Поднявшись по лесенке, они очутились уже в большой комнате второго этажа, из окон которой можно было видеть кусок Зелёной речки и тропку, ведущую в местечко.
   Отсюда они попали на балкон, прямо перешли на крышу, дальше через слуховое окно вниз. Здесь было совсем темно, потому что комната эта раньше служила, очевидно, кладовой и железные ставни с заржавленными засовами крепко запирали окна.
   Яшка где-то пошарил рукою. Достал огарок позолоченной венчальной свечи с бантом и зажёг его.
   В углу показалась железная дверца. Добравшись до неё, Валька дёрнул за скобу.
   Ржавые петли горько заплакали, заскрипели, и ребята очутились в большом полуподвале с узенькими окнами, выходящими на поверхность заплывшего водорослями пруда.
   И тотчас же в приветствие мальчуганам раздался из угла задорный, весёлый визг.
   — Волк, Волчоночек, Волчонок! — закричали ребята, бросаясь к привязанной за ошейник собаке. — Соскучился… проголодался. Гляди-ка, весь, как есть до корки, хлеб съел, и воды в корытце нисколечко.
   Волк, повизгивая, помахивал хвостом, пока его развязывали. Потом запрыгал возле горшка, ухитрился лизнуть Яшкину щёку и чуть не сшиб с ног Вальку, упёршись ему лапами в спину.
   — Да погоди же ты, дурень… дай горшок-то развязать… Ну, на — лопай.
   Собака стремительно запустила морду в прокислый борщ и с жадностью принялась лакать.
   Подвал был сухой и просторный. В углу лежала большая охапка завядшей травы.
   Здесь находилось тайное убежище ребятишек, спрятавших сюда преступного душителя чужих кур — собаку Волка.
   Поджидая, пока Волк насытится, ребята завалились на охапку травы и принялись обсуждать положение.
   — Еду трудно доставать, — сказал Яшка. — Ух, как трудно! Мать и то вчера борща хватилась. А Волк-то всё растёт… Гляди-ка, он уже почти всё слопал. Ну где на него напасёшься!
   — У меня тоже, — уныло поддакнул Валька. — Мать увидала один раз, как я корки тащу, давай ругаться. Только не догадалась она — зачем. Думала, что кривому развозчику на пареные груши менять. Что же теперь делать? А на волю выпустить ещё нельзя?
   — Нет, пока ещё нельзя. Скоро суд будет насчёт Стёпкиных кур. Мамку вызывают, а меня в свидетели.
   — В тюрьму могут засадить?
   — Ну, уж в тюрьму? Деньги, скажут, за кур давайте. А где ж их возьмёшь, денег-то. И на что только им деньги, они и так богатые, на базаре-то вон какая лавка.
   Волк подошёл, облизываясь, и лёг рядом, положив большую ушастую голову на Яншины колени. Полежали молча.
   — Яшка, — спросил Валька, — и зачем, по-твоему, этакий домина?
   — Какой?
   — Да огромный. Его ежели весь обойти… ну, скажем, в каждую комнату хотя заглянуть, и то полдня надо. А для чего графам такие дома были? Ведь тут раньше штук сто комнат было?
   — Ну, не сто, а что шестьдесят — так это и мой батька говорил. У графов каждая комната для особого. В одной спят, в другой едят, третья для гостей, в четвёртой для танцев.
   — И для всего по отдельной?
   — Для всего. Они не могут так жить, чтобы, например, комната и кухня. Мне батька говорил, что у них для рыб и то отдельная комната была. Напускают в этакий огромный чан рыб, а потом сидят и удочками ловят.
   — Эх, ты! И больших вылавливают?
   — Каких напускают, таких и вылавливают, хоть по ПУДУ. Валька сладостно зажмурился, представляя себе вытаскиваемого пудового карася, потом спросил:
   — А видел ты когда-нибудь, Яшка, живых графов?
   — Нет, — сознался Яшка. — Мне всего три года было, как их всех начисто извели. А на карточке видел. У батьки есть. На ней пальма — дерево такое, а возле неё графёнок стоит, так постарше меня, и в погонах, как белые, кадетом называется. А хлюпкий такой. Ежели такому кто дал бы по загривку, он и в штаны навалил бы.
