Комиссия разъехалась: Галахов отправился в Сызрань, Трифонов – в степь, а Рунич – в Пензу, на доклад графу Панину. Главнокомандующий «низовым» краем сообщил Руничу, что в ближайшие дни перенесет свою штаб-квартиру в Симбирск, и предложил именно туда доставить Пугачева.
   Но Секретную комиссию опередили. 14 сентября 1774 года Емельян Пугачев был пойман и передан на руки генералу Александру Васильевичу Суворову. С этого момента необходимость в Секретной комиссии отпала. Выполняя приказ Галахова, поручик Дидрих догнал Трифонова на симбирской дороге и сообщил ему, что Пугачев пленен и они вместе должны прибыть в Симбирск.
   По пути отряд заночевал в деревне. Утром Дидрих обнаружил, что Остафий Трифонов исчез, прихватив три тысячи рублей казенных денег. Лошадь его была на месте, поэтому Дидрих и казаки сначала искали Трифонова в деревне и лишь потом бросились к тракту. Местный староста отрядил сотских и десятских старшин с крестьянами для поисков в соседних селениях и на проселочных дорогах. Но Трифонова словно след простыл.
   Поручик Дидрих отправился в Симбирск. На четвертый день после бегства Трифонова туда же прибыли Галахов и Рунич. К сожалению, поручика в живых они не застали: тот скончался накануне «от разрыва сердца» – сказались переживания минувших дней.
   При расследовании преступлений Пугачева члены сыскных комиссий пристальное внимание уделяли связям бунтовщиков со столицами и иностранцами. Афанасий Перфильев, ближайший помощник Пугачева, на допросе в Яицком городке, показал, что к восставшим приезжал гонец от Великого князя Павла Петровича и уверял Пугачева в полной поддержке его мятежа. Перфильев дал описание этого человека: «…башкир привез к Пугачеву какого-то купца-старика; росту он был среднего, лицом сухощав и рябоват, волосы – темно-русые с сединою, говоря пришамкивает, а лет ему около шестидесяти. Пред всем войском Пугачев заявил, что этот старик прислан от Великого князя Павла Петровича к нему с письмом».
   Упомянутый в показаниях Перфильева башкирец был не кто иной, как плененный еще в августе 1774 года Канзафар Усаев – один из самых жестоких сподвижников мятежника. Канзафар рассказал, что действительно привозил в лагерь Пугачева некоего петербургского купца, который лично знал Петра III, поскольку занимался поставкой сена в дворцовые конюшни. Купец этот якобы был уполномочен цесаревичем Павлом Петровичем познакомиться с главарем восставших, дабы убедиться в том, что это именно император Петр III.
   Наконец, сам Пугачев показал на допросе, что в его лагерь являлся посыльный цесаревича, был им обласкан и впоследствии отпущен обратно в столицу. Он хотел привлечь на свою сторону наследника и чтобы произвести своей щедростью впечатление на гонца, вручил тому при отъезде три тысячи рублей. Пугачев назвал имя и фамилию человека, приехавшего от наследника – Осташка Долгополов, из ржевских купцов.
   Осенью 1774 года совершенно неожиданно гонец цесаревича был опознан рядовыми мятежниками в Казанской тюрьме. Один из яицких казаков, задержанный в окрестностях Казани без паспорта, и был тем самым Остафием Долгополовым, с которым так хотели пообщаться члены Секретной следственной комиссии. И можно понять их удивление, когда в доставленном для допроса Долгополове они узнали… того самого Трифонова, сбежавшего с казенными деньгами от поручика Дидриха! Задержанный дал показания перед следственной комиссией в Москве.
   Остафий Трифонович Долгополов, выдаваший себя за посыльного цесаревича, происходил из купцов города Ржева. Он родился в 1720 году. По делам торговли много путешествовал по России, часто бывал в Санкт-Петербурге. Одно время поставлял овес для конюшни будущего императора Петра III. Разорился на винных откупах и, не погасив долгов, скрылся. Весть о мятеже Пугачева окрылила Долгополова: продав в Москве партию краски, в марте 1774 года он отправился в Казань, где купил на 500 рублей шляпу с золотым позументом, «сапоги, строченные мишурой», перчатки, шитые шелком. Кроме того, Остафий имел при себе четыре драгоценных камня, которые вместе с одеждой хотел преподнести Пугачеву как подарок цесаревича Павла отцу Петру III.
