Нащелкает картинок старых плантаций и будет грустить над упадком былого величия. О, блаженство забвения!
   По утрам удается отвечать Эстер, не разговаривая вслух (ночью это никак невозможно). Элизабет приказывает Эстер заткнуться, и та подчиняется — ненадолго.
   Печаль проступает на лице миссис Джонсон. В самом ли деле она готова уйти на пенсию или ее вынудили?
   — Вы не поддерживаете связь с мужем? — осведомляется директриса. Странный вопрос. Они с Биллом не общались вот уже более двадцати лет. Он живет в Калифорнии с женой и тремя детьми. Кому это и знать, если не миссис Джонсон!
   — Нет, — отвечает Элизабет.
   — А Джинни, она ничего не планирует изменить?
   — В чем дело? Я должна уехать?
   Миссис Джонсон качает головой.
   — Просто мы новый директор и я — пересмотрели кое-какие правила. Полагаю, он прав: на нас лежит ответственность, юридическая ответственность. Возникли проблемы из-за вашего похода в магазин с Тедом.
   Элизабет, я пыталась его переубедить, но мистер Атвотер твердо решил: пока вы живете здесь, к вам не будут допускать волонтеров. Бог свидетель, не хотелось мне сообщать вам сегодня такую новость, но уж пусть лучше это исходит от меня.
   — Никаких визитов? — склоняет голову набок Элизабет.
   Миссис Джонсон сцепила руки на коленях,
   — Ясно, — кивает Элизабет.
   — Мистер Атвотер. Он так решил.
   — Да.
 
   Он даже не пытался разобраться в сюжете боевика с Арнольдом Шварценеггером. В кинозале, с Лорен по правую руку, с Хизер и Стиви (они вдруг начали встречаться) по левую, бессмыслица развлекательного фильма поражает его как откровение. Еще несколько часов, и он, Тед, окажется в постели голым с любимой девушкой, и по сравнению с этим событием весь жалкий материальный мир кажется ничтожным. Кажется, мир навсегда лишился смысла. Дата была назначена за неделю, Лорен дала ему слово на Рождество, шепнула на ухо, так изысканно, романтично, он почувствовал себя персонажем в цилиндре и смокинге, танцующим на залитом лунным светом балконе, из черно-белого фильма, какие родители смотрели в молодости. «Учтиво», «церемонно» — как правильней это назвать?
   Кончился дурацкий боевик, вместе с толпой они вывалились на парковку, снег уже падал тяжелыми хлопьями, на улицу вышли снегоочистители.
   — Идете на вечеринку? — спросила Хизер.
   Тед посмотрел в сторону, пожал плечами, сощурился:
   — Круто, конечно, но я, пожалуй, пас. Поздновато уже.
   — Чего? Новый год!
   Лорен в черных блестящих брюках, в простой кожаной черной куртке, разрушает притворство Теда, сообщив всем, что ее родители в отъезде и они с Тедом едут к ней домой. Она не портит ему игру, осознает Тед, наоборот, вводит ее в должные рамки.
   — Что скажешь, Хизер? — покачивается с пятки на носок Стиви. — Может, и нам с тобой пойти поиграть в «полицейских и воров»?
   Хизер пренебрежительно фыркает.
   — Давай-давай! Мне еще предстоит за тебя залог платить, когда попадешься со своими таблеточками для голубых.
   — Веселитесь! — советует им Лорен, беря Теда за руку. Никогда прежде она не делала этого при посторонних. Эрекция наступает незамедлительно. По дороге к машине Тед размышляет, насколько преждевременной может быть преждевременная эякуляция, случается ли мужчине кончить за несколько миль от дома своей подружки и успеют ли они вовремя добраться.
   Выехав на шоссе, Лорен ставит кассету эмбиент-хаус, медленный ритм, приглушенная музыка. Ветровое стекло, словно камера, наезжает на сыплющиеся с черных высот неба влажные хлопья. Парковка у супермаркета хорошо освещена и пуста. Магазины закрыты, площадки с выставленными на продажу машинами засыпал снег. Сегодня знакомый пейзаж не сосуществует с Тедом во времени, он сразу же отходит в область воспоминаний, откуда когда-нибудь вернется как прошлое. Восхитительно, дивно воспринимать все как бы с расстояния. Каким прекрасным может быть даже повседневный мир, когда выходишь за его пределы.
