Кроме них, в фойе никого не было. Леви остановился как дурак, он уже слишком далеко зашел, терять было нечего, и он спросил у нее, глядя прямо в ее жестокие глаза:
   – Спички есть?
   После некоторого колебания она дала ему спички.
   Леви взял их, сокрушаясь: болван, сначала просят сигарету, а потом уже спички. Теперь пришлось делать вид, что он ищет по карманам сигареты. Улыбнулся ей улыбкой Кэри Гранта и сказал:
   – Боюсь, что вам придется дать мне и сигарету.
   Опять поколебавшись, теперь чуть-чуть дольше, она дала ему сигарету.
   Леви закурил.
   – Теперь вы, наверное, ждете, что я попрошу вас покурить за меня? – неестественно хихикнул он.
   Она повернулась боком к нему, ничего не ответив.
   Леви ее профиль чрезвычайно понравился. Какая же она хорошенькая. Не идеальные, конечно, черты. Лучше, чем Грейс Келли, но далеко до Софи Лорен.
   Некоторое время они курили молча.
   – Ты даже не затягиваешься, – заметила она.
   – Это только во время тренировок, – выдавил он, обрадованный, что хоть что-то мог сказать. Поскольку, она не поинтересовалась, чем же он занимается, он это сообщил сам: – Я – марафонец.
   Казалось, она совсем потеряла интерес к нему.
   Не получается, ты упустишь ее, мысленно закричал Леви, ну давай, выдай что-нибудь потрясающее, покажи, что ты не дурак!
   – Сигареты... – небрежно пожал плечами Леви. – Могу курить, а могу и нет, но вот что интересно, женщины просто одержимы курением. В «Таймс» недавно статья была о том, что женщины не могут бросить курить, как мужчины. Интересно, почему?
   «Ты оскорбил ее женское достоинство, болван, вдруг она „феминистка“, и как ты только умудрился спороть такое?»
   Наконец Прекрасное Видение повернулось к Леви и спросило ледяным тоном:
   – Что ты пристал ко мне?
   Чтобы не раскашляться, Леви отшвырнул сигарету и наступил на нее.
   – Пристал? Пристал к тебе? Ты, наверно, рехнулась, вот что! Ты кто? Джеки Онассис? Больно надо к тебе приставать? Я не хочу сказать ничего обидного, но это ты села за мой стол; у меня все шло прекрасно, пока не влезла ты. Я только разложился и начал важное исследование, и вдруг заявилась ты. Так что если кто и пристал, то это ты ко мне. Ко мне иногда пристают девушки, но я никогда не тираню их, не ставлю в безвыходное положение. Когда люди ведут себя нескладно, надо им оставить место для отступления, не загонять их в угол. Я так поступаю, когда ко мне пристают, все равно кто, надо понимать, быть вежливым...
   Леви мог бы говорить еще и еще, но надобности уже не было: она выбросила сигарету и вышла из фойе в ночь.
   Вранье, хотелось ему крикнуть девушке, вранье все это. Я приставал к тебе, потому что ты хорошенькая, а я – ничто, я – тряпка, не могу даже пробежать весь марафон, но давай попробуем еще, вот увидишь, я заставлю тебя улыбнуться...
   Еще один ослепительный пассаж, произведенный всеобщим любимцем, признанным Казановой, легендарным Томасом Бэйбингтоном Леви. Леви стоял, обдумывая неудачную попытку. Такие провалы случались у него редко. Он так отбрил свою избранницу, что она умчалась, позабыв про книжки.
   Ее книжки!
   Леви рванул обратно в зал, схватил свои книги и ее тоже, спрятался за дальнюю полку с журналами у стойки библиотекаря.
   Через пять минут Прекрасное Видение показалось у входа в читальный зал и устремилось к столу в углу, где недавно еще лежали книги. Она остановилась, оглянулась, сделала еще несколько шагов, осмотрела все вокруг и ушла.
   Еще через пять минут Леви уже нажимал на кнопку звонка с ее именем в доме, где неподалеку от университета жили студенты.
   Она спросила через интерком:
   – Кто там?
   – Мисс Опель?
