сделала ударение на слове «голые». Я поднялся с места. Лицо мое пылало, ладони стали липкими. Я неестественно захихикал вместе с остальными над откровенным намеком майора в отношении полного отсутствия волос на моей голове — почти четверть столетия, в течение которой я должен был, пожалуй, свыкнуться с облысением, не убили во мне застенчивость, причиной которой была яйцевидная форма моего черепа.
   Мне было двадцать лет, когда люди в белых халатах, не распознав вовремя лихорадку, едва не отправили меня на тот свет. Чудесная растительность, украшавшая до того мою голову, так и осталась на больничной подушке, к тому же на ее месте уже никогда ничего не выросло. Еще одним побочным результатом болезни явилась стойкая аллергия к парикам. Два этих результата сочетались для меня как нельзя хуже — это-то и дало прелестной майору Льюис столь остроумно проехаться в адрес моей сияющей макушке.
   Я медленно направился к столу, за которым стояла она, дерзкая и, черт возьми, прехорошенькая девчонка. По мере моего приближения рука ее, сжимающая указку, начала заметно дрожать. Всемогущий Боже, за что она меня ненавидит? Ведь именно нам двоим, а не кому-нибудь другому, придется осуществить некую миссию, и ни она, ни я ничего не можем с этим поделать.
   Остановившись с ней рядом, я окинул взглядом аудиторию. Н-да. Терпеть не могу выступать публично, особенно перед шишками. В такие критические мгновения по совершенно необъяснимым причинам моя верхняя челюсть начинает непроизвольно пританцовывать с неприятным, зато очень отчетливым звуком.
   Вид за окном был совершенно обычным — заснеженные улицы Гейлсберга, штат Иллинойс, освещало тусклое заходящее солнце. Прохожие буднично торопились по своим делам, словно забыв, что пятьдесят тысяч солдат стоят лагерем между городком и долиной реки Иллинойс, где среди фантастически роскошной растительности бродят весьма странные существа.
   Я все еще никак не мог справиться со своими нервами, когда майор снова заговорила, слегка кривя губы. Следует признаться, губы очень красивые, но это нисколько не улучшило моего настроения.
   — Мистер Темпер уверен, что располагает ключом к решению стоящей перед нами проблемы. Не исключено, что так оно и есть. Однако должна предупредить, что в его рассказе сочетаются такие не связанные между собой и неправдоподобные события, как бегство быка с одного из скотных дворов, пьяные выходки университетского профессора с репутацией убежденного трезвенника и исчезновение в один и тот же вечер вышеуказанного профессора античной литературы и двух его студентов.
   Я подождал, пока уляжется веселье, и заговорил, не упоминая об еще двух невероятных, не связанных между собой фактах, известных только мне — о бутылке, которую я приобрел в одной ирландской таверне и отослал профессору два года назад, и о произведенном с армейского аэростата над городом Онабак фотоснимке, на котором запечатлена огромная статуя быка из красного кирпича прямо посреди футбольного поля Трайбеллского университета.
   — Господа, — начал я, — позвольте объяснить вам, почему именно Управление Пищевых и Лекарственных Продуктов посылает агента-одиночку в район, где до сих пор не смогла добиться успеха объединенная мощь армии, военно-воздушных сил, береговой обороны и морской пехоты.
   Красные лица представителей упомянутых мною родов войск расцвели пунцовыми пятнами.
   — УПЛП по необходимости принимает участие в этом «Онабакском деле». Как вам уже известно, река Иллинойс, от Чилкута до Хаваны, несет по течению пиво.
   Смеха не последовало. Этот факт давно уже перестал забавлять присутствующих. Что же касается меня, то мне отвратительны любые алкогольные напитки или наркотики. У меня на то имеются особые причины.
   — Мне следовало бы высказаться несколько иначе — у реки Иллинойс сильный запах хмеля. Но те из наших добровольцев, которые попробовали воду из реки там, где запах начинает слабеть, реагируют совсем не так, как на обычные алкогольные напитки. Они сообщают об эйфории с почти полным отсутствием какого-либо сдерживания, которое сохраняется и после того, как алкоголь в крови окисляется. Пойло это действует не как успокоительное средство, а как стимулятор. Похмелье отсутствует. Более всего озадачивает тот факт, что наши ученые не в состоянии обнаружить и подвергнуть анализу никаких ранее неизвестных веществ, содержащихся в этой воде.
