Жан Фрестье
Отей

 

   На этот раз она появилась вовремя. Она шла по лесной аллее. Я направился к ней. Взял ее под руку, чтобы проводить к машине, которую припарковал у тротуара. Она высвободила руку.
   – Нет, у меня только пять минут. Меня ждет муж.
   – Ну и что будем делать?
   – Давайте пройдемся.
   Она быстрым шагом пошла по улице Помп, словно ей хотелось поскорее отойти от перекрестка.
   – Мне нужно зайти к часовщику, взять часы.
   Я повторил машинально: «Ах да, часовщик. Ты идешь к часовщику». Мысленно я спрашивал себя, почему Ирэн хочется отойти от перекрестка.
   – Я потеряла часы. У меня были еще одни, старые, и я отдала их починить; теперь нужно их получить.
   Тут я понял. Мне вспомнились аккуратные движения рук Ирэн, снимающей часы, чтобы положить их на столик рядом с кроватью, когда мы ложились в постель. Потом я увидел эти же часы на незнакомом мне ночном столике, в незнакомой комнате. Мужчина, лица которого я не видел, подошел к столу и взял их. Я видел только его спину, но знал, что он смотрит на лежащие у него на ладони маленькие часики и нежно улыбается.
   В то же мгновение я покрылся потом. Ирэн шла все быстрее и быстрее, словно охваченная паникой. Она стремительно неслась вперед, увлекая меня к другому концу улицы Помп.
   – Здесь мы с вами расстанемся.
   – А как же ты вернешься домой?
   – На метро.
   – А часы?
   – Мастерскую мы давно прошли.
   – Давай вернемся.
   – Нет, теперь уже поздно.
   – Когда мы увидимся?
   – Завтра. Я вам позвоню. До завтра.
   На мгновение я застыл. Что же в самом деле произошло? Ирэн спешила. Она потеряла свои часы. И больше ничего. Ведь с Ирэн никогда и ничего не происходило.
   Я пошел назад. На этой улице был только один магазин часов. Фирма, основанная в 1760 году. На витрине – изречения о времени, королевский указ о корпорации часовщиков. Ирэн нравится такой тип торговцев. На этой улице нет других часовщиков, но Ирэн, бывает, обращается к ремесленникам, работающим на дому в самых невероятных местах. Разве не покупает она пуговицы на шестом этаже дома по улице Анжу?
   Я вошел в табачную лавку. Купил сигареты, попросил жетон для телефона.
   – В глубине направо, – сказала кассирша.
   Все эти телефоны в кафе, зажатые между стойкой и туалетами, которые забиты метлами и половыми тряпками; эти их тонкие и жадные губы, их копилки-животы.
   «Услышав голос вашего абонента, нажмите кнопку». Вот он, триумф анонимной телефонной связи. Если слышишь голос не того, кого хочешь, кнопку не нажимаешь.
   Голос мужской, не нажимаю. Этот голос мне хорошо знаком. Все три года он говорил мне только одно слово: «Алло», но не одну сотню раз и со всевозможными интонациями. Всегда, когда я его слышу, мне становится не по себе. Я готов просить у него прощения и ощущаю себя униженным от того, что не могу этого сделать.
   Он, муж, которого я никогда не видел, узнал мое молчание. Я улавливаю, как он вслушивается в мой голос на другом конце провода – внимательно и слегка настороженно. Сначала он дразнит меня как приманкой словом «алло». Короткими рывками он пытается сломить мое молчание. Я сопротивляюсь, весь напрягшись. Я – безвольная добыча на его удочке. Он осторожен. Боится в качестве грубой шутки вытянуть старый башмак. Теперь он уже ничего не говорит. Он слушает. Его внимание точно ощупывает меня. Это самый мучительный момент. Я чувствую, что меня обнаружили. Погружаюсь в пучину молчания. Я – неподвижная подводная лодка, застывшая на стометровой глубине. Надо мной миноносец ловит эхо своего гидролокатора. Затянувшаяся тишина. Потом он в бешенстве выпаливает целый залп взрывных «алло». Вешает трубку. Я подбит. Всплываю на поверхность.