   — А кто бы дал?
   — Да ну хоть я.
   — Ты… — Тут Валька с уважением посмотрел на Яшку. — Ты вон какой здоровый. А если я дал бы, тогда навалил бы?
   — Ты… — Яшка, в свою очередь, окинул взглядом щуплую фигурку своего товарища, подумал и ответил: — Всё равно навалил бы. Батька говорит, что никогда графам насупротив простого народа не устоять.
   — А какой на пальме фрукт растёт? Вкусный?
   — Не ел. Должно быть, уж вкусный, ежели уж на пальме. Это ведь тебе не яблоня, она тыщу рублей стоит.
   Валька зажмурился, облизывая губы:
   — Вот бы укусить, Яшка! Хоть мале-енечко… а то этак всю жизнь проживёшь, и не укусишь ни разу.
   — Я укушу. Я вырасту, в комсомольцы запишусь, а оттуда в матросы. А матросы по разным странам ездят и всё видят, и всякие с ними приключения бывают. Ты любишь, Валька, приключения?
   — Люблю. Только чтобы живым оставаться, а то бывают приключения, от которых и помереть можно.
   — А я всякие люблю. Я страсть как героев люблю! Вон безрукий Панфил-будёновец орден имеет. Как станет про прошлое рассказывать, аж дух захватывает.
   — А как, Яшка, героем сделаться?
   — Панфил говорит, что для этого нужно гнать нещадно белых и не отступаться перед ними.
   — А ежели красных гнать?
   — А ежели красных, так, значит, ты сам белый, и я вот тебя так тресну по котелку, тогда не будешь трепаться.
   Валька испуганно замигал глазами:
   — Так я же нарочно. Разве же я за белых? Спроси хоть у Мишки-пионера.
   — Мне в школьном отряде не больно понравилось, — сказал немного погодя Яшка. — Вот в других отрядах хоть на лето в лагеря уходят, в лес. А в школьном девчонок больше. И всё стихи там учат, про школу да про ученье. Я походил, походил да и перестал. Какие же могут быть летом стихи! Летом рыбу ловить надо, или змея пускать, или гулять подальше.
   — А меня в школьный отряд вовсе не приняли. Серёжка Кучников нажаловался на меня, будто бы я у Семёнихи груши пообтряс. Ябеда такой выискался, а сам когда в прошлом году нечаянно у Гавриловых снежком окно разбил, то и не сознался, а на Шурку подумали, — его мать и выдрала. Тоже этак разве хорошо делать?
   — Ничего! Вот к зиме лесопилка опять заработает, и тамошний отряд и запишемся. Там весёлые ребята. Там ежели и подерутся иногда, то ничего. Ну подрались — помирились. Разве без этого мальчишкам можно? А в школьном отряде — чуть что, сразу обсу-ужда-ают!
   Яшка сердито плюнул и поднялся:
   — Идти надо. Ты посиди ещё, а я наверх — Волку за водой сбегаю.
   Вернулся Яшка минут через десять. Лицо его было озабоченно.
   — Гляди-ка, — сказал он, протягивая ладонь.
   — Ну, чего глядеть-то? Окурок…
   — А как он в верхнюю комнату попал?
   — Так, может, это давнишний, — неуверенно предположил Валька. — Может, это ещё от старого режима остался.
   — Ну нет, не от старого. Вон на нём написано «2-я госфабрика».
   — Тогда, значит, это Стёпкины ребята поверху уже шныряли. Я знаю, у них Серёжка Смирнов тайком курит.
   — Конечно, они, — согласился Яшка. Но тут он посмотрел на окурок, по которому золотом было вытиснено «Высший сорт», покачал головою и сказал: — А только с чего бы это Серёжка Смирнов закурил вдруг такие дорогие папиросы?
   Мальчуганы посмотрели, недоумевая, друг на друга. Потом крепко привязали Волка, наказали ему молчать. И, быстро выбравшись, побежали домой.