   На пассажирском сиденье застыла Лорен, кожаная куртка распахнута, но оранжевый кардиган, излюбленный предмет их шуток, застегнут на все пуговицы. Лицо ее странно сосредоточено, взгляд упирается в приборную доску. За месяц свиданий подобные паузы повисали не раз, Лорен это, похоже, не беспокоит, а вот Теда нервирует. Иногда они разговаривают о ее семье. Сперва Тед думал, она относится к родителям с ненавистью или покровительственным цинизмом, как многие его богатые приятели, словно мамаши и папаши — винтики насквозь прогнившей системы, преступники, живущие своей преступной жизнью. Он всегда словно привилегии завидовал возможности так воспринимать родителей — они, дескать, устоят перед нашим презрением. Но, общаясь с Лорен, Тед убедился, что она-то понимает, какую боль может причинить родителям. Ее тщательно разработанный план, ее твердое решение провести эту ночь вместе — не выпад против них, а нечто иное: девушка хочет сама распоряжаться своей жизнью.
   Вот оно, псевдо-шале, построенное едва ли полгода тому назад, с гаражом на три машины, с фонтаном и башенкой. Электронной начинки внутри что в космическом корабле: термостаты, сигнализация, увлажнители воздуха, кнопки контроля. По большей части половина этого дерьма не работает, в гостиной субтропики, дверной звонок не звонит. Вечер за вечером отец Лорен устраивает разнос строителям. Его работа как-то связана с финансами. Этот уик-энд родители Лорен проводят в собственной квартире во Флориде с ее братом.
   — Бокал вина? — предлагает Лорен, приглашая Теда на кухню.
   — Да, — отвечает он. — Было бы здорово.
   Высокие потолки, обстановка — странное сочетание: дорогая хромированная аппаратура и занозистая деревянная мебель, точно с сельской распродажи.
   Лорен подает Теду бокал вина и наклоняется вперед, нежно целуя его в губы. Как всегда, он чувствует слабость в коленках и не знает, что делать. Свободной рукой обнимает Лорен за плечи. Лучше не думать, что творится сейчас дома, брат гуляет с приятелями, отец читает газету в гостиной в одиночестве, мать лежит в постели наверху в одиночестве, в пустой кухне чувствуется слабый запашок того чистящего средства, которым отец опрыскивает стол и раковину после приготовления ужина и мытья посуды.
   — Откуда взялся этот стол? — интересуется он.
   — Покупать за большие бабки старое полуразвалившееся дерьмо — последний писк. Им все мало. Извращение, а?
   Пожалуй что так, соглашается Тед. Лорен опускает голову ему на плечо, утыкается в ямочку под ключицей, гладит его ягодицы, просунув руку в задний карман брюк. Лучше поторопиться, нервничает Тед. «Будь с ней нежен», — советовала миссис Майнард. Кому еще в школе советы насчет секса дает шизофреничка?
   Снова взяв Теда за руку, Лорен ведет его через анфиладу комнат с дорогими коврами и старой мебелью, мимо канделябров и картин в золоченых рамах к лестнице, такой широкой, что можно улечься спать прямо на ступеньках.
 
   Из— под шин проносящихся автомобилей в воздух взлетают дугой струйки снега, осыпают полы ее шубы. Порой Элизабет останавливается, отряхивает мех затянутой в перчатку рукой. На проселке снег толщиной в несколько дюймов, но она без труда протаптывает сапогами себе путь, только немного запыхалась, отвыкла от усилий -гуляла разве что по периметру усадьбы пансионата. Никто не заметил ее исчезновения, все Новый год празднуют, суетятся.
   Прямо в глаза ударил свет фар, промелькнул мимо и исчез. Ветер подгоняет снег — падай скорее с небес! Вот и перекресток, старая Плимут-роуд, сразу на трех углах теперь бензоколонки. Она сворачивает на север, метель ревет в ушах, к ней присоединяется голос Эстер.
