Андропов спрятал документ в сейф, лег на диван, прислушиваясь к боли, которая, словно живая, зашевелилась в нем.
* * *
   Михеев приехал на Лубянку, вызвал полковника Баринова.
   — Виктор Антонович, что у нас по Ельцову?
   — Пока ничего, сидит, — усмехнулся Баринов.
   — Что значит — ничего?
   — Источник, сориентированный оперчастью учреждения, имел с ним несколько контактов. Источник сообщил, что Ельцов, вернувшись, собирается вплотную заняться людьми, посадившими его, и что у него для этого есть определенные возможности.
   — Он сказал, какие?
   — Нет.
   — Разработайте план опермероприятий, связанных с Ельцовым. Нужно, чтобы мы направляли его ненависть. И не только направляли, но и активно помогали ему. Мы должны по-умному использовать его втемную.
 
   Карельская АССР. ИТК-14. Май 1982 года
   — А вещи твои где, Ельцов? — осклабился прапорщик на вахте. — Ходка первая?
   — Первая, прапорщик. — Юрий сказал это без привычного слова «гражданин» и разрешенного уже шесть часов назад обращения «товарищ».
   — Значит, в приметы веришь. Ничего с кичи на волю не берешь. Ну, давай, счастливо тебе.
   Зажужжал электропривод, и дверь открылась.
   «Выходи с левой ноги», — прозвучал в памяти совет соседа по шконке. Ельцов немного замешкался на пороге и сделал первый шаг на волю с левой ноги. За спиной лязгнула запертая дверь. Какого она цвета? Новая или старая? Свежеокрашенная или облезшая?
   Он никогда этого не узнает. Пахан на зоне, Петро, прощаясь, сказал ему:
   — Ты, Юрок, как на волю ступишь, иди, не оглядываясь, до первого угла.
   — А если угла не будет?
   — Все равно не оглядывайся. По первой ходке это самая надежная примета. Оглянешься — считай, снова попал на кичу.
   И он пошел.
   Первый шаг!
   Второй!
   Третий!
   Ельцов быстро шагал по утрамбованной ногами зеков и колесами автозаков дороге. Вдали зеленел лес, правее отсюда было видно озеро, а на его берегу поселок. Там его должны ждать.
   Господи! Какое солнце теплое. И яркое. И синь над головой, и кучки облаков. Он же видел это вчера, и позавчера, и год назад. Но почему-то из зоны небо казалось маленьким, как лоскут, а солнце было похоже на желтое пятно на нем.
   Даже воздух за колючей проволокой совсем другой, пряный и пьянящий.
   Два года. От звонка до звонка.
   Урки на зоне смеялись: «Такой срок на параше просидеть можно».
   И удивлялись, как с 206-й и таким малым сроком его отправили на усиленный режим, хотя с такой статьей люди обычно попадали на «химию».
   Два года честно отработал на пилораме, вкалывал по три смены, как все «мужики», и, получив расчет в финчасти, вышел за зону, имея в кармане сорок четыре рубля.
   Вещи его, конечно, пропали, и шел он по дороге в синей арестантской робе и тяжелых казенных ботинках. Волосы немного отросли, и он был похож на солдата-новобранца. Ельцов шел быстро, но усталости не чувствовал. Ему хотелось как можно скорее уйти подальше от ИТК. По случаю воскресного дня дорога была пустынной. Колония выполнила план первого квартала, поэтому в мае были разрешены выходные дни.
   Поселок показался внезапно. Дорога, поля и сразу же вросшие в землю деревянные дома со ставнями и наличниками на окнах. Улица была продолжением дороги, но все-таки это была улица, с деревянными, пружинящими под ногами, тротуарами.
   Недовольно залаяла собака за забором. Звонко закричал пацан:
   — Зек идет! Зек идет!
   Распахнулась калитка, появился здоровенный мужик лет сорока в рваной тельняшке и потерявших цвет брюках, заправленных в рыбацкие сапоги.