   Дергач затянулся дымом цигарки, свёрнутой из махорки, принесенной Яшкой, и, тыкая пальцем на Вальку, спросил:
   — Так это он тебе набрехал, что я козла съел? Скажет тоже! Козёл-то ещё и сейчас в овраге лежит — ногу он себе сломал. Я ему ещё клок травы сунул, чтобы не издох с голоду.
   — Дергач, — спросил после некоторого колебания Яшка, — а где ты живёшь?
   Дергач усмехнулся:
   — Сам при себе живу. Где на ночь приткнусь, там наутро и проснусь.
   — А у тебя родные есть?
   — Есть, да далеко лезть.
   Яшка, сбитый с толку такой манерой отвечать, сказал укоризненно:
   — И зачем ты, Дергач, огрызаешься! Мы ведь тебе не допрос делаем, а ежели спрашиваю я, то по дружбе.
   Дергач все ещё недоверчиво посмотрел исподлобья на ребят и ответил уклончиво:
   — А кто вас знает, по дружбе ли или ещё почему. Я как-то в Ростове под мостом жил. Подсел ко мне какой-то хлюст. Этакий же, как и я, рвань рванью. Колбасой угостил, папироску дал. Ну, то да сё, и начал про мою жизнь расспрашивать. Я ему сдуру возьми да и расскажи. И как от отца с матерью в голодные годы потерялся, и какой я губернии, какой местности, чем живу. Даже про случай, как мясную лавку обокрали, и то рассказал. Дня этак через три подходит ко мне сам Хрящ да как хлоп по шее! А сам газету мне в лицо тычет. «Ты, говорит, чего это язык распустил?!» А я грамоту знаю. Посмотрел я в газету и ахнул. Мать честная! Всё до слова, что я говорил, в газете напечатано — и кличка, и имя, и откуда родом, и, главное, про мясную лавку. Здорово тогда избил меня за это Хрящ.
   — Мы не напечатаем в газету, — испуганно отталкивая от себя такое обвинение, заговорил Валька. — Мы даже ни строки не напечатаем. Я даже не видел никогда, как это печатают, и он не видел тоже.
   Дергач лежал на спине и о чем-то думал. Так, по крайней мере, решил Яшка, потому что, когда человек лежит, уставившись глазами в звёздное небо, он не может, чтобы на думать.
   — Дергач, — спросил неожиданно Яшка, — а кто он тебе?
   — Какой «он»?
   — Хрящ.
   При упоминании этого имени Дергач весь как-то дернулся, быстро повернулся и спросил, недоумевая и озлобленно:
   — Какой ещё Хрящ?
   — Да ты же сам только что про него говорил.
   — А-а… разве говорил? — опять повёртываясь на спину, рассеянно проговорил Дергач. — Так… человек один… У-ух, и человек! — Тут Дергач приподнялся, облокотившись на локти, лицо его перекосилось, и, отшвыривая окурок, он добавил едко: — У-ух, и негодяй… ух, и бандит!
   — Настоящий? — широко раскрывая удивлённо-любопытные глаза, спросил Валька и добавил с нескрываемым сожалением: — А я вот ничего не видел — ни графа живого, ни бандита настоящего.
   Дергач презрительно пожал плечами:
   — А я и графа видел.
   — Живого?
   — Конечно, не дохлого.
   Валька, как и всегда в моменты возбуждения, зажмурил глаза и, проникшись невольным уважением к оборванцу, сказал с плохо скрываемой завистью:
   — И счастливый же ты, Дергач, что всё видел. Дергач посмотрел на Вальку удивлённо, пожалуй, даже сердито:
   — Ух, кабы тебе этакое счастье, завыл бы ты тогда, как перед волком корова! Нет, уж не приведись никому этакого счастья… Эх, кабы мне… — Тут Дергач махнул рукою и замолчал.
   И опять Яшке показалось, что на душе у Дергача есть какое-то большое, невысказанное горе. И, не зная, собственно, к чему, он положил руку на плечо Дергачу и сказал:
   — Ничего, Дергач! Может быть, как-нибудь всё и обойдётся.