   Из Казани Долгополов выехал в заволжскую степь. В сопровождении Канзафара Усаева он добрался до городка Осса, под которым и повстречал в степи Пугачева. Своим спутникам он заранее сообщил, что является посыльным цесаревича, потому Пугачев был подготовлен к встрече с ним.
   Долгополов признал в бунтовщике императора Петра III и преподнес ему дары от сына-цесаревича; Пугачев также сделал вид, что узнал Долгополова. Купец напомнил главарю мятежников, что овес, который он поставил Петру III, остался неоплаченным. Речь шла о каких-то трех тысячах рублей, поэтому Пугачев заверил гостя: «Все получишь!» Позже Долгополов утверждал, что обещанные деньги от мятежника так и не получил, что противоречило показаниям Пугачева.
   При подходе мятежной армии к Казани Долгополов был отпущен. Повидавшись с женой в конце июня 1774 года, он устремился в Петербург, задумав грандиозную аферу. Еще в Чебоксарах он написал письмо за подписью пугачевского помощника Перфильева и 342 яицких казаков, в котором предлагал осуществить поимку главаря мятежников.
   В ночь на 18 июля Долгополов постучал в двери петербургской резиденции графа Григория Орлова. Назвался он яицким казаком Остафием Трифоновым «для того, чтобы больше поверили письму»…
   Долгополов пытался разжалобить членов следственной комиссии рассказами о долгах и преследованиях кредиторов. Купец говорил, что немало натерпелся страха в обществе лютого душегуба Пугачева и постоянно боялся за собственную жизнь. В протоколе его допроса сделана следующая запись: «Долгополов, по его признанию, злого умысла против государства и Ея Величества никакого не имел и действовал совершенно самостоятельно».
   Башкир Канзафар Усаев клялся на допросах, что всегда был верным слугой «Царю и Отечеству», а к мятежникам присоединился потому лишь, что поверил купцу Долгополову, признавшего в Пугачеве императора Петра III. В приговоре о наказании Пугачева и его сторонников можно прочесть следующие строки: «Ржевский же купец Долгополов, разными лжесоставленными вымыслами приводил простых и легкомысленных людей в вящее ослепление так, что Канзофер Усаев (мещерякский сотник), утвердясь больше на его уверениях, прилепился вторично к злодею. Долгополова велено высечь кнутом, поставив знаки и, вырвав ноздри, сослать на каторгу и содержать в оковах».
   Долгополов понес наказание, определенное приговором, и отправился в Сибирь. Сведений о его дальнейшей жизни нет.

Ожерелье королевы

   Если бы в XVIII веке было принято давать громкие титулы выдающимся представителям различных профессий, то графиня Жанна де Ламотт могла бы с полным правом называться «самой ловкой мошенницей галантного века».
   Она родилась в 1756 году. Дочь разорившегося дворянина и опустившейся служанки росла без присмотра. После смерти кормильца ее мать стала проституткой, а Жанна – нищенкой. Но в судьбу девочки вмешался случай. Маркиза Буленвилье растрогалась при виде красивой черноглазой Жанны, просившей милостыню на улице небольшого городка Бар-сюр-Об и уверявшей прохожих, что принадлежит к королевскому роду Валуа. Будто бы «случайно» оказавшийся рядом священник подтвердил, что эта брошенная родителями девочка действительно дочь Генриха де Сен-Реми, наследного сына Генриха II, и госпожи Николь де Савиньи. Маркиза устроила сиротку в пансион.
   В мемуарах аббата Жоржеля сохранилось описание Жанны Валуа. Ее лицо не отличалось особой красотой, но нравилось всем свежестью и молодостью. Она обладала необыкновенным даром слова. Под маской внешней привлекательности скрывалась душа и наклонности Цирцеи. Но это неприятное открытие аббат сделал гораздо позже.
   Жанна вышла замуж за офицера Николаса де Ламотта. Представительнице рода Валуа безумно хотелось блистать при королевском дворе. Осуществить заветную мечту ей мог помочь кардинал де Роган, сиятельный член Французской академии, его высокопреосвященство епископ Страсбургский. Он видел себя первым министром, но королева Мария-Антуанетта презирала Рогана еще с тех времен, когда он был послом Франции в Вене и нелестно отзывался об императрице Марии-Терезии.