   Вам, однако, все это известно, так же, как и известна причина причастности УПЛП. Интересует же вас, видимо, почему для выполнения миссии выбран именно я. Во-первых, я родился и вырос в Онабаке. Во-вторых, на моих руководителей, включая Президента Соединенных Штатов, произвела определенное впечатление моя гипотеза в отношении личности человека, ответственного за всю эту фантастическую сумятицу. Кроме того — продолжал я, не без злорадства покосившись на майора Льюис, — они уверены в том, что коль уж я первым додумался до специальной психологической подготовки агента, у которого будет выработан условный рефлекс отвращения к воде из реки, то таким агентом и должен стать именно я.
   Итак, после того, как руководство УПЛП разобралось в обстановке, дело было поручено мне.
   Имея в виду, что определенное количество федеральных агентов уже исчезло в окрестностях Онабака, я решил произвести рекогносцировку за пределами этой территории. То есть — посетил Библиотеку Конгресса и начал просматривать в обратном порядке выходящие в Онабаке «Морнинг Стар» и «Ивнинг Джорнэл», начиная с того дня, когда Библиотека перестала получать эти газеты. И только в номерах за 13 января позапрошлого года я наткнулся на нечто существенное.
   Я замолчал, стараясь определить, какое впечатление на этих тупоголовых произвела моя речь. Да никакого. Придется пускать в ход козырной туз. Вернее, если быть более точным, обезьяну в клетке.
   — Господа, в номерах за 13 января отмечено, среди других событий, исчезновение накануне вечером д-ра Босуэлла Дурхэма из Трайбеллского университета вместе с двумя студентами-слушателями обзорного курса античной литературы. Сообщения довольно противоречивые, но сходятся в следующем. Где-то днем 12 января один студент, а именно Эндрю Поливиносел, весьма пренебрежительно отозвался об античной литературе. Д-р Дурхэм, известный мягкостью обхождения, обозвал Поливиносела ишаком. Тот, огромного роста футболист, поднялся и заявил, что вышвырнет профессора в окно. Однако, если верить свидетелям, робкий и худосочный Дурхэм взял детину за руку и буквально выставил его в коридор.
   Пегги Рурке, в высшей степени хорошенькая студенточка и возлюбленная Поливиносела, начала уговаривать его не нападать на профессора. Однако, как оказалось, отговаривать спортсмена особой нужды не было. Совершенно ошарашенный, он позволил мисс Рурке увести себя.
   Студенты группы сообщили, что трения между профессором и Поливиноселом возникали и ранее, причем студент вел себя не лучшим образом. Теперь у профессора появилась отличная возможность исключить Поливиносела из университета, несмотря на то, что тот был само воплощение идеала стопроцентного американца, Рубахи-Парня. Профессор, однако, ничего не сообщил декану об этом инциденте. Слышали, как он ворчал себе под нос, что Поливиносел — настоящий осел, и что это абсолютно очевидно для каждого. Один из студентов заявил, что ему показалось, будто от профессора несло спиртным, но он, опасаясь ошибиться, не настаивает на этом, поскольку всему университету с незапамятных времен известно, что тихоня-профессор не притрагивается даже к пиву. Похоже, немалую роль в этом сыграла его жена, поскольку была горячей поборницей трезвости.
   Все это может показаться вовсе не относящимся к делу, но я заверяю вас, господа, что это не так. Возьмем показания еще двух студентов. Оба клянутся, что видели горлышко бутылки, торчавшей из кармана пальто профессора, которое висело в его кабинете, Бутылка была откупоренной. И, хотя на улице было морозно, оба окна кабинета профессора, известного своей любовью к теплу, были распахнуты настежь. Видимо, для того, чтобы выветрился запах спиртного.