   Ты бы слышала, какие звуки издавали в ту зиму умиравшие на морозе животные, как стонали лошади и голодавшие в загоне овцы. Снега намело — выше окон. Помнишь, моя старшенькая скончалась от кашля у меня на руках? Земля была покрыта снегом, промерзла, и мы не могли похоронить девочку, она лежала, укрытая простыней, в дровяном сарае, целый месяц я вынуждена была смотреть на нее каждый раз, когда приходила за топливом для очага. Нам еще не так скверно приходилось, как прочим, мы хоть знакомыми недугами хворали.
   — А мне и дела нет, — парирует Элизабет, хотя это неправда, она так и видит Эстер в том сарае. Но сейчас бойкие реплики даются ей без труда. Она начала подниматься на гору по дороге, по которой — она еще помнит! — дед когда-то возил ее в «паккарде».
   Восемьдесят лет владели лесопилкой, в пору Революции стали купцами, и — ты помнишь второй, потайной подвал внутри подвала, замаскированный валуном, который опускали на канате с дубовой балки? — там наша семья пряталась от налетов британцев, положившись на доверенного соседа: если он останется в живых, придет и поднимет камень, когда солдаты все сожгут и уйдут. И в раннюю пору Независимости тоже купцы, члены городского совета, учителя, имеются и судья, и полковник, дочь, утопившаяся в реке (о ней упоминать не принято), — полное кладбище.
   Идя по тротуару, Элизабет трясет головой взад-вперед, взад-вперед.
   — Я все это знаю. Какая разница?
   Свидетели — в курсе всех событий, а то и участники резни здесь и в иных странах; деньги в банке на новые войны; снобы, вежливо, про себя, верящие в Град Небесный, и наше место, дескать, там не последнее; презирающие других; творящие «справедливость на расстоянии»; строящие свою комфортную жизнь на чужом труде; и не говори мне, что все это не имеет значения, что теперь уже не распутать, кто прав, кто виноват, потому что это неправда, и ты это знаешь. Мы всегда это знали. Один глаз устремлен к небесам, второй слеп.
   На самом верху — консервная фабрика, там делали клюквенный сок, она гуляла с Биллом по полям за домом, по осушенным болотам, мечтала, как пройдется однажды по этим тропам с ребенком, как он появится на свет, как наступит будущее. На торце здания красной и синей краской намалеван товарный знак «Оушн Спрей», овал его вызывающе глядит с берега на ледяной бушующий океан.
   Далековато от центра города, светофоры освещают пустынные перекрестки. Она все
   идет и идет, мимо полей и домов, мимо очередных магазинов, винной лавки, ресторана быстрого питания. Пересекает границу города, покидает Плимут и продолжает идти. Снег валит все гуще. На эстакаде над шоссе «Мотель Говарда Джонсона» сменила другая гостиница.
   — Ушел в гости, — сказал ей отец Теда, когда Элизабет позвонила ему из пансионата. Тут она припомнила: мальчик говорил, что Новый год проведет вместе с Лорен. Ее дом в конце Уинтроп-стрит, так он сказал в тот самый день, когда они ездили в «Лорд-энд-Тейлор».
   Ага, «Погребальная контора Брикмана» на месте, и католическая церковь, и магазинчик круглосуточного обслуживания на вершине холма. По ту сторону реки путницу ждет старая обувная фабрика, превращенная в цепочку магазинов с квартирами на верхних этажах. Еще прежде тут была старая лесопилка. Щеки на морозе сделались почти нечувствительными. Элизабет сворачивает на улицу, где жила ее семья.
   Старый дом чуть в стороне от дороги, впереди крыша поднимается гребнем, дальше идет пологий скат, сейчас накрытый слоем снега, черепица потрескалась, кое-где ее уже не хватает, но оконные рамы — прежнего темно-красного цвета. Брат так и не решился продать старый дом, его сдавали в аренду, но жильцы не задерживались здесь надолго. Яблоня-дичок все еще стоит перед домом, сгибаясь под натиском очередной снежной бури. Должно быть, дом выглядит сейчас так же, как в ночь, когда она мучилась родами.
   После того как врач растолковал ее родителям и Биллу, что каждый третий младенец появляется на свет с обмотанной вокруг шеи пуповиной (двойная петля тоже встречается, хотя и реже), их невысказанные вслух подозрения вроде бы рассеялись. Но беда в том, что после той ночи Эстер так и не ушла. Осталась с ней. Элизабет не могла сдержать себя, наорала на Эстер; взялась быть повивальной бабкой, а сама не выпутала новорожденного из пуповины! Спустя неделю Билл уехал к родителям, а Элизабет родители отвезли к психиатру.