   Он достал из кармана пачку «Памира», прикурил и спросил:
   — Откинулся, что ли?
   — Откинулся.
   — На станцию?
   — Вроде того.
   — Закуришь? — Мужик протянул ему мятую пачку.
   — Спасибо! — Юрий прикурил, глубоко затянулся.
   — Вот что, парень, — рыбак, прищурившись, посмотрел на Ельцова, — вот что я тебе скажу по душе. Ты, как на станцию придешь, буфет обходи. Там всегда кто-то из ваших откинувшихся кантуется. Не пей, если обратно попасть не хочешь.
   — Спасибо. Я обратно очень не хочу.
   — Ну и ладно. Счастливо.
   Мужик повернулся и исчез в калитке.
   А Ельцов пошел дальше по дощатому пружинящему тротуару, мимо крепких бревенчатых домов, мимо старух, сидящих на покосившихся лавочках, мимо белобрысых пацанов, гоняющих мяч. Он, в своей лагерной робе, шел по этой мирной улице. И люди смотрели на него с жадным любопытством, потому что он пришел к ним из другого — неведомого и опасного — мира.
   Вот первый угол. Здесь он должен свернуть с улицы под названием «Вторая Озерная». Он свернул. Прочитал на заборе название — «Индустриальная» и увидел серые «жигули». Рядом с машиной стоял Миша Селиванов, начальник УГРО Петрозаводска.
   — Юрий Петрович, — он пошел ему навстречу, — я — Селиванов. Узнаете?
   — Конечно, узнаю. Здравствуйте, Миша.
   Его встречал ученик и друг его дядьки Игоря Дмитриевича.
   — Ну ты, Юра, — засмеялся Селиванов, — даешь. Не боялся в этой робе идти?
   — Да нет, привык к ней.
   — Значит, так. Едем к местному начальнику розыска. Там поедим, помоешься, переоденешься и рванем в Петрозаводск. Игорь Дмитриевич прислал вещи и деньги. Я взял билет на восемнадцать тридцать.
   — А как же с проездным требованием?
   — Отдашь мне, мы по нему какого-нибудь бедолагу отправим. Как на воле?
   — Не понял, Миша. Не понял.
 
   Скорый поезд «Мурманск-Москва». Ночь
   И голос он услышал. Словно крикнул кто-то совсем рядом:
   — Не верь!
   — Не бойся!
   — Не проси!
   Ельцов проснулся, не понимая, где он.
   Темнота была зловещей и пугающей. Стучали колеса. Неужели опять этап?
   Нет. Он сидел на мягко пружинящей койке вагона «СВ». Тонко-тонко, как шар на новогодней елке, звенела ложка в стакане. Темнота пахла хорошим табаком. Все. Не будет этапов, шконок, построений и шмонов. Два года позади осталось. Вагон стучал на стыках, уносил его от вахт, колючки, предзонников, штрафных изоляторов, покачивался на скорости, поскрипывал, звенела ложка в стакане. А колеса напоминали ему грохотом своим:
   — Не верь!
   — Не бойся!
   — Не проси!
   Он вытер ладонью мокрый лоб, дотянулся до столика и включил лампу. Маленькую, под медь, с зеленым матерчатым абажуром. Купе залилось мягким светом. Вагон был старый. Мало таких осталось. Раньше они назывались международными. Одна койка-кровать, столик, кресло рядом с ним. Хорошо вычищенные медные ручки, дверь в туалет с матовыми витражами.
   Раньше люди больше ценили комфорт. Когда-то Ельцов в международном вагоне ехал во Владивосток. Такая задумка была у главного редактора. Проехать через всю страну и написать репортаж в праздничный номер.
   Поезд был сюжетной нитью, объединяющей встречи с разными людьми. Хороший тогда получился материал. Лирический, спокойный, без излишнего пафоса.