   После ссоры д-р Дурхэм предложил Пегги Рурке пройти к нему в кабинет. Часом позже студентка выскочила оттуда раскрасневшаяся, в слезах. Своей напарнице по комнате она рассказала, что профессор вел себя, как помешанный. Что он признался ей в любви с первого взгляда. Что он стар и некрасив, но теперь, когда все переменилось, желает бежать с нею. Она, в свою очередь, сказала, что профессор всегда ей нравился, но у нее не было даже и мысли о любви. Тогда Дурхэм торжественно пообещал ей, что в этот самый вечер станет совсем другим человеком, и она поймет, насколько он ее достоин.
   Несмотря на происшедшее, все, казалось, было спокойно в этот вечер, когда Поливиносел привел Пегги Рурке на праздник второкурсников. Присутствовавший на вечере профессор поздоровался с ними, словно ничего не произошло. Его жена, похоже, не чувствовала неладного. Что само по себе весьма странно, ибо миссис Дурхэм была одной из тех профессорских жен, уши которых, казалось, всегда настроены на волну беспроволочного телеграфа слухов, ходивших по факультету. Более того, будучи женщиной очень нервной, она не принадлежала к людям, умеющим скрывать свои эмоции. И не испытывала ни малейшего почтения к своему мужу. Наоборот, он сам был предметом многочисленных насмешек за глаза, потому что явно находился под каблуком. Миссис Дурхэм частенько низводила его до уровня обезьяны и водила, будто быка за кольцо. Однако в тот вечер...
   Майор Льюис прочистила горло.
   — Мистер Темпер, пожалуйста, опустите подробности. Присутствующие здесь — люди крайне занятые, им нужны голые факты. Подчеркиваю, только голые факты.
   — Голые факты таковы, — огрызнулся я. — После того, как кончились танцы, миссис Дурхэм в истерике позвонила в полицию и сообщила, что ее муж сошел с ума. О том, что он просто упился, не могло быть и речи. Такого она себе представить не могла. Он бы ни за что не отважился...
   Майор Льюис еще раз прочистила горло. Я посмотрел на нее с досадой. Похоже, она никак не могла уразуметь, что некоторые подробности совершенно необходимы.
   — Полицейский, который отвечал на ее звонок, доложил позже, что профессор ошивался по округе в одних брюках с торчащей из кармана бутылкой и обстреливал всех встречных из игрушечного ружья-пульверизатора какой-то красной жидкостью. Другой полицейский видел, как Дурхэм делал шкоду кистью из ведра с краской. Но, чем бы он не пользовался, ему удалось перекрасить и свой собственный дом, и дома нескольких соседей от фундамента до самой крыши. Когда появилась полиция, профессор вымазал краской полицейскую машину и забрызгал краской же глаза полисменов. Пока они пытались разлепить веки, профессору удалось смыться. Еще через полчаса он исполосовал красной краской женское общежитие и довел до истерики немало напуганных его обитательниц. Войдя в здание, он оттолкнул возмущенную надзирательницу и стал бегать по коридорам, поливая краской всех, кто высовывался из дверей, из казавшейся бездонной, банки, а затем, так и не найдя Пегги Рурке, покинул общежитие.
   Все это время Дурхэм хохотал, как безумный, и заявлял, что за ночь перекрасит весь город в красный цвет.
   Как выяснилось позже, мисс Рурке ушла с Поливиноселом и несколькими его друзьями и подругами в ресторан. Потом эта пара рассталась с ними возле их домов и проследовала, как все полагали, к женскому общежитию. Однако туда они не попали. Ни их, ни профессора никто больше не видел в течение двух лет, прошедших между этим событием и временем, когда в Онабаке перестали выходить газеты. Наиболее популярной явилась гипотеза о том, что очумевший от любви профессор убил их обоих и похоронил, после чего сам подался в бега. Но я, не без веских оснований, придерживаюсь совершенно иной версии.
   Заметив, что аудитория начала нервничать, я поспешно рассказал о быке, который появился как бы из ниоткуда в самом начале Главной улицы. Владельцы скотоферм заявляли, что все их быки на месте. Тем не менее, быка видело такое множество людей, что от их показаний просто так нельзя отмахнуться. Более того, те, кто видел его последними, утверждают, что он переплыл реку Иллинойс с обнаженной женщиной на спине. Женщина размахивала бутылкой. Выйдя на берег, бык вместе с женщиной исчез в прибрежном лесу.