   Дергач отшатнулся было, но, встретившись глазами с серьёзно-дружеским взглядом мальчугана, склонил слегка голову и ответил как-то приглушённо:
   — Хорошо бы, если всё обошлось, да только не знаю. И с этого вечера между Яшкой и Дергачом протянулась нить необъяснимо крепкой дружбы.



VIII


   Идея Дергача была прямо-таки гениальна. Посвященный в тайну мальчуганов и их затруднения с доставкой продовольствия Волку, он быстро нашёл выход.
   На рассвете можно было видеть Яшку и Вальку в саду, возле старой бани. Они торопливо выносили оттуда большой чугунный котёл, в котором мать разводила обыкновенно щёлок для стирки белья.
   То обстоятельство, что котёл этот ребята потащили не через двор, а перевалили его прямо через забор к огородам, показывало, что всё это делается без ведома домашних.
   Выбравшись на тропинку, мальчуганы подхватили котёл за ручки и поспешно скрылись в кустах.
   Если бы проследить их дальнейший путь, то можно бы было видеть их пробегающими мимо мусорной свалки и исчезающими в провале глубокого пустынного оврага. Здесь было тихо и безветренно, только жужжанье неуклюжих шмелей да неумолкаемый рокот весёлых кузнечиков заполняли утреннюю тишину.
   Ребята остановились передохнуть.
   — Ну и ловко же мы справились! Надо ведь было этакую махину вытащить. А к вечеру мы опять обратно стащим, и всё будет шито-крыто.
   — Вечером-то труднее будет, Яшка, народу больше.
   — Ничего, справимся как-нибудь! Ну, пойдём. Они свернули в одно из бесчисленных ответвлений русла оврага и вскоре увидали дымок костра и Дергача, деловито хозяйничавшего возле огня.
   Дергач держал в руке нож и пучком сырой травы обтирал окровавленное лезвие. Рядом лежала только что содранная козлиная шкура и разрезанная на части туша.
   — А я уж думал, что вы не придёте, — сказал приблизившимся ребятам Дергач. — Смотрите-ка, как я мясо разделал. Тут теперь Волку на неделю хватит. Надо проварить только покрепче да соли больше бухнуть, чтобы не испортилось. Ну, давайте за работу, живо!
   Дергач распоряжался умело и уверенно. Валька был командирован собрать хворост. Яшка камнем вбивал стойки для котла, а сам Дергач обчищал от сучьев перекладину.
   — Ребята! — возбуждённо говорил Валька, бросая на землю огромную кучу хвороста. — А внизу ящериц сколько! Огромные есть, давайте потом наловим.
   — Можно потом наловить, а сейчас давай подбрасывай, распаливай огонь.
   Пламя, яростно пожирая сухую листву подброшенных веток, высоко взметнулось и полыхнуло теплом на лица мальчуганов, и без того раскрасневшиеся.
   В котёл, наполненный водою из соседнего ручья, наклали куски мяса и высыпали чуть не целый фунт соли.
   — Так… готово теперь. С неё Волк так разжиреет, что скоро с телёнка станет.
   Завалились все на траву. Солнце высушило уже росу. Пахло мятой, полынью и мёдом.
   Лежали сначала молча. Высоко в небе звенели беспечные, счастливые жаворонки да где-то далеко в стороне мычало выгнанное на луга стадо.
   — Валька! — лениво сказал, не поворачивая головы, Яшка. — Я нашёл карточку-то… Ну, какую! С пальмой, которую я тебе показать обещал.
   — А ну дай.
   Валька приподнялся, рассматривая выцветшую фотографию, и лицо его приняло несколько разочарованное выражение:
   — Ну уж! Этакую пальму-то я в трактире видал через окошко, только не знал, что пальмой называется. А граф-то так себе, какой-то вертлявый, только нос вперёд крюком выдался да подбородок четырёхугольный.
   — Это у них в семье все такие. Батька говорил, что у всего ихнего рода этакие носы, как у ястребов, так уж по наследству пошло.
   — А ну дай, я посмотрю! — отозвался Дергач, гревшийся на солнце.
   Он поднёс фотографическую карточку к глазам и в ту же секунду слегка вскрикнул и быстро перевернулся.
   Змей! — испуганно вскрикивая, взвизгнул Валька. Яшка подпрыгнул тоже.