   – Кто там? – Ее акцент – швейцарский, может, и славянский. Леви плохо разбирался в акцентах.
   – Это Том Леви, марафонец.
   – Тебе опять нужна сигарета?
   Леви рассмеялся.
   – Нет, ты забыла свои книги. Я решил тебе их занести, мне по пути.
   – Очень мило. – Она открыла дверь.
   – Вот они. – Он отдал ей книги.
   Она кивнула.
   – Спасибо. До свидания.
   – До свидания, Эльза, – сказал Леви и добавил: – Имя и адрес я нашел на обложке тетради, мисс Опель.
   – Понятно. Еще раз спасибо и до свидания.
   – До свидания, – повторил Леви.
   – Ты говоришь «до свидания» и стоишь на месте.
   – Я подвернул лодыжку, – соврал Леви.
   – Ты не хромал, когда входил в холл. Где ты прятался? – спросила она.
   – Прятался? – переспросил Леви, прикидывая, не начать ли ему снова извергать гнев, как в фойе, когда она в первый раз обвинила его в приставании.
   – Я вернулась сразу, как только вспомнила про книги. Их на столе не было и твоих тоже.
   – Даже не знаю, как это получилось, – смутился Леви. – Я сидел и занимался все это время.
   – Значит, я что-то напутала. Спасибо, мистер Леви. До свидания. – Она закрыла дверь.
   – За стойкой библиотекаря, там я прятался, – ответил Леви из коридора.
   Она открыла дверь, пристально взглянула на него.
   – Почему?
   – А больше негде было спрятаться.
   – Нет, зачем ты вообще прятался?
   – Ну, не хотел, чтобы ты видела, как я ограбил тебя.
   – Тебе и сейчас неудобно?
   – Да. Очень.
   – Поэтому ты потеешь?
   – Отчасти. Я бежал сюда бегом. Я всегда бегаю.
   – Ты всегда преследуешь людей, которые садятся за твой стол в библиотеке? Это у тебя что – навязчивая идея?
   Леви покачал головой, кивнул, пожал плечами, опять кивнул.
   – Просто ты хорошенькая. – Не то он опять сказал, понял Леви, когда произнес эти слова.
   – Ну и что, я ведь не виновата в этом.
   – Знаешь, не могу я как-то распространяться насчет твоей красоты, я тебя совсем не знаю, может, ты просто кукла набитая, зачем мне врать тебе?
   – Но ты хочешь узнать меня?
   – Да, мэм.
   – Потому что я хорошенькая?
   – Да.
   – Сколько тебе лет?
   – Двадцать пять.
   – Ты всегда так неуклюж с женщинами?
   – Как-то не получается...
   – Мне тоже двадцать пять, а тебе, может, лет через десять исполнится двадцать шесть. Я работаю сейчас сиделкой, и у меня нет времени.
   Но я бы сделал тебя счастливой, хотел сказать Леви. Потом он подумал: слушай, олух, не скрывай такие мысли, скажи ей, терять нечего.
   – Знаешь, я бы сделал тебя счастливой.
   Она удивилась.
   – Да, это правда, – быстро заговорил Леви, – я все разузнал о выхаживании больных. Я способный, и мы часами болтали бы о разных перевязках...
   Она рассмеялась.
   – Мы ведь еще увидимся? Ну скажи «да»!
   – Нельзя так выпрашивать...
   – Я не выпрашиваю, черт побери. Я лучше всех окончил колледж, я шел впереди в группе стипендиатов Родса, милая. Люди с таким прошлым не выпрашивают ничего у глупеньких курящих сиделок. Разве сиделки курят? Если ты не видишь разницы между выпрашиванием и мольбой, со мной у тебе ничего не выйдет.
   – Если я соглашусь встретиться еще раз, ты заткнешься?
   Моя берет, подумал Леви. Вот это да! Он быстро кивнул.
   – Ну ладно, – сказала она, помолчав. – Ладно. Мы с тобой встретимся. – И потом вдруг провела пальцами по его щеке. – Но ничего хорошего из этого не выйдет.