   В общем, он был с ней. Он следил за Ирэн лучше, чем это мог бы сделать я.
   Словно выходя из беспокойного сна, одного из тех послеобеденных снов, от которых у вас стучит в висках и которые надолго выбивают из колеи, я оказался на улице.
   Визиты к больным закончены. Я поужинал в закусочной. Наступила ночь. На улице, несмотря на яркие огни кафе, наверное, оттого, что стояла весна, небо было какого-то неповторимого цвета. Вот уже несколько дней оно было равнодушно к городу, оно смотрело куда-то ввысь. Весной небо смотрит само на себя. Я поднялся по лестнице к Карлу. Дверь была приоткрыта. Я вошел без звонка. Вешалки в вестибюле были завалены одеждой. Из гостиной доносился смутный шум голосов. Мне захотелось уйти. В конце коридора возник Карл.
   – Я рад, что ты пришел. Он пожал мне руку:
   – Как дела у Ирэн?
   – Хорошо, очень хорошо.
   Он поднес руки ко лбу, словно хотел закрепить на шее свою слишком массивную для нее голову.
   – Мы заглянем ненадолго в гостиную, а потом поболтаем наедине. Я тебя не отпущу.
   Он подтолкнул меня вперед. Несколько незнакомых лиц, два-три квартальных врача, их жены, девушки. Держа меня под руку, Карл увлек меня в угол гостиной. Разговаривая, он подергивал своей большой круглой головой. «Для меня самое интересное – выявить новые симптомы. В целом, quid quid later [1]святого Августина. Обнаружить скрытое – это наша, врачей, задача. Вот увидишь, через несколько лет мы уже не сможем обходиться в работе без тестирования.
   Он ввел меня в небольшую комнату, смежную с гостиной:
   – Сейчас я проведу на тебе опыт.
   – Ты полагаешь, что сейчас для этого самый подходящий момент? Боюсь, я не в форме.
   – Это неважно. Ведь речь идет не о конкурсе.
   Он усадил меня за стол. Через открытую дверь я видел Алину, которая с тарелкой в руках сновала среди гостей, Карл сел напротив меня:
   – Сначала проверим реакцию.
   Он держал вертикально длинную палку, градуированную наподобие термометра.
   – Держи открытую ладонь рядом с палкой и будь готов ее схватить. Я отпускаю без предупреждения. Ты должен не дать ей упасть.
   В дверном проеме появилась светловолосая девушка в школьном платье с белым воротничком. Она наблюдала за игрой. Внимание мое встрепенулось, взмахнуло крыльями и угодило в воздушную яму. Палка оказалась тяжелой. Она выскользнула из моей руки. Я поднял ее с пола.
   – Начнем сначала, – сказал Карл.
   Вошла Алина, она была высокого роста, с рыжими волосами. Поставила стаканы на наш стол. Я едва успел поймать палку на нулевой отметке. Никогда бы не подумал, что для того, чтобы сжать руку, нужно так много времени. Я видел, как палка падает, и говорил руке: «Держи ее, ну держи же». А та не понимала. Прямо не рука, а клешня какая-то. Она напоминала мне тех неповоротливых крабов, над которыми я смеялся в детстве на пляже.
   – Ниже среднего, – сказал Карл. – Может, с построением фигуры у тебя будет получше?
   Он показал мне какое-то геометрическое тело из черного дерева, которое выглядело как пирамида, но на самом деле пирамидой не являлось.
   – Видел этот предмет? Видел? А вот он же, только разделенный на кусочки. Карл выложил передо мной пригоршню небольших кусочков из черного дерева.
   – Ты должен по памяти воссоздать предмет, который я тебе только что показал.
   Он включил хронометр.
   – Давай, не теряй времени.