   Но Дергач не шевельнулся, схватил фотографию обеими руками и жадно впился в неё глазами.
   — Где змей? Чего ты врёшь, дурак? — рассердился на Вальку Яшка. — Я вот тебе дам затрещину, чтобы знал, как спугивать.
   Валька виновато заморгал глазами:
   — Так разве же это я! Это же Дергач… чего он как ужаленный вертанулся.
   Яшка с удивлением посмотрел на Дергача. Лицо того было взволнованно и глаза блестели.
   — Кто это? — спросил Дергач, показывая на карточку.
   — Это… это граф здешний… то есть сын графов. Их в революцию разгромили. А где Волка-то мы прячем — это ихняя усадьба была.
   — Вон оно что! — пробормотал Дергач, засовывая карточку в карман. И, отвечая на Яшкин вопросительный взгляд, добавил: — Потом отдам!… А ну-ка, чего мы заканителились! Огонь чуть не погас. Давай хворосту.
   Долго — почти весь день — возились в овраге ребятишки. Собирали сучья, играли в колышек, поймали внизу четырёх ящериц и завязали их занятно в тряпицу.
   Только что окончили варить козлятину, как Валька, разыскавший поверху дикую малину, кубарем скатился вниз.
   — Ребята, — прошептал он взволнованно, — по тропке из леса Стёпка, Мишка и Петька идут… должно быть, за грибами ходили. Вот бы накрыть их!
   — Нет, — ответил Яшка, переваривая в себе желание отколотить своих заклятых врагов. — Ежели мы вдвоём выскочим, то они набьют нас, потому что их больше. А ежели с Дергачом, тогда они узнают и всем расскажут, что мы с ним заодно.
   — Дай я один пойду, — задорно предложил Дергач, и, схватив палку, он, как ящерица, начал пробираться наверх.
   Валька и Яшка забрались к краю оврага и, чуть высунув головы, приготовились наблюдать, а на крайний случай, уже невзирая ни на что, прийти на помощь товарищу.
   Дергач остановился за кустом у тропки и стал караулить. Едва Стёпкина компания приблизилась, Дергач вышел и, чуть расставив ноги, загородил им дорогу.
   Столь неожиданное появление опасного противника заставило остолбенеть мальчишек. Но, сообразив тотчас же, что их трое, а он один, они решили защищаться.
   — Бросай корзину! — крикнул Дергач вызывающе. Вместо ответа Стёпка поставил корзину и наклонился за камнем; остальные двое сделали то же.
   — А, так вы вот как! — рассерженно крикнул Дергач, и, оглушительно засвистев, он бросился с поднятой палкой на врагов.
   — Кровь! — в ужасе крикнул вдруг кто-то, разглядев красные руки Дергача.
   И, вероятно, предположив, что страшный Дергач только что совершил кровавую расправу над каким-либо путником, все трое, не дожидаясь, пока и их постигнет та же участь, в панике бросились бежать, преследуемые издевательским свистом Дергача.
   — Видал, — восхищённо завопил Валька, — как он один на троих! Ой! Ой! Как хорошо, Яшка, что мы сдружились с Дергачом! — И Валька вне себя от восторга принялся кататься по траве.
   Дергач спустился к костру, молча бросил захваченную корзину и опять лёг.
   — Как это ты их здорово! — сказал Яшка, подсаживаясь рядом.
   Дергач слегка улыбнулся, махнул рукой, как бы говоря, что не стоит о таком пустяке разговаривать, и опять, вынув фотографию, принялся её рассматривать. Яшка высыпал грибы на траву, а старую корзинку кинул в огонь.
   — Зачем ты?
   — Нельзя же с ихней корзиной домой возвращаться, узнать могут. А грибы мы потом ссыпем в опростанный котёл и домой стащим, а там в свои лукошки пересыпем. А если матери станут ругаться: где пропадали? — мы скажем, что за грибами ходили. Грибы-то во какие… белые, берёзовиков вовсе мало.
   Совсем уже вечерело, когда Дергач, нанизав куски мяса на бечеву, отправился снести продовольствие в «Графское», а ребята, подхватив котёл, потащились к дому.