   Юрий взял со столика пачку сигарет. Закурил. Господи, какое удовольствие курить хороший табак. «Союз-Аполлон», сигареты, сделанные вместе с легендарной фирмой «Филип Моррис», неповторимый вкус соусированного табака. Два года он не чувствовал его. Вместе с деньгами и вещами дядька прислал четыре пачки.
   Ельцов докурил, погасил лампу. Он не любил курить в темноте, почему-то не получал от этого удовольствия. Раздвинул шторки на окне. За стеклом клубилась ночь, густая и синяя до черноты.
   Ночь — доброе время. Темнота ее укрывает человека, приносит покой.
   На улице затихают шаги. Молчит телефон.
   Ночь принадлежит тебе.
   И его история началась ночью.
 
   …Зазвонил телефон. Ворвался в сон, разрезал его, заставил одурело подскочить на кровати.
   — Ну что такое — зло сказала жена, — трубку возьми, какая гадина звонит в такое время?
   Он босиком прошлепал по ковру, снял трубку.
   — Слушаю.
   — Ты, Юрок?
   — Ну, я.
   — Это Мишка.
   — Какой Мишка?
   — Николаев.
   Господи! Откуда он взялся среди ночи, бывший сосед по дому, бывший одноклассник, бывший соперник на ринге?
   Он исчез из жизни Ельцова, но тот знал, что стал Мишка авторитетным вором.
   — Тебе чего, Мишка?
   — Дело есть. Разговор важный. С тобой как с журналистом.
   — Не мог до утра дотерпеть?
   — Не мог. Утром меня, может, и в живых не будет.
   — Ты где?
   — Буду тебя ждать на том месте, где мы с ребятами Кабана дрались.
   — Понял, еду.
   Юрий начал одеваться. Жена зажгла свет, села на постели:
   — Очередная шлюха?
   — Ты что, с ума съехала?
   — Да нет, — жена встала.
   Она спала голая и демонстрировала ему свою прекрасную фигуру, с тонкой талией, плоским животом, чуть тяжелыми бедрами и твердой, словно мраморной, грудью.
   «Красивая баба», — подумал Ельцов, завязывая галстук.
   — И когда тебя ждать? — усмехнулась жена.
   — Я скоро. Мне должны передать важный материал.
   — Прямо как в американском кино. Журналист встречается ночью с таинственным источником информации.
   — Перестань, Лена.
   — А мне, собственно, наплевать на все это. Хочешь — можешь вообще переехать к любой своей поблядушке.
   Они были женаты уже два года, но за последнее время их отношения стали катастрофически разрушаться. И не потому, что были очень разными людьми. Наоборот, у них оказалось слишком много общего.
   Видимо, таким, как они, надо было остаться любовниками. Страстными и веселыми. Совместная жизнь тяготила их. И более того, именно за эти два года Ельцов начал замечать за собой поступки, ранее ему не свойственные.
   Они прекрасно чувствовали себя на людях. В ресторанах, на премьерах, в многочисленных московских «салонах». Очень часто принимали у себя дома.
   Ельцов зарабатывал хорошо. Кроме того, за год в Мозамбике он получил весьма приличную сумму в чеках. Все это делало их жизнь праздной и веселой. Ленин папа, замминистра Внешторга, не забывал ни дочери, ни зятя. Лена постоянно моталась за границу с правительственными делегациями, а Юре удалось с помощью тестя дважды побывать в Париже и один раз на кинорынке в Каннах.
   Все у них было. Две машины. «Волга» у него и «жигули» у Лены. Хорошая трехкомнатная квартира, которая досталась ему после смерти родителей. Дача тестя в Жуковке. Жили они элитарной московской жизнью, и компания у них была соответствующая положению.
   Юрий много и хорошо печатался, делал сценарии документальных фильмов, выпустил пару книг своих очерков. Имя его было на слуху. В газете у него нашелся свой читатель. С ним вели переговоры разные издания, предлагали переход на более престижную работу. Но Юрия пока устраивала его газета, с огромным тиражом и хорошим коллективом. И должность устраивала — обозреватель. Она имела вес и всякие номенклатурные припарки. Четвертое медицинское управление, разгонную машину и даже так называемую кормушку. Правда, усеченную, не полную, но все равно это ставило его в разряд людей власти.