 
   Кардинал оправдывается перед королевской четой
 
   Де Роган был идеальной жертвой. Молодая страстная графиня де Ламотт ласками и нежными словами воздействовала на его сердце. Она убеждала кардинала, что королева питает к ней дружескую симпатию. Затем предложила написать несколько строк Марии-Антуанетте. Легковерный кардинал сочинил письмо и вскоре – о, чудо! – получил ответ. С этого момента де Роган ни в чем не отказывал Жанне, и наивно верил всему, что она говорила якобы от имени королевы.
   На самом деле аферистка воспользовалась услугами своего друга и любовника Рето де Вилета. Этот малый славился умением подделывать чужие почерки. Вместе они быстро состряпали текст благосклонного письма королевы опальному кардиналу, после чего Вилет переписал его на золоченой бумаге с геральдической лилией – гербом Людовиков – и подписался «Мария-Антуанетта Французская». На этом афера могла закончиться. Королева всегда подписывалась только именем. Удивительно, как не обратил на это внимание де Роган.
   В июле 1784 года Жанна де Ламотт сообщила кардиналу, что Мария-Антуанетта ждет его вечером на террасе в Версале. «В назначенный час я увидел женщину в черном парике с веером в руках и решил, что это королева, – вспоминал де Роган. – Я сказал, что был счастлив видеть ее в здравии и ее доброта служит доказательством того, что она перестала сердиться на меня. В ответ она произнесла несколько слов и внезапно ушла, как я после объяснил себе, из-за того, что в двух шагах от нее появились граф и графиня д’Артуа. Больше я ее не видел».
   Итак, кардинал был уверен, что в версальском парке он тайно встречался с королевой и свидание организовала мадам де Ламотт. Кого же в действительности он там встретил? Модистку Николь Лаге, внешне очень похожую на королеву! За участие в этой забаве ей заплатили 1000 экю.
   После тайной встречи с Марией-Антуанеттой кардинал уже ни в чем не отказывал любовнице. Жанна от имени королевы беззастенчиво вытягивала у него деньги. На средства кардинала она приобрела и роскошно обставила особняк в Париже, хотя Роган был убежден, что его приятельница чуть ли не нищенствует.
   Между тем Жанна затеяла грандиозную аферу. Десять лет назад придворные ювелиры Боммер и Бассанж изготовили для фаворитки Людовика XV мадам Дюбарри ожерелье из 647 бриллиантов чистейшей воды. Но 5 мая 1774 года сраженный жестокой оспой король неожиданно скончался.
   Через несколько лет ювелиры предложили ожерелье Людовику XVI в качестве подарка Марии-Антуанетте. Они оценили украшение в миллион восемьсот тысяч ливров. Король отказался от дорогой покупки. И это было не только самым большим просчетом в его личной карьере, но и, по мнению историков, послужило причиной… одной из самых мощных и результативных буржуазных революций – Великой французской!
   21 января 1785 года Жанна де Ламотт приехала на Вандомскую улицу к Боммеру и Боссанжу. Представившись доверенным лицом королевы, графиней де Ламотт Валуа, она под большим секретом сообщила ювелирам, что Мария-Антуанетта готова приобрести бриллиантовое ожерелье, правда, в рассрочку. Ее интересы будет представлять один высокопоставленный господин. Графиня просила Боммера и Боссанжа хранить тайну переговоров.
   Озадачив ювелиров, де Ламотт поспешила к Рогану и попросила его купить ожерелье от имени Марии-Антуанетты. Кардинал был польщен. Его последние сомнения развеял граф Калиостро. Де Роган являлся восторженным почитателем великого мага. Калиостро не хотелось впутываться в эту историю, но его уговорила жена Лоренца, водившая дружбу с Жанной де Ламотт. Впрочем, Калиостро ничем не рисковал. Он должен был поинтересоваться у подвластных ему духов, стоит ли кардиналу браться за это дело. Оракул дал самый ободряющий ответ: «Да, дело выгодное и непременно увенчается успехом».
   Роган отправился на Вандомскую улицу и сказал ювелирам, что готов участвовать в сделке. В подтверждение своих слов Роган показал Боммеру и Бассанжу письма королевы. Он договорился с мастерами, что Мария-Антуанетта купит ожерелье с рассрочкой на два года. Ему удалось сбить цену на двести тысяч ливров. Первый взнос в размере 400 тыс. ливров королева должна была внести 1 августа 1785 года.
   Вернувшись домой, довольный собой Роган написал подробное письмо королеве. Он поблагодарил ее за ночное свидание и сообщил, что побывал у ювелиров и договорился с ними не только о рассрочке, но и о снижении цены. Однако последнее слово остается за королевой. Роган попросил Жанну, чтобы ответное послание Мария-Антуанетта обязательно скрепила своей подписью.