   Поля и пустыри, где она играла ребенком, теперь распроданы, здесь громоздятся чужие дома, чересчур большие, с какой стороны ни посмотри, широкий полукруг подъездной дорожки заасфальтирован, с высокой стены во двор падает луч прожектора — точь-в-точь тюрьма. Дома-великаны со всех сторон окружили маленький домик.
   На углу она обнаружила автомобиль Теда, припаркованный возле голубого псевдо-ша-ле, и зашагала уверенно по подъездной дорожке мимо пересохшего фонтана.
   — В твою комнату? — предложил он, проходя по коридору.
   Девушка покачала головой:
   — Мы пойдем в спальню родителей. Они вошли в комнату — вместо обоев темный сатин, неразобранная постель под балдахином, толстый, плюшевый на ощупь ковер. Лорен решительно направилась к ложу, стащила на пол стеганое одеяло, оставив лишь белые простыни да множество подушек. Если бы выпить немного для храбрости… Подготовка к действию не на шутку напугала его.
   Стоя у изножия кровати, молодые люди принялись целоваться. Всерьез, не так, как раньше, зубы стукались о зубы, языки проворными белками проникали в дупло чужого рта. Вновь, как и на шоссе, Тед переживает отстраненность, его разум словно подгладывает из-за плеча, складывает каждый эпизод в кладовые памяти. Девушка берет его ладони, кладет их на свою грудь. Тед начинает расстегивать ее блузку. Не слишком ли он торопится? Нет, Лорен поглаживает ему спину в самом низу, поощряя. Вот как оно делается. Шелковая материя, пуговицы легко выскальзывают из петель. Он снимает с нее блузку, Лорен заводит руки за плечи, стягивает с себя бюстгальтер. Маленькие груди, и какие темные соски — он и не ожидал! А что делать дальше? Они стоят неподвижно. Эрекция почему-то отсутствует. Закусив губу, Лорен смотрит в пол.
   — Ты не хочешь? — шепчет она. Внезапно с ужасом он видит, что она вовсе не старше. Исчезло то всезнающее выражение лица, вместо него — неловкость, растерянность, может быть, гнев. Тед совсем один. Перед ним — чужой, зачем-то раздетый до пояса человек. Он безнадежен, он всегда об этом догадывался. Не надо было приходить сюда, но теперь уже слишком поздно. Следовало узнать, как это делается, а он не знает. Подавшись вперед, он пробует поцеловать отвернувшееся от него лицо, и это помогает, их тела снова сближаются, теплая грудь прижимается к его рубашке. Ему и в голову не приходило, что она никогда раньше не занималась этим. Какой ужас!
   — Конечно, — шепчет он. — Ну, конечно.
   Он садится на край кровати, Лорен расстегивает на нем рубашку. Футболку лучше бы не снимать, но девушка дергает, тянет за подол, и Тед сдается и стягивает футболку через голову, обнажает узкую грудь. Оба откидываются на матрас, Тед опускается на спину. Теперь она пристроится сверху, будет его целовать. Но нет, Лорен расстегивает на нем джинсы, и тут-то он ощущает наконец эрекцию. Примерно так ему и представлялось: она сверху, этот непостижимый взгляд, только совсем близко, а не вдали, и он не может расспросить ее, где она побывала, каково это — вернуться из отдаленных краев, хотя эти наивные вопросы все еще вертятся у него на языке. Прежде думалось, именно в такой ситуации он ее спросит. Теперь они оба молчат. Лорен всей тяжестью навалилась на его ногу, осыпает поцелуями его живот, а он тем временем нащупал родинку у нее над лопаткой. Без джинсов, без трусов он слаб и беспомощен. О сексе они никогда не говорили, только в ту рождественскую ночь, когда вышли на крыльцо ее дома, родители следили за Лорен из окна кухни, она помахала им рукой, обернулась к Теду и прошептала: «В Новый год. Давай сделаем это на Новый год». Открыв ей свою наготу, больше всего он хочет спросить, вполне ли он мужчина, как все остальные, или ему чего-то недостает, о чем он и знать не знает. Влажное прикосновение губ к головке пениса, спина резко, мучительно выгибается. Не надо так делать, мысленно взмолился он, иначе все сразу же и закончится. Просунув руки подмышки Лорен, он стаскивает ее с себя, переворачивает на спину. Сосредоточился на ее губах, избегая встречаться взглядами. Лорен тоже снимает брюки и трусики. Она молчит, когда Тед склоняется над ней, целуя соски, но запускает пальцы в его волосы и подтягивает его голову ближе, вплотную к груди. Вкус соли на губах. Теда сотрясает дрожь, желание и отвращение борются в нем. Он лижет ее грудь. Девушка все сильнее прижимает его лицо к своему телу, к коже. Да, теперь он хочет, все его тело хочет ее. Локтями он разводит ее колени, раздвигает ноги.