   Я наугад поставил один кусок на другой. Попытался найти третий, который подошел бы к первым двум. Блондинка все еще не ушла. У нее был пухлый детский рот, короткие волосы, низко спадавшие на лоб. Я, как мог, вертел деревянные кусочки. Перепробовал множество комбинаций. Если мне удастся собрать, то Ирэн позвонит мне завтра, как и обещала. Карл ерзал на стуле.
   – Ты потратил четверть часа. Да, неважно.
   Мне было жарко. Я расстегнул воротничок рубашки.
   – Посмотрим, есть ли у тебя чувство систематичности.
   На печатном листе он попросил меня зачеркнуть карандашом буквы. На одной строчке нужно было зачеркнуть все А, а на другой – все Б. Глазами Карл следил за стрелкой хронометра.
   – Неважно, неважно.
   Он достал из коробки несколько дощечек со странными черно-белыми и цветными рисунками. Черноватые каракули, что-то вроде чернильной кляксы, имели весьма непристойный вид.
   – Что это тебе напоминает, а? Что?
   К нам приблизилась Алина с тарелкой пирожных в руке. Я резко встал:
   – Мне надоело. Это совсем не смешно.
   Мой стул упал на ковер. Я поднял его. Алина заговорила, у нее был сиплый голос: «Он всем надоедает со своими тестами. У Карла нет чувства меры. Когда у него появляется новая головоломка, он тут же начинает мучить людей».
   Карл, положив обе руки на стол, молчал. Его голова безжизненно свесилась набок, подобно голове, отрубленной гильотиной и надетой на конец пики. Он встал. Пожав плечами, вновь вернул голову на место.
   – Ну, если примешивать сюда самолюбие, тогда, конечно…
   Он обогнул стол.
   – Ты не обижаешься на меня?
   Обнял меня и потащил к двери. По пути взял за талию светловолосую девушку.
   – Даниэль, племянница Алины.
   Девушка смеялась, радуясь, что на нее обратили внимание. На мгновение я задержался возле нее. Она сказала, что живет недалеко от Амьена.
   – Но до летних каникул я должна оставаться у тети.
   – А вам нравится Париж?
   – Очень.
   Она говорила медленно, четко, важным голосом старательного ребенка. Я подумал об Ирэн, столь совершенной, Ирэн, которая знала, из чего сделан мужчина, что ему нравится и какой галстук ему идет.
   Я вернулся в гостиную. Взглядом поискал Алину. Она была из тех женщин, которые, кажется, даже в полной темноте держат в руках светильник. Рядом с ней я чувствовал себя спокойно.
   – Вы давно не видели Оливье, – сказала она мне. – Пойдемте, я покажу его вам.
   Она повела меня в свою комнату в конце длинного коридора.
   – Я не буду его будить.
   Ребенок спал со сжатыми кулачками; на беззащитном лице его читалась доверчивость, он казался воплощением всего человеческого рода. Алина присела на край постели. Я смотрел на нее. С ней я мог бы оставаться часами и ничего не говорить.
   Позже, по дороге домой, я слышал звук своих шагов, отраженный стенами домов. Этот проспект с исчезающими вдали фонарями и скамейками между деревьев находил во мне особый отклик. Ведь точно такой же проспект существовал и во мне; каждую ночь он, освободившись от лиц, переполнявших его в течение дня, готовился к необыкновенному визиту. Во мне были точно такие же фонари и скамейки, на которых я ждал Ирэн.
   Я жил в двух меблированных комнатах, расположенных почти напротив моего врачебного кабинета. После смерти доктора Нюри, унаследовав его клиентуру, я согласился оставить вдове квартиру. «Хорошее дело, – сказал мне Карл, уже много лет практиковавший в этом квартале. – Ты будешь выплачивать этой даме ренту, а она станет работать у тебя медсестрой, принимать вызовы больных. С одной стороны, у тебя будет устроена личная жизнь, с другой – работа; ты почувствуешь себя более свободным».
   Ирэн не злоупотребляла этой столь благоприятной для наших отношений ситуацией. Ночью, поднявшись пешком к себе на четвертый этаж, пройдя по лестничному ковру, столь ценному, что его держали под чехлом, я был совершенно свободен.