   В этом месте моего рассказа зал буквально взорвался.
   — Неужели вы пытаетесь убедить нас в том, что миру вновь явился Зевс и Европа! — возмутился командир полка береговой обороны.
   Продолжать было бесполезно. Эти люди могут поверить только тому, что увидят своими глазами.
   По взмаху моей руки мои помощники вкатили в зал просторную клетку. Внутри нее, скрючившись, сидела крупная угрюмая человекообразная обезьяна в соломенной шляпке и розовых панталонах. Сквозь отверстие в последних торчал длинный хвост. Если говорить строго, то, насколько я понимаю, ее нельзя было относить к человекообразным — они лишены хвоста.
   Собственно, антрополог сразу бы определил, что это вообще никакая не обезьяна. У нее, правда, была сильно выдающаяся вперед морда, все тело (включая хвост), покрывали длинные волосы. Но у обезьян не бывает ни такого гладкого высокого лба, ни такого большого крючковатого носа, ни столь длинных, по сравнению с туловищем ног.
   Клетку установили рядом с кафедрой.
   — Господа, — произнес я. — Если все, что я говорил раньше, казалось вам не имеющим никакого отношения к данному делу, то уверен, через несколько минут вы убедитесь, что я не бросал слов на ветер.
   Я повернулся к клетке и, едва поклонившись, обратился к обезьяне:
   — Миссис Дурхэм, расскажите, пожалуйста, этим господам, что с вами произошло.
   Я был абсолютно уверен, что она заговорит, пусть хоть быстро и бессвязно, но с той проливающей свет ясностью, которая ошеломила меня вчера вечером, когда мои ребята поймали ее на самом краю пресловутой местности. Меня переполняла гордость за совершенное открытие, которое просто потрясет этих господ и докажет им, что один скромный агент УПЛП добился большего, чем крупные подразделения вооруженных сил. И они перестанут смотреть на меня свысока и подтрунивать над моей внешностью...
   Я ждал...
   Ждал понапрасну...
   Миссис Дурхэм категорически отказывалась говорить. Ни слова. Ни единого. Уж как я только не стелился перед нею, разве что на колени не становился. Пытался объяснить ей, насколько мощные силы противостояли друг другу в этой долине, пытался доказать, что в ее розовых, не покрытых волосами ладонях находится судьба нашей планеты.
   Мало ли чего я пытался.
   Она не открывала рта. Кто-то, во-видимому, чем-то оскорбил ее, и теперь она, обидевшись, сникла и повернулась к аудитории спиной. Только хвост ее, высовывающийся из розовых панталон, время от времени нервно подергивался.
   Да, миссис Дурхэм была самой зловредной из всех, когда-либо встречающихся мне женщин, и ничего удивительного в том, что муж превратил ее в обезьяну, я не усматривал.
   Предполагаемый триумф обратился полным фиаско. Крупное начальство уже не убедила магнитофонная запись нашей с ней беседы. Все эти шишки еще больше укрепились во мнении, что мозгов у меня еще меньше, чем волос на голове, и выразили его полным молчанием, когда я поинтересовался, будут ли ко мне вопросы. А майор Льюис только презрительно улыбнулась.
   Плевать. Для моей будущей миссии это не имело никакого значения. Распоряжения, на которые я опирался, эти люди бессильны были отменить.
   В этот же вечер, в половине восьмого, я находился на границе района в сопровождении своих ребят и группы офицеров. Хотя луна только-только взошла, при ее свете можно было свободно читать. В десяти метрах от нас снег кончался, и начиналось буйство растительности.
   Генерал Льюис, отец майора Льюис, давал последние наставления.
   — Вам дается, мистер Темпер, два дня, чтобы связаться с Дурхэмом. В среду, в 14.00, мы переходим в наступление. Морские пехотинцы, вооруженные луками, стрелами и пневматическими винтовками, снабженные кислородными масками, будут посажены в планеры, в кабинах которых мы создали избыточное давление. На большой высоте планеры будут отцеплены от самолетов-буксировщиков и совершат посадку на шоссе номер 24, как можно ближе к южной окраине города, где имеются два обширных поля. Десантники пешком проследуют по улице Адамса до самого центра. К тому времени, я надеюсь, вы установите местонахождение и устраните источник всей этой заварухи.