   – Кто знает, – Бэйб посмотрел ей в глаза. Она казалась печальной и от этого стала еще краше.
   Эльза потерла ладонью его щеку.
   – Я знаю, – мягко ответила она.
* * *
   * * *
* * *
   Оставшись одна, она выкурила сигарету, потом другую. Потом взяла трубку телефона и позвонила Эдхарду.
   – Он ужасно милый, – произнесла она, – наивный и очень добрый.
   Некоторое время она молча слушала.
   – Извини, что голос звучит утомленно. Нет, ничего, я просто устала.
   Опять молчание.
   – Да, можно сказать, он счел меня привлекательной.
   Молчание.
   – Сколько у меня времени?
   Долгое молчание.
   – Я постараюсь. – Она закрыла глаза. – Если повезет, через неделю он будет любить меня.

8

   Бэйб достал свой старенький «ремингтон» и принялся печатать.
   "Док? Это я, лучше присядь. Присядь, это важно, у меня невероятное, тяжелое к тебе дело. Ты уже подумал, бой ты мой, опять я влюбился, еще раз по уши втрескался.
   Точно.
   Док, Док, не знаю, с чего начать.
   Начни с передних зубов, расскажи, как ее череп, покрытый редкой растительностью, поблескивает при луне.
   Не угадал.
   Нормальные зубы и волосы? Странно. У последней перьев было не больше, чем у гусеницы. Гм-мм. Значит, нет сисек, но великий ум. Или, может, три сиськи и великий ум? Так?
   Не так, и пошел к черту!
   В школе она, наверно, была защитником в хоккейной команде. Икры, как у Бронко Нагурски, плечи, как у Лэрри Кшонки, но фигура в общем красивая от физических упражнений.
   Заткнись и слушай. Я знаю ее чуть больше недели, и каждый раз, когда я захожу за ней, я схожу с ума. С каждым днем она все потрясней, нежнее, божественнее, совершеннее, безупречнее, идеальнее, утопичнее, превосходнее, безукоризненнее.
   И я в своем уме.
   А то я могу сводить тебя к психиатру.
   А теперь о ее недостатках: зовут ее, как ни прискорбно сообщить, – Эльза Опель.
   Это ничего, я как-то ездил на машине, которая тоже звалась «опель».
   Она моего возраста, швейцарка и сиделка...
   Это не так страшно, а если бы она была стюардессой?
   Она без недостатков. Потрясающая! Всю жизнь я пускал слюни, глядя на подружек моих приятелей.
   Так она вызывает слюноотделение? Это ты хочешь сказать? Ну и что. Нормальный процесс. И вообще это лучшее, что можно со слюной делать. Ее, кстати, мало в организме, слюны этой. Есть еще какие-нибудь достоинства? Говори сейчас.
   Все ошибаются. Но не в этот раз. Док, растряси зад, я буду чертовски рад, приезжай и взгляни на нее. Нью-Йорк не так уж далеко, давай. Хочу посмотреть, как у тебя от нее мурашки по спине побегут, ей-богу хочу. Да, забыл тебе еще об одном сказать.
   Давай, добивай меня.
   Она меня любит. Правда. Прекрасная девушка, прекрасная, несравненная, милая, понимающая девушка, и я для нее что-то значу. После всех мерзких лет я просто блаженствую. Бэйб".

9

   Сцилла лежал в кровати и жмурил глаза. Во сне он был слишком медлителен, это плохо, даже во сне такого раньше не было. И кто бы мог подумать, бил его Менгеле.
   Менгеле, начальник экспериментального блока в Освенциме, врач, которого называли Ангел Смерти, тот, который чуть не сошел с ума, пытаясь вывести породу голубоглазых людей, как собачник пытается вывести породу с укороченными ушами.
   Они были в лаборатории Менгеле в Освенциме, но Сцилла оставался спокоен. Он возвышался на полголовы над ста шестьюдесятью восемью сантиметрами доктора-убийцы, более того, дверь в комнате была открыта и вела на свободу. Сцилла никогда не был в Освенциме, не встречал Менгеле, но во сне бывает всякое, и сейчас это всякое как раз и происходило.