   Я открыл дверь. Мои соседи по лестничной клетке ссорились. Их голоса доносились сквозь стену. Сначала я попытался заснуть, не прибегая ко всяким приемам, положившись на то, что, попав в постель, люди обычно сразу засыпают. Потом начал представлять себе различные картинки, которые иногда помогали мне уснуть, – мысленно рассматривал маленьких футболистов, бегающих по полю, или черный мех с длинным ворсом, вместо сварливых голосов соседей представлял себе голоса детей, играющих в деревне. В голосе женщины было что-то от детских криков. Позже я перепробовал всевозможные приемы, посылал, например, к голове огромный волевой заряд, электрический ток, способный усыпить быка…
   Около пяти утра позвонила вдова и направила меня к больному на набережной Пасси. У маленького ребенка подскочила температура. Его мать суетилась вокруг меня. По-видимому, ничего серьезного, скорее всего, обыкновенный бронхит. У детей температура может подняться из-за любого пустяка.
   – Сколько я вам должна, доктор?
   – Тысячу франков.
   Я спустился вниз. Потрогал деньги, которые перед тем быстро сунул в карман. Тысяча франков – мне это показалось дорого. Хотя эту цену моя клиентка наверняка сочла вполне приемлемой – ведь врач пришел к ней среди ночи. Я не ощущал времени. Я, не переставая, ждал прихода Ирэн. Как мог, я старался уйти от ожидания. И все же в пять часов утра, выйдя на улицу, я вновь ощутил себя лишь ревнующим любовником Ирэн. Вот и все.
   Мусороуборочные тележки катились по набережной. Начинался день, ясный, шуршащий первыми листьями на деревьях, росших вдоль Сены. Я укутался в воротник куртки и поднял стекла машины. Мне и хотелось, и не хотелось спать. Я бы не отказался от чашечки кофе, но через полупрозрачные окна закрытых кафе были видны пока только нагромождения соломенных стульев, на рассвете казавшихся пыльными и тронутыми червоточиной. А еще мне хотелось бы прикоснуться обеими руками к Ирэн, дотронуться до ее груди, положить небритую щеку ей на живот. Ах, вот где я так сладко бы уснул! Но на улицах, еще не пришедших в себя после бессонной ночи, жаждущих черного кофе и ванны с душем, я совершенно проснулся. Я был охвачен желанием, характерным для пяти часов утра, желанием смутным, одним из тех, что труднее всего утолить; для этого понадобились бы перины, уютные двойные шторы и еще Бог знает что.
   Тем временем я свернул на проспект Нейи. По нему, громыхая кузовами, катились грузовики, но, очутившись в квартале Ирэн, расположенном на краю Булонского леса, я будто оказался за городом. Свистели дрозды. Я вспомнил, как был очарован в тот день, когда обнаружил, что Ирэн может отличить дрозда от воробья. Какая другая женщина сумела бы совместить тонкую изысканность с любовью к природе и знанием ее?
   Я остановился на аллее, напротив их виллы. Прятаться было ни к чему. Все спали. В одной кровати с Ирэн спал ее муж. А я под ее окнами сидел в машине. Пять часов – плохое время для того, чтобы тебя разбудили. Это или слишком рано, или слишком поздно. У меня впереди было много времени. В смотровом стекле мое плохо выбритое лицо начинало блекнуть. Я с удивлением увидел в нем другое лицо, более молодое. Затем безжалостный утренний свет высветил все, что происходило со мной. Я спросил себя, что означает это ожидание. В моих чувствах к Ирэн я, казалось, в слегка измененном виде узнавал чувства, испытанные раньше к другим женщинам. Мне было знакомо ожидание не только под окнами Ирэн. Вспомнилась квартира на набережной Бурбон, где я караулил четыре-пять лет назад. Тогда это была не Ирэн, а другая – молодая брюнетка, чем-то (на мой взгляд) на нее похожая. Ее звали Мартиной. Я поменял район и партнершу, но опять проделывал почти тот же самый трюк – с большим самообладанием, но в то же время менее пластично.