   Первого февраля кардинал показал документ, из которого следовало, что королева согласна на все условия, внизу стояла ее подпись: «Мария-Антуанетта Французская». Для Бомера и Бассанжа это был залог гарантии платежа. Кардинал получил черный футляр с ожерельем. Роган оказал неоценимую услугу Марии-Антуанетты и теперь надеялся снова попасть в Версаль.
   Конечно, Жанна не собиралась отдавать ожерелье королеве. Ее сообщники разобрали украшение на отдельные камни. Граф де Ламмот отправился продавать бриллианты в Лондон.
   Между тем приближался срок уплаты первого взноса. Жанна вернулась в Париж и написала для ювелиров очередное письмо от имени Марии-Антуантты с просьбой перенести срок оплаты с августа на октябрь, причем она обещала выплатить в октябре не четыреста, а семьсот тысяч ливров. Бомеру и Бассанжу ничего не оставалось, как согласиться на отсрочку платежа.
   Так и не дождавшись приглашения в Версаль, Роган заволновался. Сравнив почерк королевы с почерком автора писем, переданных ему мадам де Ламотт, он сделал страшное открытие: письма поддельные! Однако обольстительной Жанне удалось его успокоить. В качестве доказательства того, что Мария-Антуанетта помнит о своем долге за ожерелье, она передала кардиналу 30 тысяч ливров якобы от королевы и заверила, что остальная сумма будет выплачена в октябре.
   Понимая, что обман вот-вот раскроется, Жанна встретилась с ювелиром Бассанжем и сообщила ему, что кардинал попал в ужасную переделку – он подтвердил и подписал фальшивые документы королевы. Мария-Антуанетта никакого ожерелья не получала. Все они стали жертвами ловкого мошенничества. Их надул человек в королевской ливрее, который представился доверенным лицом королевы. Он забрал ожерелье у кардинала и скрылся с ним. Королева в отчаянии.
   Жанна рассчитывала, что ювелиры надавят на Рогана и тот, под угрозой скандала, заплатят за ожерелье. Но Боммер и Бассанж решили отдаться на милость Ее Величества и рассказали всю правду об этих переговорах королеве.
   Мария-Антуанетта была поражена, и, говорят, даже вскрикнула от ужаса, когда узнала, в какую историю ее втянули. Королева настояла на том, чтобы придать дело огласке.
   Через несколько дней за решеткой оказались все участники аферы. Несмотря на чистосердечное раскаяние де Роган также был арестован и препровожден в Бастилию. На этом настояла королева. И только граф де Ламотт припеваючи жил под чужой фамилией в Лондоне, потихоньку сбывая бриллианты.
   Жанна де Ламотт давала противоречивые показания. Во-первых, она никогда не разговаривала с королевой. Во-вторых, Роган никогда не передавал ей никакого ожерелья, а лишь попросил ее продать несколько бриллиантов ростовщикам. В третьих, Калиостро был злым гением кардинала, это граф изготовил подложные письма, а затем обманом завладел ожерельем и камни продал. Тень подозрения пала и на Калиостро. На всякий случай его тоже заключили в тюрьму.
   В ночь с 29 на 30 августа 1785 года арестованных перевели из Бастилии в тюрьму Консьержери. 5 сентября был издан королевский указ, согласно которому дальнейшее расследование дела должен был вести парижский парламент.
   Вся Франция следила за ходом скандального процесса. Еще до слушания дела речи защитников публиковались в печати. Книжные лавки брали штурмом, приходилось вызывать полицию.
   Кардинал был не только обманут, но и оклеветан. Поскольку оказалась затронута честь духовного и светского Парижа, за Рогана вступилась столичная знать. В глазах народа он выглядел жертвой, ему сочувствовали. Королева, потребовавшая арестовать Рогана, и не предполагала, какой симпатией пользовался в народе добродушный кардинал, щедро раздававший милостыню во время церковных праздников.
   31 мая 1786 года суд приговорил Жанну де Ламотт к наказанию кнутом, клеймению в виде буквы «V» (что означало воровка) и пожизненному заключению в Сальпетри. Ее муж Ламотт заочно приговаривался к пожизненной каторге. Граф Калиостро и его жена Лоренца, а также мадемуазель д’Олива (Николь Лаге) были оправданы. Рето де Вильету предписывалось срочно покинуть пределы Франции. Кардинал де Роган после многочасовых споров был оправдан двадцатью шестью голосами против двадцати двух.