   — Надень! — шепотом приказывает она. Тед приподымается, вытаскивает из кармана джинсов купленный утром кондом. Никогда раньше им не пользовался, но видел картинки. Быстро, как можно быстрее натягивает. Ползком возвращается к Лорен, она берет его пенис в руки. Потом эти бесконечно длинные, неуклюжие, ужасные мгновения — она извивается на постели, он пытается глубже проникнуть в нее. Зажмурился, ни за что, никогда не откроет глаза. Хоть бы и она не открывала. Лорен резко, болезненно выдыхает, вскрикивает. Он зависает над ней.
   — Все в порядке, — говорит он. — Я могу остановиться, хочешь?
   — Нет, — отвечает она незнакомым, низким, решительным голосом. Обеими руками обхватывает его за ягодицы и тянет на себя. Ему передается ее дрожь. Девушка дышит часто, напряженно. Мускулы ягодиц и ног работают вовсю, он глубоко входит в нее, потом выходит почти до конца. Непроизвольно. Как животные. Великолепно. Он содрогается всем телом и, внезапно, неожиданно, достигает кульминации, падает на нее, утыкается лицом в подушку возле ее плеча, заглушая свой стон.
   Несколько секунд он лежит на ней — не вдоль, поперек — потом приподымается, выскальзывает из нее, садится на пятки. Лорен прикрывается подушкой. Волна отчаяния накрывает его с головой — несчастье, поражение.
   — Ты как? — шепчет он.
   Ее лицо — растерянное, оглушенное даже. Словно она мчалась куда-то, а добралась до цели — и это место ничем не отличается от прежнего.
   Тед потянулся поцеловать девушку, но Лорен отвернулась. Помада, его подарок, размазана по щеке. Почему она взяла эту помаду, накрасила губы? Оба неподвижно лежат на постели. Где-то на полу вентилятор испускает струю горячего воздуха. Губы пересохли, запеклись.
   Из— под подушки просачивается темно-красная влага, расползается на простыне. Тед посмотрел вниз, на свой пах, и там тоже увидел темное, влажное. Лорен соскочила с кровати, завернулась в полотенце, бегом побежала в ванную. Захлопнула за собой дверь. Он так и остался -не стоя, сидя на коленях — посреди огромной постели, на которой расплылся кровавый круг.
   Трижды нажав кнопку, она не услышала ни звонка, ни ответного движения. На первом этаже включен свет, жалюзи подняты, каждая снежинка видна, когда, ложась на кусты, попадает в эти широкие полосы света. Становится холодно, лучше бы поскорее войти в дом. Она подергала дверь — не заперто.
   — Хэлло! — окликает она, войдя в просторный вестибюль, где блестит и искрится старинная люстра. — Тед! — В ответ лишь потрескивание дров, тихие вздохи в камине.