   – Я в отчаянии, – сказал Менгеле.
   – Почему?
   – Не могу добиться нужного оттенка голубизны глаз у младенцев. Вчера от бессилия швырнул ребенка в огонь. Зря это я, конечно, нельзя давать эмоциям волю.
   – Для нас это важно, – согласился Сцилла.
   – Я просто благодарю Бога за то, что он послал вас мне на помощь.
   – Чем я могу помочь вам?
   – Мне нужна кожа. Для трансплантации, а у вас как раз тот оттенок, какой мне нужен.
   Сцилла пожал плечами.
   – Лоскуток кожи – ерунда. Берите.
   – Нет, нет, – покачал головой Менгеле, – лоскутка мало, мне нужна вся кожа, до последнего кусочка, мне надо ободрать вас целиком.
   – Не думаю, – возразил Сцилла, – что мне это понравится. – Он сделал маленький шажок в сторону открытой двери, ближе к свободе.
   Менгеле не пошевелился.
   – Выслушайте меня, я предлагаю вам огромное благо.
   Сцилла покачал головой.
   – Если я останусь без кожи, люди будут видеть меня насквозь.
   – Это и есть мой дар, разве вы не понимаете? Все будут видеть вас насквозь, и вам не придется больше лгать. Подумайте, какой груз упадет с ваших плеч – необходимость лгать. Ложь вам больше не будет нужна, так как кожа перестанет скрывать ее, и все будут видеть, что вы говорите правду. Вы ведь достаточно уже наговорили лжи, признайтесь.
   – Да, это так.
   – И вы хотите положить этому конец, признайтесь? Вы лжете так часто, разве вам никогда не хотелось резануть правду?
   – Хотелось.
   – Ну вот, я вам и предоставлю такую возможность. Вечная правда. Покой. Спокойствие, которое ведомо только честным людям.
   – Не надо.
   – Не давайте воли чувствам. – Менгеле протянул к нему свои крохотные ладони хирурга.
   Сцилла бросился к двери.
   Но слишком медленно.
   Менгеле опередил его, захлопнул дверь. Теперь они остались один на один в лаборатории. Менгеле медленно пошел на него.
   А он, Сцилла-скала, умеющий убивать любой рукой, начал пятиться от этого сумасшедшего. Он, великий Сцилла, оторопел перед ничтожеством, бездарным врачом, который не мог добиться даже нужного оттенка глаз.
   Менгеле удивился:
   – Почему вы боитесь меня?
   – Я не боюсь. В моем теле нет страха. – Менгеле протянул к нему руки.
   – Я применю силу, – предупредил Сцилла.
   – О нет, только не это, – сказал Менгеле и, взяв Сциллу за руку, подвел к столу и уложил на него. – Больно не будет, обещаю. Я только сделаю неглубокий разрез от шеи до лба, а потом сниму всю кожу. Боли не будет, словно снимаешь пижаму. – Менгеле взял нож. – Вот видите, – сказал он, когда нож рассек кожу, – даже крови нет. – Он отложил нож, снял кожу.
   – Сейчас принесу зеркало, у вас чудесные вены.
   – Не надо.
   – Полюбуйтесь, – Менгеле протянул ему зеркало.
   Сцилла успел глянуть в него, прежде чем проснулся, жмурясь.
   Ого!
   Пустой, взвинченный, Сцилла лежал, уставившись в потолок. Он понятия не имел, к чему такой сон, что творилось в его подсознании, но в одном был уверен: чего бы в подсознании этом ни творилось, мрак там стоял беспробудный.
   Сцилла рывком выдернул свое мускулистое тело из постели и сел, растирая пальцы. Сцилла-губка, вот на кого он сейчас похож. Сцилла-мякиш.
   Хватит!
   Он встал, схватил бутылку шотландского виски и подошел к окну гостиницы «Рафаэль». Он пил и смотрел на Триумфальную арку. Сколько сейчас времени? Сцилла взглянул на часы. Скоро полшестого. А в Америке сейчас за полночь, Джейни спит без задних ног. Если в программу Олимпиады включат состязания по сну, с Джейни никто не сможет тягаться. Спящая красавица.