   Кто рано встает, тому Бог дает. Кто рано встает, тот получает новый день, как гонорар, из рук в руки. Гонорар, который получал я под окнами Ирэн, заставил меня подвести некоторые итоги. Я спросил себя, как изменило меня время. Со стороны могло показаться, что я поступал так же. Однако за время, прошедшее между Мартиной и Ирэн, я, должно быть, изменился. Между этими ситуациями, разделенными столь большим интервалом, вероятно, было такое же различие, как между двумя пейзажами на одной и той же трассе. Прежнее желание привело меня с набережной Бурбон на проспект Нейи. В пять утра, которое я встретил на одной из аллей Булонского леса, мною владело все то же желание – желание не осуществившееся. Это осталось без изменений. Но тот во мне, кто не переставал меняться, с иронией наблюдал за цепочкой почти тех же действий, накладывавшихся друг на друга, подобно фигуркам матрешки. В этом было что-то новое. Я выполнял те же действия, но теперь в них не верил.
   Я на одно мгновение задержался, чтобы еще раз посмотреть на комфортабельную виллу, газоны, шланги, кресла-качалки, вынесенные из дома на теплое время года. В постели Ирэн спал муж-богач; его я никогда не видел, но представлял себе огромным, тяжелым, продавливающим своим весом матрац и пружины кровати. Никогда Ирэн не выберется из этой ямы.
   Я приехал домой, внезапно почувствовав себя спокойно и беззаботно. Поднялся к себе на четвертый этаж. Умылся, побрился. Всем телом ощутил прелесть горячей воды. Вернулся в свою комнату. Мой взгляд остановился на телефоне. Он здесь, гладкий и черный, как жаба. Я ждал. Я все еще ждал. В ожидании была основа моей привязанности к Ирэн. Я ждал даже тогда, когда был рядом с ней, даже когда был в ней, забывая об удовольствии, потому что боялся момента, когда буду вне ее.
   __________
 
   Она позвонила мне к концу приема. Она находилась в районе Оперы и направлялась к Брюну, в чайную на улице Пирамид.
   Я приехал туда раньше нее. Сел к окну. Она запаздывала. Она не спешила и медленно спускалась вниз по улице. Остановилась у какой-то витрины. Вуалетка приподнята, подбородок вздернут, тонкий сложенный зонтик под мышкой, как шпага чести, – она бросала витринам вызов. Пересекла улицу. Подошла ко мне.
   – По дороге я видела очень красивые тарелки.
   Я поздоровался с ней. Она засмеялась. На ее лице постоянно, одно за другим таились два выражения: надменное – в ее манере держать голову, в развороте плеч и задушевное – в овальной форме рта, в зеленых глазах. В зависимости от того, смеялись глаза или нет, преобладало одно из них, и потому она всегда выглядела так, как ей хотелось.
   Она села рядом со мной. Выпила свой чай. Достала из сумки список покупок, которые ей предстояло сделать.
   – В восемь часов я должна вернуться.
   – Мы не поедем ко мне?
   – Нам не хватит времени.
   – Тогда в отель?
   – Как хотите.
   Отель – место, которое мы посещали в самом крайнем случае, – был открыт в любое время. Когда один из нас спешил – чаще это была Ирэн, – мы спали в том квартале, где с ней оказывались. Так стоило ли задерживаться по дороге, чтобы из-за этого попадать в подобную ситуацию?
   – Ты выпила чай? Больше не хочешь есть? Тогда пойдем.
   Я взял ее под руку, вывел на улицу. Моя игра состояла в том, чтобы ускорять покупки, быстро принимать решения при выборе туфель, тканей. Никаких колебаний. Тактика у меня была незамысловатая – я советовал покупать самое дорогое: что бы там ни говорили, оно-то как раз и оказывается самым лучшим. И я платил. Ирэн покупала, я платил, разрушая тем самым установленный ею план экономии: она хотела платить, но не так дорого. Я ускорял темп, сбивая с толку мою покупательницу. Я знал, что в конце концов, придя в отчаяние от того, что я истратил столько денег, она на три четверти сократит количество покупок.