   Слово «устраните» следовало понимать как «убьете». Судя по его выражению лица, он вовсе не считал, что я на это способен. Генерал Льюис недолюбливал меня и совершенно не скрывал этого. Не только потому, что я был каким-то штатским, облеченным широкими полномочиями от лица самого президента, но и из-за тех особых условий, в которых предстояло выполнить нашу совместную с его дочерью миссию. Условия, мягко говоря, являлись не совсем ординарными, а Алиса Льюис, будучи майором, была прежде всего женщиной, причем в высшей степени привлекательной и совсем юной для своего воинского звания.
   Она дрожала рядом со мной от холода в одних трусиках и бюстгальтере, пока я освобождался от своих брюк. Оказавшись в лесной чаще, мы будем вынуждены избавиться и от остальной одежды. В чужом монастыре...
   Подумать только, морские пехотинцы — и дубинки... Неудивительно, почему все эти крупные военные чины выглядят столь жалко. Но в пределах территории, контролируемой моим бывшим профессором и его Отваром, огнестрельное оружие просто не срабатывает. А вот Отвар действует безотказно. Всякий, кто хоть раз вкусил его, привыкает, как к наркотику.
   Всякий, но не я.
   Доктор Диэрф, психолог их Колумбийского университета, который привил мне стойкое отвращение к Отвару, тоже находился здесь. Он беседовал со мной, пока кто-то прикреплял у меня за спиной десятилитровый бидон с дистиллированной водой. Вдруг, прямо посреди фразы, он резко пригнул мою голову и сунул под нос невесть откуда взявшийся в его руке стакан. В ноздри мои ударил ненавистный запах, и я автоматически нанес два удара: один — по стакану, другой — по человеку, который мне его так неожиданно преподнес.
   Доктор отскочил назад, держась за скулу.
   — Как вы себя чувствуете? — поинтересовался я.
   — Сейчас — нормально, — ответил он. — Но в первое мгновенье мне показалось, что я сейчас задохнусь. И еще возникло желание убить вас.
   — Мне нужно было провести решающее испытание. Вы на пятерку сдали экзамен и теперь совершенно невосприимчивы к Отвару.
   Льюисы наблюдали эту сцену молча. Их крайне раздражало то, что я, штатский, додумался до такого способа борьбы с этим, столь заманчивым, пойлом. Тысяче морских пехотинцев, которых намечено послать вслед за нами, придется таскать на себе кислородные маски, дабы не поддаться искушению попробовать Отвар. Что же касается моей спутницы, то Диэрф спешно подверг ее гипнозу, но у него не было уверенности в том, что сеанс был успешным. К счастью, ее миссия должна длиться не столь долго, сколь моя. Ей предписывалось добраться до источника Отвара и взять пробы. Если, тем не менее, мне понадобится помощь, я имею право оставить ее при себе. Кроме того, хоть об этом прямо не говорилось, я должен сделать все возможное, чтобы оградить ее от всяких неприятностей.
   Обменявшись с провожающими рукопожатиями, мы с майором Льюис тронулись в путь. Несколько шагов — и теплый воздух принял нас в свои ласковые объятия. Через минуту мы уже вспотели. Ничего хорошего в этом не было, ибо, означало, что воды в бидоне может не хватить на всю миссию.
   Яркая луна хорошо освещала развернувшуюся перед нами местность.
   Ландшафт долины реки Иллинойс сильно изменился за эти два года. Здесь стало гораздо больше деревьев, причем многие из них казались довольно неожиданными гостями в столь северных краях. Кто бы не устроил все это, ему пришлось доставить сюда массу семян и саженцев заблаговременно, не дожидаясь, пока климат потеплеет. Мне это было точно известно, поскольку я проверил в Чикаго неимоверное количество накладных к грузоотправлениям и обнаружил, что некий Смит начал, через две недели после исчезновения Дурхэма, делать заказы в тропических странах. Посылки доставлялись в один из домов Онабака, а содержимое их изрядно разнообразило флору окрестностей. Дурхэм прекрасно понимал, что этой речной долине не прокормить свои триста тысяч жителей, когда прекратится доставка различных продуктов питания по железным и шоссейным дорогам, в результате чего сельская местность будет буквально опустошена голодными ордами.