   Надо сказать сразу, Юрий Ельцов получил все это сам, без помощи сановного тестя, еще до женитьбы на Лене. Получил, видимо, в качестве награды за то, что однажды ему позвонили по телефону и попросили приехать для разговора в маленький особнячок в Потаповском переулке. Обычный такой, московский особнячок, с облупившимся фасадом, с потертой обивкой на входных дверях. Там с ним говорили два серьезных мужика в штатском. Они сделали ему предложение, и он сразу же согласился. Видимо, вспомнил рекламу в американском журнале: «Хотите увидеть мир — поступайте в морскую пехоту США».
   Потом три месяца тренировочного лагеря под Ташкентом. Жара и песок на зубах. А потом Мозамбик. Работа была не мед. Война — она и есть война. Ровно год и четыре месяца пробыл он в Африке. Конечно, заработал здорово. Но по сей день он видел во сне мягкие сумерки в джунглях, слышал тревожный крик неведомых птиц, звенящие очереди автоматов «Томпсон».
   Он часто потом вспоминал, как стремительно надвигалась пугающая ночь, как шумел океан, враждебные ночные улицы Мапуту, потную ярость рукопашной схватки на аэродроме.
   Домой Юрий вернулся с орденом Красной Звезды и ножевой отметиной на боку. Вот тогда и начала раскручиваться его журналистская карьера. Он стал своим. В банде главенствуют люди, повязанные кровью. Он был повязан большим — государственной тайной.
   Зачем он туда поехал? Неужели только за деньгами? На эти вопросы он пытался ответить, но ответы были легковесны и фальшивы. Много позже, в лагере, отбросив ненужную романтическую шелуху и отделив правду от патриотической риторики, Юрий понял, что поехал подставлять лоб за интересы Старой площади только ради денег.
   Но в тот вечер, когда ему позвонил Мишка Николаев, он еще не думал об этом. Он был полон радостью успеха, полон своим благополучием.
   С ребятами Кабана они дрались в проходном дворе дома три по Большому Кондратьевскому. Юрий оставил машину на другой стороне улицы и вошел в арку. Глаза попривыкли к темноте, и на лавочке у палисадника он увидел человека.
   — Ты, Миша?
   — Я, Юрик, я. Давай садись. Закуривай.
   Огонек спички вырвал из темноты такое знакомое и одновременно чужое лицо человека, с которым он когда-то играл в песочнице во дворе.
   — Юрок, дело у меня хреновое. Мусора всей страны меня ищут, прямо с ног сбились. Влип я в страшную историю
   — Тебе деньги нужны? — спросил Ельцов.
   — Не держи меня за фраера, Юрик, с фанерой все в порядке. У меня другое дело. Другое. Меня убить хотят. Уже дважды урки ссученные на ножи поставить хотели, да только я отбился и ушел.
   — Слушай, Мишка, мне твоя сестра говорила, что ты на Севере дальнем отдыхаешь.
   — Это точно. На Севере дальнем стоит одиноко. Особенно утром, со сна.
   — Сам придумал?
   — Нет, фольклор. Музыка народная, слова КГБ.
   — Подожди, Миша, — Юрий бросил сигарету, растер подошвой алую точку, — подожди. Чем я могу тебе помочь? Ты бежал?
   — Да я сам ничего понять не могу. Никуда я не бежал. За мной приехали. Объяву сделали, что на этап меня гонят, а привезли в Салехард. Там в каком-то хитром доме вымыли, переодели, накормили и отправили в Ереван…
   — Подожди, — встрепенулся Ельцов, — у меня в машине магнитофон «Репортер». Наговаривай на него всю историю с мельчайшими подробностями.
   Они проговорили до рассвета. Ельцов сменил несколько катушек. История, рассказанная Мишкой, была настолько неправдоподобна и фантастична, что никак не укладывалась в голове.