   Сцилла оделся, спустился вниз, разбудил портье, запасся кучей телефонных, жетонов. Предосторожности были излишними, если за ним следят свои, какая разница, прослушивается его телефон в номере или нет? Привычка. Сцилле нравилось быть в движении.
   И вообще, хотелось на свежий воздух. На улице было все еще темно, когда он принялся искать телефон-автомат. Сцилла не боялся ходить по ночным улицам: он был высокий, широкоплечий и мог убить одной рукой. Походка у него была спортивная, комплекция внушительная – грабители никогда не приставали к нему.
   Наконец он нашел будку около Арки и после долгих мучений и объяснений на полуфранцузском, гудков, щелчков и долгих ожиданий услышал сонный голос Джейни:
   – А? Что? Кто? Сколько времени? Привет!
   – Говорит бюро добрых услуг, – сказал Сцилла. – Разве вы не просили разбудить вас?
   – Шуточки?! – раздался вопль в трубке. – За три тысячи миль, да еще посреди ночи, шутки шутить? Морду за такое бить надо.
   Сцилла начал плавный переход к коду, а сначала его очень раздражали неудобства этой процедуры. Теперь же код казался приятной игрой.
   – Ты еще спишь? Или уже можешь разговаривать?
   – Частично.
   Ключевым словом было «частично». «Ни в одном глазу» значило, что все в порядке. «Частично» говорило о том, что Сцилле о чем-то придется догадываться самому.
   – Тогда я еще раз позвоню. Я только хотел сказать, что вернусь раньше на три дня, но так как ты бодрствуешь только частично, я не буду беспокоить тебя. Не сердись, что разбудил.
   – Ничего, мне все равно надо было вставать.
   Они закончили разговор шуткой, трубки повесили одновременно, теперь Сцилле предстояло ждать десять минут. Слово «частично» в ответе значило, что Сцилла позвонит еще раз на телефон в гараже, который находится под их домом. Десять минут понадобится Джейни, чтобы окончательно проснуться, одеться и выйти.
   Еще не было шести часов, нисколько не потеплело. Сцилла продрог и недоумевал, зачем он оставил бутылку виски в комнате, где она никому не нужна. Почему он до сих пор не бросил все это и не уехал с Джейни в Лондон? Купил бы или снял себе домик, выстроенный из старинной конюшни, и сидел себе там и смотрел бы телевизор, ходил в бакалею – жил бы себе как все, счастливо и спокойно...
   И неважно, что Отдел не позволяет никому уходить, не отпускает живым. Если бы только разбогатеть, по-настоящему разбогатеть, он бы откупился от них, попытался хотя бы, а если бы не сработало, купил бы себе островок в Тихом океане, укрепил бы его, а дальше пусть беспокоится Отдел.
   Остров в Тихом океане, Боже... Сцилла покачал головой. Может, оно и к лучшему, что он оставил виски в номере: несколько глотков и то подействовали на его мозги.
   Сцилла набрал номер, выслушал опять все щелчки и гудки и в награду снова услышал голос Джейни.
   – Ты где? – Джейни, кажется, в плохом настроении.
   – На воле в свободном Париже, первоклассное местечко, или это так про Лондон говорят? Поехали в Лондон, мне он нравится, а тебе?
   – Где ты конкретно? На улице, в Отделе? Почему не спишь, ведь еще шести нет?
   – Сон приснился мерзкий. Решил прогуляться.
   – Значит, ты один?
   – Как перст.
   – Смотри у меня, козел. Терпеть не могу, когда ты путешествуешь без меня. А сильно мерзкий?
   – Сон? – Сцилла пожал плечами. Врать смысла нет. Джейни все равно почувствует. – Очень. Очень мерзкий.
   – Мой врач в таких случаях рекомендует виски.
   – Не помогло.
   – Возвращайся назад, это рекомендую я. Самое лучшее лекарство – я.
   – Принимать каждые четыре часа.
   – Как бы не так, ты давно уже немолод.
   – Ты ответишь за такие речи, уродина.
   – Вообще-то меня зовут Джейни.