   Как только новость покинула стены суда, огромная толпа на улице начала скандировать: «Да здравствует парламент! Да здравствует кардинал!». Несколько тысяч человек провожали Рогана в Бастилию, где он должен был провести еще одну ночь.
   Возмущенный решением суда Людовик XVI отдал письменный приказ барону Бретелю. Кардинал Роган лишался своего высокого поста и фактически ссылался пожизненно в отдаленное аббатство. Жесткий авторитарный шаг короля дал повод многочисленной критике в адрес абсолютизма.
   Гёте назвал «дело об ожерелье» прологом революции. И хотя на суде никто из обвиняемых не упомянул имя Марии-Антуанетты, ее репутации был нанесен непоправимый урон. О королеве распространяли дурные слухи, сочиняли ядовитые памфлеты, ей приписывали всевозможные грехи. И так будет до конца дней Марии-Антуанетты. Французская революция принесла гибель королевской чете. В январе 1793 года вместе с семьей был схвачен и после короткого суда казнен Людовик XVI. Спустя десять месяцев нож гильотины отсек голову его супруге.
   Вот уже более двух веков история о похищении ожерелья вдохновляет романистов, драматургов, режиссеров на новые произведения. Дюма написал «Ожерелье королевы», Гёте – нравоучительную комедию «Великий Кофта», а Шиллер роман «Духовидец». Но ни один из европейских авторов не попытался проследить судьбу главной героини этой громкой аферы.
   Жанна де Ламотт находилась в тюрьме всего десять месяцев. В апреле 1791 года она подкупила охранника и с его помощью совершила побег. Жанна тайком пробралась к своему мужу в Лондон. Французы потребовали ее выдачи. Графиня узнала об этом от друзей. 23 августа 1791 года лондонские газеты сообщили о трагической гибели графини де Ламотт. Несчастная якобы выпала из окна своего дома и разбилась (по другой версии она погибла во время пьяной оргии). Смерть была зафиксирована в Ломбертской церкви Лондона, а на кладбище появилась свежая могила…
   Знаток русской старины М.И. Пыляев в книге «Замечательные чудаки и оригиналы», опубликованной в 1898 году, рассказал о некой графине де Гаше, прибывшей в конце XVIII века в Петербург и подружившейся с камеристкой царицы Елизаветы Алексеевны, Марией Бирх. Дама вела довольно скрытный образ жизни, лишь изредка появлялась в высшем обществе. Ходили упорные слухи, что под именем Гаше скрывалась знаменитая авантюристка Жанна де Ламотт.
   Таинственной графиней заинтересовался император Александр I, пригласивший ее на приватную беседу. О чем он говорил с графиней – неизвестно. Но после тайной аудиенции Гаше срочно отбыла в Крым, где прожила до самой смерти, наступившей в 1826 году. Ее служанка сообщила властям, что незадолго до кончины хозяйка сжигала бумаги из своего ларца и бормотала о каких-то бриллиантах…

Поддельный Шекспир Уильяма Айрленда

   Шекспировские пьесы всегда привлекали к себе внимание. Надо ли говорить, какой царил ажиотаж 2 апреля 1796 года перед премьерой его пьесы «Вортигерн и Ровена», якобы найденной молодым человеком по имени Уильям Генри Айрленд. Предложений о постановке пьесы было немало, но проворнее всех оказался Ричард Бринчли Шеридан, согласившийся заплатить Сэмюэлу Айрленду, отцу Уильяма, триста фунтов и пятьдесят процентов прибыли от первых шестидесяти представлений.
   Желающих попасть на первое представление неизвестной пьесы гениального драматурга оказалось значительно больше, чем мог вместить зрительный зал. В спектакле были заняты ведущие актеры. Афиша прямо-таки блистала именами звезд: королевская любовница, миссис Джордан, великий Джон Филип Кембл в заглавной роли, миссис Пауэлл и мисс Миллер.
   Наконец представление началось. В первые минуты все шло как будто бы гладко. Однако отдельные эпизоды и фразы насторожили публику. Затем раздались смешки. Вскоре всем стало ясно, что Филип Кембл (в театре он был одновременно управляющим) не считает пьесу подлинной. Развязка наступила в 5-м акте, когда актер произнес: «Да пресечется дерзкая забава!» Без сомнения, эти слова Кембл относил к самой пьесе, и по театру прокатился взрыв хохота. Когда зал затих, Кембл повторил ту же строку еще более многозначительно, и судьба «Вортигерна и Ровены» была решена – пьесу просто высмеяли. Первое представление оказалось и последним. Шеридан был до того возмущен выходкой Кембла, что актеру пришлось распрощаться с театром Друри-Лейн.