   Когда они прощались, Мишка сказал:
   — Юрик, в этом пакете десять тысяч, отдай их моим, а в конверте письмо, я написал подробно все, что наговорил на твою машинку. Бумага эта для твоего дяди Игоря Дмитриевича, там же хитрая книжечка лежит, та самая, что я из сейфа забрал. Ты со мной не пытайся связаться. Не надо, а на Игоря Дмитриевича я выход всегда найду.
   Мишка поднялся, потянулся хрустко. Стремительно согнулся, положив ладони на землю. Хитро посмотрел на Ельцова.
   — Могем еще, — хлопнул товарища по плечу и исчез.
   А Юра остался один в проходном дворе странной формы, отгороженном от улицы стенами ветхих двухэтажных домов.
   Пришел рассвет на улицы его детства. Настоящий московский рассвет. Наполненный специфической музыкой. Это солировал первый трамвай, побежавший по Большой Грузинской, ему вторила мусороуборочная машина в Большом Кондратьевском, тихо подпевало шинами загулявшее такси в соседнем проходняке. Новое утро надвигалось стремительно и весело. Оно было свежим и ярким.
   До чего приятно на рассвете войти во двор своего детства. Во двор дома 26 по Грузинскому Валу. Конечно, он стал другим. То, что раньше именовалось «задним двором», теперь стало вроде фасада. Даже пузатые конструкции лифта появились на построенной еще в тридцатые годы красной пятиэтажке.
   Сюда, в первый подъезд на третий этаж в квартиру 143, приехал из родильного дома Юрий Петрович Ельцов. Здесь он прожил все детство. В двухкомнатной квартире с балконом. В большой комнате — папа, мама и он, а в маленькой — дядя Игорь. Веселый, элегантный московский сыщик. И не просто обычный мент. Знаменит его дядя был в определенных кругах.
   Несколько лет при Никите Хрущеве возглавлял он МУР, но не поделил что-то с новым секретарем МГК КПСС и был послан на повышение — заместителем министра внутренних дел в Киргизию. Если бы местные ханы и баи знали, чем это кончится, двумя руками отбивались бы от полковника Игоря Ельцова.
   Там и случилась эта история. Верховный суд СССР вернул на доследование расстрельное дело инженера Акаева. История была в республике известная. Инженера обвиняли в двойном убийстве.
   Полковник Ельцов поехал в тюрьму, где в камере смертников сидел человек, потерявший надежду сохранить жизнь. Потом он часто виделся с ним, так как начал новую разработку дела об убийстве. Местная власть отнеслась к этому с пониманием и снисходительно. Они были спокойны — делом занимается не просто отвязанный опер, а человек солидный, клановый, замминистра.
   Полковник Ельцов быстро поднял это дело, и, когда вышел на подлинного виновника — сына председателя Совмина, — начался «басмачфильм». В него стреляли, пытались оставить в кабинете и дома взятку, вскрывали служебный сейф в поисках документов. Но не нашли ничего. Документы эти полковник держал открыто на столе среди прочитанных газет и старых отчетов. Никто не мог и подумать, что вожделенные бумаги лежат прямо на самом видном месте.
   Полковник Ельцов довел дело до конца. Инженера Акаева освободили, а сын предсовмина попал в психушку. Но, как часто бывает, одно дело потянуло за собой еще несколько, здесь были и наркотики, и сапфиры, и приисковое золото.
   Местная партийная власть не могла нарадоваться успехам нового замминистра, здоровье его берегла. И на очередной медкомиссии его уволили из органов по состоянию здоровья. Нет. Не уволили. Проводили. С почетом, подарками, адресами, грамотами в сафьяне и даже орден Трудового Красного Знамени не пожалели.
   Поезжай себе в Москву, чужой человек. Не понял ты хорошего отношения, не захотел стать баем. Богатым и уважаемым стать не захотел.