   Сцилла прислушался и убедился, что голос в трубке стал бодрым. Тогда он приступил к делу.
   – Почему «частично»?
   – Каспар Сцель погиб.
   – Ого!
   – Вот именно.
   – Когда?
   – Почти две недели назад, на Манхэттене. В районе Йорквилля. Он ехал в машине, а какой-то тип пытался его обогнать, я оба врезались в бензовоз. Сгорели оба, машины тоже. Опознать было нелегко, поэтому, наверное, новости еще не дошли до тебя. Он носил фамилию Гессе, и о нем никто не знал. Ну вот и все. Ты еще там, что молчишь?
   Сцилла что-то буркнул.
   – Расстроился?
   – Трудно сказать. Сразу и не сообразишь.
   – Что, эта новость многое изменит?
   – Уже изменила. Нельзя сказать точно, но, видимо, есть какая-то связь между смертью в Нью-Йорке и инцидентом с Ченом. Чей был наемником, кто-то должен был его нанять. И потом... Робертсон сказал, что звонили из Южной Америки и предупредили о смене курьера.
   Сцилла призадумался, надо было отвечать, но незачем посвящать Джейни в детали.
   – Многое ли изменит? – спросила Джейни.
   – Все изменит.

10

   – Холодно? – спросил Леви.
   Эльза покачала головой.
   Они сидели на утесе у озера в Центральном парке. Внизу покачивалась на воде лодка под порывами вечернего ветра. Леви знал, что Эльза лжет: на нем свитер, а на ней – нет, и он продрог. Холодало, и треклятый зуб давал о себе знать все сильнее. Как обычно, когда портилась погода. Все тот же самый передний верхний зуб. Давно уже надо возвращаться, но они просидели здесь целый час с тех пор, как солнце начало садиться, и все было так чертовски здорово, что ему не хотелось двигаться с места.
   Эльза обвила его рукой.
   – Теперь не холодно?
   Леви нежно поцеловал ее. Поначалу он был грубоват с ней, думал, ей нужно такое проявление мужского начала, девушка ее красоты уже видела не одного поверженного. Но ей не понравилась его грубоватость, и после вечера-другого обещания он понял, что он нужен ей такой, какой есть, – нежный. Нет-нет, внешне он совсем не такой – весь угловатый и костистый, с острыми локтями, слишком неуклюжий, чтобы быть мягким. Но в душе он не такой. Ему нравится обниматься, даже просто держаться за руки. Но и спать с женщинами было неплохо, Леви уже это пробовал. С Эльзой у них до этого еще не дошло, но к сексу Леви относился очень положительно. Ему нравилось думать, что он хорош в постели, и если бы он был к тому же и красивым мужчиной, то во время каникул пользовался бы грандиозным успехом у дам. Красив Леви не был, но относился к этому спокойно.
   Эльза коснулась его щеки.
   – Какое красивое лицо, – прошептала она.
   – Все так говорят, – сообщил ей Леви, – даже на улице незнакомые люди останавливаются и говорят.
   Она улыбнулась ему, и ее язык скользнул по его губам.
   – Как здорово! – восхитился Леви. – Сделай еще раз, и я не буду сомневаться, что ты умеешь. Эльза еще раз поцеловала его.
   – Я всегда жалею бездомных и извращенцев, так что тебе здорово повезло.
   Она обняла его уже двумя руками. Леви чувствовал, как она дрожит всем телом.
   – Эй, да ты замерзаешь! Да и лодку давно пора сдавать.
   – Постой, мне нравится мерзнуть, сидеть тут и болтать, давай побудем еще здесь.
   Леви нежно поцеловал ее в шею.
   – Гомер Вергилий Леви, – проговорила Эльза. – Он был знаменитым, твой отец?
   – Старый Гомер? Ну, не так, как Энн-Маргарет или Донни Осмонд, но среди историков слава у него была приличная.
   – Какое ужасное имя для ребенка.