   Ирэн попросила выложить на прилавок несколько шарфов. Посмотрела на меня горящим взглядом. Она терпеть не могла расточительства. Но я решил быть безжалостным. Я сказал: «Зеленый. Он самый лучший». И заплатил. Я любил платить. У меня был этот порок, распространенный гораздо больше, чем принято думать, и заключающийся в том, чтобы покупать женщину, которой уже обладаешь. На теле Ирэн мои деньги обретали видимые очертания. Под видом шарфа они оставляли зеленое пятно в туалете моей подруги, ничтожное пятнышко среди денег мужа, водоросль на море.
   Перчатки, шарф, чулки. Три или четыре покупки, сделанные на всех парах; с этим было покончено. Ирэн не любила ни расточительства, ни спешки. Не любила также, чтобы за нее платили больше того, во что она сама себя оценивала. Я почувствовал, что она начала испытывать отвращение к сделанным покупкам. И потом, видя мое нетерпение, заразилась им сама. В мою манеру покупать я привносил нечто нескромное, давая понять, что если мы еще не в отеле, то скоро там будем. Проходя вдоль прилавков магазинов, мы в какой-то момент коснулись друг друга плечом. «Я устала», – сказала Ирэн. Это был хороший признак. Вскоре мы должны были оказаться в отеле. Меня пленял вульгарный привкус этого этапа, я приходил в восторг от того, что он резко контрастировал со светской натурой моей любовницы. Отель был подобен пикнику любви. Начавшись у входа, он придавал реальные очертания тем обещаниям, о которых в добропорядочной среде говорить не принято.
   У дверей отеля я вынул из бардачка машины пластмассовую коробочку с мылом. Помахал ею перед Ирэн. Она улыбнулась. В отель мы по крайней мере знали, зачем пришли. Эта приятная уверенность подтолкнула меня взять в лифте мою спутницу за руку. Она улыбалась спокойно, столь же непринужденно, как и в лифтах больших магазинов: «3-й этаж. Мебель, шторы, обои». Она вошла в спальню. Мимоходом нажала кулаком на кровать, чтобы проверить ее мягкость. Пошла в ванную и сунула палец под кран с горячей водой. После этого вновь надела перчатки, чтобы приступить к раздеванию в нужном порядке: шляпа, затем – костюм, потом – панталоны, чулки, и в самом конце – перчатки, так как чулки были очень тонкими и снять их можно было только облаченными в замшу пальцами.
   Я уже давно был в постели. Она присоединилась ко мне. Откинула простыни, подоткнула себе под голову подушку.
   – Ради Бога, не помните мне прическу.
   – А губную помаду ты не сотрешь?
   – Зачем? Разве у нас нет дел поважнее, кроме как целоваться?
   Она лежала на кровати, словно большая уютная подушка. Она была составной частью кровати, своей пассивной волей стремясь стать подушкой, валиком.
   Конечно же она не была безразлична к удовольствию. Но даже ее интерес, казалось, превращался только в способ мне понравиться. Скорее всего, она просто хотела выглядеть услужливой. Ее спокойное бесстыдство, слегка надменное и великодушное, было вне досягаемости. Ее великодушие, в чем-то трогательное, – и я утешал себя этим – сводило любые наши разногласия к минимуму. Мне бы хотелось, чтобы она была более непосредственной. Но Ирэн не поддавалась тонкостям любовных игр. В конечном счете, когда мы вновь оказались лицом к лицу, ничто в нас не изменилось. Лишь ее глаза стали чуть светлее. Я, несмотря ни на что, был в прекрасном настроении. Мне хотелось смеяться. Переправа на борт Ирэн, трансатлантический лайнер в буржуазном круизе, прошла без непредвиденных осложнений.