   И получил полковник Ельцов положенную пенсию. Хорошую, он же генеральскую должность занимал. И вернулся он в пятьдесят пять лет домой в двухкомнатную квартиру. Конечно, его не забыли друзья. Предлагали самые разные должности в «народном хозяйстве». Даже на сладкое место сосватали, в начальники отдела кадров Московского треста ресторанов. Но дядька отказался от столь заманчивых перспектив. Он решил пожить свободно, а там посмотреть.
   К дяде Игорю и шел Юрий Ельцов. Только он мог разобраться в этой невероятной истории. Дядька открыл дверь. Был он в спортивных трусах, подтянутый, накачанный, с красивым рельефом мышц. Каждому таким бы быть в пятьдесят семь лет.
   — Заходи, Юрик. — Дядька ничуть не удивился столь раннему визиту. — С мадам поругался?
   — Да нет, дядя, у меня к тебе дело.
   — Тогда подожди, пока я зарядку закончу, а пока сообрази кофе, тостики и яичницу.
   Юра пошел на кухню и увидел, что в углу, рядом с окном в ванную комнату, стоит отключенный, пузатый газовый счетчик. Зачем его сохранил дядька — неведомо. Видимо, решил сделать кухню в стиле ретро.
   Они позавтракали, и Юра включил магнитофон. Дядя Игорь слушал сбивающийся Мишкин голос, потом прочел его письмо. Перелистал записную книжку Абалова.
   — Ты хочешь об этом написать? — Игорь Дмитриевич взял сигарету, но так и не прикурил ее.
   — Очень хочу.
   — А ты знаешь, с кем тебе придется бороться?
   — Приблизительно.
   — Такие вещи надо знать точно. Эти люди могут одним телефонным звонком разрушить все, чего ты добился в жизни. Прежде чем начинать с ними борьбу, ты должен точно уяснить для себя, готов ли ты все потерять.
   — Я не знаю, дядя Игорь.
   — Тогда думай. Серьезно и долго.
   — А что ты посоветуешь?
   — Ты помнишь, как эта мразь выкинула меня в отставку?
   — Конечно.
   — Я не жаловался и не просился обратно. Но один паренек из адмотдела ЦК в приватной беседе дал мне понять, что я еще легко отделался.
   — Так как мне быть?
   — Забыть. Отдать деньги Мишкиной сестре, а пленки, письмо и книжку уничтожить.
   — Ты серьезно?
   — Да. — Игорь Дмитриевич наконец заметил незажженную сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.
   — А что бы сделал ты?
   — Не сравнивай меня с собой, у меня, как у отставного ландскнехта, всего имущества — ржавая шпага да хромой конь на конюшне. Мне нечего терять. Я, с точки зрения официальной, уже все потерял.
   — А почему ты думаешь, дядя Игорь, что мне придется что-то терять? Я же хочу добиться правды.
   — Слушай, Юра. Мы с тобой сегодня говорим как взрослые люди или как пацаны на комсомольском собрании? Я говорю тебе прямо. Ты многого добился в этой жизни. Сам. У тебя есть имя, очень хорошее положение. Я рад за тебя и не хочу, чтобы ты лишился всего.
   — Но ведь и ты, дядя Игорь…
   — Не сравнивай. Я выполнял свой долг. Я боролся с киргизской мафией.
   — Прямо-таки мафией?
   — Смейся, иронизируй, называй этих людей иначе. Но в деле Мишки Николаева чувствуется тот же почерк, та же твердая рука, что и в деле инженера Акаева. Давай разберемся: если верить Мишке, его освободили совершенно официально и передали некоему Ястребу. Ястреб, исходя из записанных тобой Мишкиных показаний, человек, решающий достаточно сложные вопросы. Мишка утверждает, что он из авторитетных блатных, а за ним стоят люди из высших государственных сфер. Это тебя не удивляет?
   — Дядя, дядя, — Юра встал, сделал несколько шагов по кухне, — это же сенсация. Представляешь, какой можно напечатать материал?
   — Представляю. Значит, ты решил бороться с партией?