   – Это дед мой сообразил, он всем своим детям дал жуткие имена. Дед был уборщиком, поваром и директором маленькой школы на Среднем Западе. Он говорил, что все это не важно, все равно будет пользоваться только фамилией – Леви. Тогда в Огайо было не так уж много евреев, поверь мне. Дед обожал греков и всяких древних. Одного моего дядю звали Геродотом. Он уже умер. Нет, не имя его сгубило, но и помочь оно ему никак не могло.
   – Твой отец тоже умер?
   – Тоже. Кровоизлияние в мозг. Совершенно неожиданно. Никто ничего не подозревал.
   Леви помялся: продолжать ему или нет, сказать ей всю правду или не стоит, вряд ли она в курсе, ее не было тогда в Америке, а если она жила здесь, то была еще ребенком, и вообще, Гомер Вергилий не был настолько знаменит.
   Она крепко поцеловала его, потом быстро встала и потянулась, высоко подняв руки. Бэйб не мог отвести глаз. Она выглядела потрясающе.
   Но потом все вдруг перестало быть потрясающим. Эльза улыбнулась и сказала: «Пойдем», сзади в кустах послышался треск, появился хромой и ударом в лицо сбил Эльзу с ног.
   Все произошло так, будто Леви наблюдал за уличной сценкой – настолько быстро, что он не успел даже вмешаться – только смотрел, как перед ним хромой избивает его единственную и неповторимую.
   – Эй! – крикнул Леви и бросился к хромому, но кусты за его спиной снова затрещали – и широкоплечий тип, развернув его, ударил кулаком в лицо.
   Леви пошатнулся, хлынула кровь, но не упал. Нос, по-видимому, сломан. Эльзу хромой тащит в кусты и пытается вырвать сумочку. Леви хотел крикнуть: «Отдай ему сумочку!» – но широкоплечий сильно пнул Леви в живот. Леви задохнулся, упал на колени, потом на четвереньки. Тип ударил его еще раз, со всего размаху, в голову – Леви покатился по земле. Широкоплечий потащил его в кусты, стал нащупывать бумажник, Леви бессознательно пытался сопротивляться. Это было совершенно бессмысленно: колено грабителя уперлось ему в спину. Кровь от первого удара била фонтаном, язык во рту чувствовал вкус соли. Сам виноват, какого черта сидеть так долго в парке, только туристы позволяют себе такую тупость...
   Леви смирно лежал, пока налетчик пытался вытащить его бумажник. Но задний карман у брюк Леви был застегнут, и тип не мог одолеть эту пуговицу, вот он и поддал еще раз по спине коленом и ударил по сломанному носу. Леви начал кашлять кровью, он слышал, что Эльза стонет, и, если хромой сукин сын тронет ее хоть пальцем, то он...
   ...что он?
   ...ничего, он бессилен, ничегошеньки, если они захотят изнасиловать ее, он будет бессилен помешать, а если они попросту захотят вытрясти из нее душу, то он все равно беспомощен, нос сломан, губы разбиты в лепешку, они могут делать все, что им вздумается, он бессилен...
   Беспомощен! Слово это прорвалось сквозь кровь и туман в его мозг, и сознание его было так унизительно, что Леви как-то умудрился пнуть широкоплечего, и пнул неплохо, так как противник вскрикнул. Леви восторжествовал: ничего не скажешь, дал! Он постарался подняться и доползти до Эльзы, но широкоплечий снова встал перед ним, несколько раз взмахнул своими огромными руками, и лицо Леви окончательно потеряло свою форму, он упал без сознания.
   Потом оба стояли над ним, хромой с сумочкой Эльзы, широкоплечий с его бумажником.
   – Нам известны ваши имена, адреса, – хромой погладил сумочку Эльзы. – Вякнете полиции – мы узнаем и найдем вас.
   Эльза плакала.
   – В следующий раз вам будет плохо, – сказал широкоплечий, – понимаете, что такое «плохо»?
   Грабители ушли.
   Леви медленно пополз к Эльзе.
   – Они тебя... – только и сказал он. Трогали, хотел он спросить, приставали?
   Она покачала головой: нет.
   Она поняла его, это у них просто здорово получается – они понимают друг друга.
   – Только сумочка, – всхлипнула она. – Только сумочка. Я в порядке.