   Они благополучно миновали тропку, никого не встретили на огородах и уже в саду столкнулись с поливавшей грядки Яшкиной матерью.
   — Это вы что же, идолы, делаете? Это вас куда с котлом носило? — грозно приближаясь, спросила она.
   Валька, как и всегда в таких случаях, стремительно дал ходу, а Яшка так оторопел, что только и нашёлся ответить:
   — Мы, мам, за грибами… мы, смотри, каких белых…
   — Это с котлом-то за грибами? — остолбенела мать. — Да ты чего врёшь-то!
   Получив затрещину, Яшка взвыл не столько от боли, сколько по обычаю, и улепетнул во двор.
   Мать подошла к котлу, заглянула в него и, увидав большую груду грибов, пришла в ещё большее недоумение:
   — Батюшки вы мои! Да что же это такое? Я думала, он врёт, что за грибами… а он на самом деле… — И она беспомощно развела руками. — А только… только где же это видано, чтобы по лесу с двухпудовым котлом за грибами ходили… Да уж они, не дай бог, не сошли ли и на самом деле с ума?



IX


   В этот вечер Яшку из дома больше не выпустили. Валька покрутился было возле его окна, посвистел. Но оттуда вдруг выглянуло рассерженное лицо Яшкиной матери и послышался её суровый голос:
   — Я вот тебе посвищу! Я тебе посвищу, поросёнок этакий! Я вот тебе сейчас ведро с помоями на голову выплесну!
   Валька шаром откатился подальше и решил, что Яшку заперли либо засадили за арифметику и придётся одному бежать ныретку перекидывать.
   Он захватил с собою «кошку», то есть якорь из гвоздей, подвешенный к тонкой бечеве, и понёсся к речке.
   Солнце уже скрылось. Над почерневшей рекою раскинулись облачка тёплого пара. Валька спустился к старой искорёженной раките, раскинувшейся возле поросшего осокой берега, взял конец бечевы в левую руку, правой раскачал «кошку» и, наметив место, быстро выбросил её вперёд.
   Вода булькнула. Испуганно бултыхнулись с берега встревоженные лягушки.
   Валька потянул конец бечевы — бечева не натягивалась.
   — Не зацепило! — догадался он и перебросил «кошку» чуть правее.
   — Ага… теперь есть!
   Сердце его затрепетало, как птица, запутавшаяся ночью в кустах, когда неуклюжие прутья ныретки показались над поверхностью воды.
   — Эх, кабы щука… либо налим фунта на три.
   Он выхватил ныретку, поднял её к глазам и, не обращая внимания на струйки воды, стекавшие ему на штаны, принялся рассматривать улов:
   — Две плотвы… три ерша, три сайги и два рака. Валька вздохнул разочарованно, нанизал рыбёшек на кукан. Раков выбросил в реку, ныретку перекинул на другое место и, свернув «кошку», выбрался наверх.
   Была уже ночь. Красной дугою выглядывал из-за леса край огромной луны. И, озарённые её слабым сиянием, развалины графской усадьбы казались теперь снова величественным, крепко спящим замком.
   Но что это? Валька подпрыгнул, точно зацепил ногой за корягу, и выронил кукан. Одно из окон спящего замка озарилось изнутри слабым светом.
   «Что за штука? — подумал Валька. — Кто это там?… Ага! Да это, конечно, Дергач зажёг свечу. Но чего он там бродит? Как он, дурак, понять не может, что отсюда могут увидать мальчишки и заинтересоваться!»
   Валька наклонился, отыскивая оброненный кукан. Когда он поднял голову, то света в окошке уже не было.
   И на Вальку напало сомнение, что не лунный ли отблеск на случайно сохранившемся осколке стекла принял он за огонь.
   «Надо будет завтра спросить Дергача, — решил он. — Ежели он не зажигал огня, то, значит, мне показалось».



X


   С утра Яшку нарядили в новые штаны, праздничную рубаху, и из сундука мать достала пахнущий нафталином картуз.
   — Мам… а картуз-то зачем? — запротестовал было Яшка. — Сейчас не осень и не зима, и так жарко.