   — Нет, дядя Игорь, я не собираюсь бороться с партией. Я хочу бороться за соблюдение ленинских норм.
   — А что ты о них знаешь? — усмехнулся печально Ельцов-старший. — Ничего ты о них не знаешь. И слава богу.
   — Что ты хочешь сказать?
   — А ничего. Как начнешь копать это дело, тебе сразу напомнят про ленинские нормы.
   — Так что же мне делать?
   — Думать. Не дергаться и рыть материал. Скрупулезно и с опаской, а главное, молчать об этом. Оставь мне Мишкино письмо и книжечку эту, я по своим каналом кое-что узнаю.
* * *
   …А ночь уходила. Поезд летел к новому утру, оставляя на вагонах комки клокастой темноты. Юрий так и не заснул больше, он курил сигарету за сигаретой и вспоминал утро, с которого все началось.
   Не позвони ему Мишка или послушай он жену и останься дома, жизнь его сложилась бы иначе.
   Но что вспоминать об этом. Он сам выбрал свою судьбу.
   А Москва надвигалась. Он чувствовал это, словно излучение необыкновенной силы неслось навстречу поезду. Когда за окном замелькали нелепые дома подмосковного города, он пошел бриться. Нельзя было приезжать домой не в форме. Он с наслаждением выдавил на лицо мыльный крем, взбил помазком душистую пену. Как бесшумно и ласково идет по щекам жилеттовский нож. Как упоительно пузырится и лопается на щеках невесомая пена. Все учел дядя Игорь. Все. Даже американский одеколон «Арамис» передал. Любимый Юрин одеколон, который в Москве можно было купить только по талонам или в «Березке» за чеки.
   Проводник постучал в дверь, открыл. В купе стоял запах одеколона и хорошего табака. Да и пассажир был видный, одетый в кожаную куртку и красивые брюки.
   — Билет нужен?
   — Нет, спасибо.
   — А чайку?
   — Спасибо, выпью.
   — А может быть, кофе?
   — Несите кофе.
   А за окном проносились дачные поселки. Дома в свежей клейкой весенней листве. Это были ближние подступы к Москве. Дальше начинался город. Вагоны изогнулись на повороте, и он увидел свой город в солнечном, почти библейском мареве.
   Все. Он приехал.
   Побежали мимо окон последние платформы, по раннему времени практически пустые, поплыли закопченные пакгаузы. Репродуктор в купе грянул марш, и диктор объявил: «Товарищи пассажиры, наш поезд прибывает в город-герой, столицу нашей Родины, Москву».
   Та жизнь кончилась. Начинается новая, неведомая, с чистого листа.
 
   Москва. Май 1982 года
   Он стоял на площади Ленинградского вокзала и курил. Первая сигарета в родном городе. Конечно, все произошло совсем не так, как он думал, ворочаясь ночами на лагерной шконке. Почему-то не охватило его чувство всепоглощающей радости, которое он испытал в поезде, ушло оно, растворилось. Сколько он рассказов слышал от людей, вернувшихся в Москву «от хозяина», и все почему-то говорили о радости, которая охватывала их на вокзальной площади. А он не испытывал этого чувства. Стоял, курил, словно ожидая, что это ощущение встретит его у входа в вокзал, как любимая девушка с цветами.
   Нет. Приехал и приехал…
   Он вышел из метро, пересек Грузинский Вал, вошел во двор своего детства. И только там у него в первый раз дрогнуло сердце.
   Господи! Ничего не изменилось. Тот же Ленин посередине сквера. Уже переругиваются молоденькие мамы с колясочками и небритые, в живописных нарядах собачники.
   Была еще одна лагерная примета, очень точная: какого знакомого первого встретишь, так жизнь на воле и сложится. Не повезло Ельцову. Встретил он первым Витьку Старухина. Тот выгуливал элегантного коричневого пуделя, который совершенно не гармонировал с его выношенным до нитяного блеска старым спортивным костюмом.