   Прогулка ее утомила. Она переходит в столовую, поглядывая по сторонам, где бы перевести дух. Стол бы надо покрасить, но вообще-то это хорошая, солидная старинная мебель. Присев у ближайшего торца, Элизабет снимает шляпу, расстегивает пальто. Вышли погулять, догадывается старуха, воркуют на снегу, голубки, во дворе, где она резвилась девочкой. Вот она опускается на колени на веранде, обхватив руками за шею Пека, мохнатую дворнягу, прижимая его к себе, а пес облаивает залетевшую во двор пичужку, и его лай эхом отдается в ее груди. Брат что-то орет приятелю, забравшемуся чуть ли не на верхушку бука, на лужайке за домом гудит газонокосилка, пахнет только что срезанной травой; она выбегает на лужайку, весело борется с отцом, пытается вытащить монету, которую тот накрепко зажал в кулаке. Кончиком пальца проводит по знакомой извилине на ногте его большого пальца. «Осторожнее, вы оба», — просит мать и наклоняется поцеловать отца. На втором этаже в углу в пол вделана решетка, если лечь и прижаться к ней ухом, как раз над тем местом, где бабушка поставила свой письменный стол, услышишь, как скрипит металлическое перо — старуха надписывает уже третью стопку поздравительных открыток. Девочка играет одна наверху. На постели — ситцевые простыни. Столбики дедовской кровати из темной вишни с наконечниками в форме ананаса. Она опирается коленями на край матраса, цепляется за столбики, пятки проваливаются, мышцы на щиколотках напряжены. Дерево плохо поддается ножу, которым дед режет по воскресеньям индейку. Под частыми ударами серебряного острия из-под темного лака проступают красные светлые пятнышки. Сердце бьется так часто, едва удается вдохнуть. Потом мать запирает ее в пустой комнате, вечером отец задает порку, уложив поперек кушетки. Что толку твердить: «Я не нарочно»! Следы на столбиках кровати не стерлись, мерцают в свете свечи, падает снег, она цепляется за материнскую руку, молясь, чтобы доктор пришел наконец, чтобы ее ребенка спасли.
   Любопытно, как складывается жизнь у других людей?
   У входа в столовую Тед замер, челюсть у него отвисла. Миссис Майнард сидит в шубе возле дальнего края стола, смотрит в окно, лицо бледное, измученное.
   — Миссис Майнард?!
   Элизабет оборачивается и видит Теда -он так и остался стоять в дверях. Голый по пояс, только джинсы натянул. Волосы всклокочены. Таким она его еще не видела.
   — Что вы тут делаете, миссис Майнард? Как добрались сюда? Что случилось?
   — Я думала, вы ушли погулять, — отвечает она. — Видишь, снег идет. Я думала, вы с Лорен гуляете. — Она оглядывается, ищет что-то глазами. — Я играла здесь в детстве, на том самом месте, где построен этот дом. Я тебе говорила? Иные говорят, дом уродлив, отвратителен, вообще все, что нами создано, никуда не годится. К тебе это не имеет отношения. Я уже говорила, Тед: ты прекрасен. Мертвые ничего не знают о тебе. Так даже лучше. Иди сюда. Садись.
   Миссис Майнард, подавшись вперед, выдвигает из-под обеденного стола стул. Похоже, она сбежала, думает Тед. Та, вторая, явилась вместе с ней. Он молча подходит к стулу, садится.
   Из кармана пальто Элизабет достает скомканный листок со своими записями. Помедлив, она зачитывает первый вопрос, едва слышно:
   — Тебе когда-нибудь казалось, что для своей матери ты дороже жизни?
   Чушь какая-то. Что она там накарябала? И вообще, как попала сюда? Придется отвезти ее обратно.
   — Я прочту все вопросы подряд, Тед, а потом ты… Как зовут твою мать?
   Не проехать, все засыпано снегом, зимние шины он не ставил. Лучше поторопиться.
   — Миссис Майнард…
   — Стал ли ты для нее судьей? Что ты чувствуешь в ее объятиях?
   Хоть бы она замолчала! Нужно подумать, нужно все хорошенько обдумать. Десять минут он простоял под дверью ванной, окликая тихонько: «Ты как? Ты в порядке?», но Лорен не отвечала. Он разочаровал ее, вот оно что.
   — Ты различаешь лицо своей матери или оно сделалось настолько привычным, что ты его уже не видишь? Как тебе кажется, ты ее знаешь?
   Элизабет поднимает взгляд и видит, как из пустых глаз Теда катятся слезы. Отложив заготовленный листок, она обеими ладонями тянется к его щекам. Едва дотрагивается, и у мальчика начинают дрожать губы, он всхлипывает.
   О, вы, богатые наследники, полагающие, что главное в жизни — совершенство чувств! Вы ошибаетесь.
   Элизабет устала. Она больше не сопротивляется. Свет люстры стремится ей в глаза, словно сияние заката. Напоследок она чувствует на своих ладонях теплые слезы сына.