   — Помалкивай! — оборвала его мать. — Хочешь, чтобы судья посмотрел на тебя и сказал бы: у, какой хулиган, весь растрёпанный! Да рожу-то получше умой. Да если спрашивать тебя чего будут, то отвечай скромно да носом не шмыгай.
   В суде они встретили Стёпкину мать — лавочницу, разряженную в старомодную плюшевую кофту, и Степку, до того зачёсанного назад, что, казалось, глаза его даже по лбу подались.
   Матери расселись молча, не поздоровавшись. Стёпка же ухитрился показать Яшке язык, на что тот повернул ему в ответ аккуратно сложенную фигу.
   Началось разбирательство этого запутаннейшего дела по встречным искам о возмещении убытков.
   Первый — о стоимости трёх кур, задушенных собакой, носящей кличку «Волк». Второй — о стоимости двух утят и куска вареного мяса, похищенных котом, носящим кличку «Косой». Сначала ничего не возможно было понять. Выходило как будто бы так, что кур никто не душил, а мяса никто не утаскивал. Потом вдруг оказалось, что куры сами виноваты, ибо забрели на чужую территорию и разрывали грядки с рассадой.
   А утят сожрал и мясо стащил не «Косой» кот, что Стёпкин, а «Бесхвостый» Сычихин, который давно уже имел репутацию подозрительной личности, занимающейся тёмными делами. Однако бойкая Сычиха тотчас же клятвенно присягнула в том, что «Бесхвостый» вовсе не её кот, а живёт он на чердаке её бани самовольно, сам заботясь о своём пропитании, и никакой ответственности за него она нести не может.
   — Свидетель Яков Бабушкин, — спросил судья, Егор Семёнович, добрый старик со смеющимися глазами, — ответьте мне на вопрос: были ли вы во дворе, когда собака Волк бросилась на соседских кур?
   — Был, — отвечает Яшка.
   — Что вы делали?
   — Мы… — Яшка заминается.
   — Отвечайте… не бойтесь, — подбадривает судья.
   — Мы с Валькой пуляли из рогуль.
   — Из чего-о?
   — Из рогуль, — смущаясь, продолжает Яшка. — Палка такая с резиной, в неё камень заложишь, а он как треснет!
   — Куда треснет? — удивляется судья.
   — А куда нацелиться, туда и треснет, — объясняет Яшка и окончательно сбивается, услышав гул сдержанного хохота.
   — Так!… И что же вы сделали, когда увидели, что собака Волк душит соседних кур?
   — Так они, товарищ судья, сами лезли к нам на грядки…
   — Я не про то! Вы ответьте, что вы сделали, когда увидали, что собака душит кур?
   — Мы… так мы когда подошли, то уже Волк убежал.
   — А куры были уже дохлые?
   — А кто их знает… может, и не дохлые… может, они просто с перепугу обмерли.
   — Садитесь… Свидетель Степан Сурков. Верно ли, что ваши куры забрели на чужой огород?
   — Они не сами забрели, их нарочек зерном подманили.
   — Почему же вы думаете, что подманили?
   — Обязательно подманили. А то чего же они на чужой двор пойдут? Что у них, своего нет, что ли?
   — Когда вы подобрали кур, то они были уже дохлые?
   — Вовсе дохлые… а у одной даже полноги не хватало. Мать как понесла их на базар продавать, то тех двух ничего, а эту третью насилу…
   Тут Степан, почувствовав вдруг тычок в бок со стороны сидевшей рядом матери, внезапно умолкает.
   Но уже поздно, и судья спрашивает строго и удивлённо:
   — Так, значит, вы… дохлых кур продали на базаре? Стёпкина мать чувствует, какую оплошность допустил её сын, и пробует вывернуться:
   — Врёт он, товарищ судья! Куры только помяты были, а вовсе ещё живые; я их, конечно, зарезала и продала.
   — Та-ак! — растягивая слова и хитро сощуриваясь, говорит судья. — Значит, вы утверждаете, что зарезали своих живых кур и продали их на базаре… Но позвольте: о чем же тогда может быть иск?