   Она улизнула. На цыпочках прошла в ванную. Крикнула: «Хотите, я приготовлю для вас ванну?» Вернулась. Одним полотенцем она обмотала бедра. Другое стянуло ей грудь.
   – Все готово. Хотите, чтобы я потерла вам спину? Сквозь дрему в теплой воде я смотрел на белые успокаивавшие меня ступни Ирэн. Ее благородство сказывалось в тонких лодыжках, в легком движении мышц под кожей. Она терла меня с чрезмерным усердием. Я почувствовал: она что-то живо обдумывает и сейчас заговорит – и опасался неприятного известия.
   – Какой сегодня день?
   – Вторник.
   – Может быть, мы могли бы поужинать вместе? Я забыла, что муж поехал к матери.
   Так чего же я боялся все эти три года? Был вторник, и мы собирались вместе поужинать. Ирэн сама предложила это. Как же с ней все было просто.
   – Где ты хочешь поужинать?
   – У Мартина, на улице Мюэтт.
   Ирэн всегда знала, чего хочет. Она пошла прямо к выбранному ею ресторану. Направилась к понравившемуся ей столику. Остановившись, сделала знак, чтобы стол отодвинули. Села, взяла меню. Прочла его всего один раз, от начала до конца. Затем сделала заказ приглушенным голосом, но так, что любая ошибка казалась невозможной.
   Мы сидели напротив друг друга. Я охотно расположился бы рядом с ней на диване, но тогда мне бы захотелось дотронуться до ее руки или плеча. На людях это было недопустимо.
   – Помнишь, как мимоходом ты зашла ко мне в вечернем платье всего на четверть часа?
   Она усмехнулась и спросила, почему я задал этот вопрос.
   – Ты настолько сдержанна, что мне всегда кажется, будто ты ханжа. И тогда, чтобы восстановить истину, я припоминаю случаи, когда ты не слишком дорожила своим целомудрием.
   Она и глазом не моргнула. Она улыбалась. Она прекрасно знала, что, подчеркивая таким образом особенно острые моменты в наших отношениях, я пытался утвердиться в обладании, которое время постоянно ставило под сомнение. И даже если бы я сжал протянутую ею руку, то имело ли бы это для нее хоть какое-нибудь значение? Я бы сжал горсть песка. Коли меня это забавляло, я мог сколько угодно развертывать перед ее взором картины наших ласк, подобно тому как раскладывают серию порнографических открыток. С невозмутимым видом она продолжала улыбаться. И все же разные оттенки ее реакции ограничивали мое красноречие. Существовали темы, которые я не мог затрагивать. Так, мне было запрещено говорить о своей готовности все бросить и уехать с ней в какую-нибудь далекую страну. Я мог мечтать только о дозволенном, о том, что основано на реальных возможностях, и лишь в тех рамках, какие отводила нам жизнь.
   Она заговорила о предстоящем отдыхе.
   – Жак хочет, чтобы мы поехали в Канны в августе. Если бы вы проводили свой отпуск вблизи от нас, иногда я могла бы присоединяться к вам на пляже.
   – Ты бы приходила каждый день?
   – Нет, не каждый. Это означало бы приобретать дурные привычки.
   – Дурные для кого?
   – Для меня. Вы, вы же мужчина. Ну представьте себе, что я вдруг оказалась бы не в состоянии обходиться без вас.
   – Подумаешь! Со мной ты ничем не рискуешь.
   – Возможно. Но один раз в своей жизни я уже была неосторожна, больше со мной этого не произойдет.
   Не в первый раз Ирэн намекала на разочарование, причинившее ей страдание. Я расспрашивал ее об этом, но не смог добиться ничего конкретного. На пути, по которому она следовала, висела табличка «Внимание, несчастная любовь», и она громко читала ее, предупреждая своего пассажира о необходимости нажать на тормоза. Из этого я давно сделал вывод, что у меня не было никаких шансов приручить мою подругу до такой степени, чтобы она отбросила в сторону свою сдержанность. Некоторое время я еще думал, что она оставит мужа и будет жить со мной. Теперь я на это не рассчитывал.