   Но стоило только взглянуть на фруктовые деревья, увешанные вишнями, бананами, персиками, апельсинами, яблоками никак не по сезону, увидеть заросли кустарников со спелой черникой, земляникой, клубникой, малиной, буйную поросль картофеля и помидор, зреющие на этой совсем не плодородной земле арбузы и дыни, причем все это таких размеров, какие обеспечили бы им первые призы на любых ярмарках эпохи до появления Отвара, — то нетрудно было догадаться, что жителям этих мест не грозит голодная смерть.
   — Мне это представляется, — призналась восторженным шепотом Алиса, — райским садом.
   — Прекратите подрывные речи, Алиса! — сердито огрызнулся я.
   Она смерила меня ледяным взглядом.
   — Не говорите глупостей. И не называйте меня Алисой. Я — майор морской пехоты.
   — Пардон, — усмехнулся я. — Давайте-ка лучше позабудем о званиях. Это может вызвать интерес со стороны туземцев. И еще. Будет лучше, если мы расстанемся с остатками своей одежды до того, как наткнемся на кого-нибудь.
   Майор Льюис попыталась было возражать, но приказ есть приказ. И, хотя нам предстояло по крайней мере тридцать шесть часов демонстрировать друг другу то, что в цивилизованном мире целомудренно прикрывают всякими тряпками, она настояла на том, чтобы ей было позволено удалиться на предмет раздевания в кусты. Я великодушно разрешил. Сам же, скромно зайдя за дерево, снял трусы, и в то же мгновение уловил запах сигары. Поправив на спине постромки, держащие бидон с водой, ступил на узкую тропинку...
   ...и остановился ошарашенный.
   Опираясь на ствол дерева, передо мною стояло какое-то чудовище, скрестив короткие ножки. Из угла вытянутой хищной пасти торчала огромная гаванская сигара. Большие пальцы были заложены за воображаемый жилет.
   Я был не столько напуган, сколько изумлен. Чудище будто сошло со страниц очень популярного когда-то комикса. Оно возвышалось на добрых два метра, ярко-зеленое, с крупной желто-коричневой чешуей на груди и животе, очень короткими ногами и непомерно вытянутым туловищем. Лицом оно было наполовину человек, наполовину — аллигатор. На самом верху головы торчали две огромные шишки, а по бокам от них — большие, как блюдца, глаза. Выражение лица чудовища в одно и то же время было высокомерным, благодушным и глуповатым. В целом это было само совершенство, даже несмотря на то, что вместо пяти пальцев у него было четыре.
   Главной же причиной моего потрясения была вовсе не неожиданность внешности чудища. Есть большая разница между тем, что видишь на бумаге и тем, что вдруг увидишь во плоти. На страницах комиксов эта тварь выглядела весьма миловидной, забавной и даже чем-то привлекательной. Воплотившись в живой субстанции и красках, она стала подлинным кошмаром.
   — Не бойтесь, — произнесло видение. — Скоро вы ко мне привыкнете.
   — Кто вы? — спросил я.
   Вышедшая из-за дерева Алиса разинула рот от изумления и мертвой хваткой вцепилась в мою руку.
   Чудовище помахало сигарой.
   — Я — Аллегория, прямо с герба банка штата Иллинойс. Добро пожаловать, незнакомцы, во владения Великого Мэхруда.
   До меня как-то не сразу дошло, что именно оно имеет в виду. Только через минуту я сообразил, что титул его был совместным творением автора вышеупомянутого комикса и героини одной из пьес Шеридана, миссис Малапроп.
   — Полное мое имя — Альберт Аллегория. Во всяком случае, в этом воплощении. Сами понимаете, другие формы — другие имена... А вы двое, как я полагаю, — новички, жаждущие жить на берегу Иллинойса, пить из него божественный Отвар и поклоняться Быку.