   Представление «Вортигерна и Ровены» привлекло внимание публики к фантастической карьере девятнадцатилетнего Уильяма Генри Айрленда как мистификатора. Молодой человек работал клерком в Нью-Инн у стряпчего мистера Бингли. Отец Уильяма слыл знатоком литературы и искусства. Сэмюэл Айрленд торговал книгами, картинами и антиквариатом. В его лавке любители редких книг вели беседы о старинных фолиантах.
   В своем лондонском доме на Норфолк-стрит, в Стренде, Сэмюэл Айрленд жил с сыном Уильямом и дочерью Джейн. По вечерам он читал семье любимого Шекспира. Уильям сделался страстным поклонником великого драматурга. Однажды зашел разговор о жизни и злоключениях Томаса Чаттертона, автора подделок под Раули. Молодой Айрленд живо заинтересовался судьбой Чаттертона и вскоре решил последовать его примеру, но только более хитро и искусно.
   В конторе стряпчего Бингли Уильям снял копии с единственных известных подписей Шекспира (на его завещании и закладной 1612 года), доступных по факсимильным публикациям Джорджа Стивенса. Потом он обратился к своему приятелю, работнику типографии, и тот научил его делать нужные чернила. Уильям позаимствовал чистые листы из многочисленных документов, хранившихся у мистера Бингли. Завершив подготовку, Айрленд составил договор об аренде дома между Шекспиром и Джоном Хемингом с одной стороны и домовладельцем в Стратфорде-на-Эвоне Майклом Фрезером и его супругой с другой. Приложив старинную печать к состряпанному контракту, 16 декабря 1794 года Уильям Генри поспешил домой и вручил «раритет» отцу. Сэмюэл пришел в восторг и готов был поклясться, что документ подлинный. В этом его поддержал Фредерик Иден, известный филантроп.
   Молва о находке облетела Лондон, и все литераторы ринулись на Норфолк-стрит. Молодой Айрленд ликовал: ему удалось ввести в заблуждение самых искушенных знатоков.
 
   Уильям Айрленд
 
   Уильям рискнул написать протестантский трактат «Исповедание веры». Документ тщательно изучили специалисты и признали его подлинным; более того, они с похвалой отозвались о литературных достоинствах работы. На орфографию трактата, видимо, не обратили внимания. Айрленд просто удваивал некоторые согласные и прибавлял окончание «е», например: «wee», «didde», «Prettye», «fromme», «us-se», «butte».
   Старому Айрленду казалось невероятным, что он вдруг стал обладателем таких богатств. Уильям сказал отцу, что им следует благодарить актера Монтегю Толбета (он был посвящен в аферу Уильяма). 10 ноября 1795 года после появления «Исповедания веры», Айрленд опубликовал следующее объяснение: «Я находился в конторе, когда ко мне зашел Толбет и показал деловую бумагу, подписанную Шекспиром. Я был весьма изумлен и заметил, что отец мой очень обрадуется, если сможет взглянуть на сей документ. Толбет сказал, что даст мне такую возможность. По прошествии двух дней документ был мне вручен. Я стал допытываться, где он был найден. Через два-три дня Толбет представил меня некоему господину. Будучи со мной в комнате, он, однако, не спешил принять участие в поисках. Я обнаружил второй документ, третий и две-три небрежные записи. Мы наткнулись также на документ, подтверждающий право этого человека на земельную собственность, о коем он до того и не ведал. Последствием сей находки явилось то, что он позволил нам забрать любые документы, включая даже клочки бумаги, если те имели отношение к Шекспиру. Немногое, однако, удалось найти в его городском доме сверх того, что было упомянуто выше, остальное же отыскалось в деревне, куда много лет назад бумаги были вывезены из Лондона».
   Узнав о страсти Айрленда-младшего к старинным документам, незнакомец буквально разорил для него свой семейный архив. Передавая материалы, джентльмен действовал абсолютно бескорыстно, поставив лишь одно условие: его имя не должно нигде фигурировать. Единственное, что он разрешил, – упоминать инициалы – М. X. Сэмюэл Айрленд предположил, что мистер М. X. – потомок Джона Хеминга, которому Шекспир завещал свою обстановку и рукописи.