Через сельского связиста была послана общая телеграмма домой, и Николай Сергеевич лёг спать – недавняя болезнь всё же сказывалась. А старший брат поговорил с Фёклой Ивановной, пошутил с Шурой-Сашурой, посидел у озера и сам сорвал ещё пару сочных огурцов.
   До чего же хороши огурцы! Да, за многие годы Алексей впервые чувствовал себя так просто и хорошо. Нужно поскорее, – послезавтра, прочесть лекцию в Чистоозерском!
3
   Заклинкин явился под вечер, грязный, мокрый, усталый. Фёкла Ивановна критически посмотрела на «пустого» охотника, но «рубаха-парень» Толя сумел вызвать улыбку у отдохнувшего Николая Сергеевича.
   – Такая масса уток, но, знаете, они – осторожные! И, потом – там глубоко. Я промахнулся, но потом одну очень большую застрелил. Только она уплыла в камыш. А что это за птицы с большими носами? – и Заклинкин довольно удачно изобразил крик кроншнепа: «ку-у-уль».
   Николай Сергеевич был побеждён простодушием профана и стал посвящать его в тайны охоты, примирившись с новым лицом.
   Уже совсем стемнело, когда Павел Иванович с женой приехали из полевого стана. Вместе с ними явилась и Агаша, двоюродная сестра председателя колхоза. Когда сели за стол, довольный Кизеров стал потчевать гостя:
   – Ну, гость нежданный, дорогой и желанный, мы вас, Алексей Фёдорович, скоро не выпустим! Здесь я командир полка. Отведайте наших баранов, гусей, уток. У нас ведь мясо с мясом, а не с травой, как в других местах. Хлеба нашего покушайте вволю. Поживите с нами, узнайте нас получше!
   Загуляла по столу чарочка. Трудно было отказаться! Рядом с московским профессором – колхозный кузнец с чёрными руками, подтянутый председатель колхоза, не забывший офицерского достоинства, румяная Агаша, морщинистая Фёкла Ивановна, доярка молочной фермы и ещё несколько человек. И всем им было вместе хорошо. С улицы доносились песни гуляющей молодёжи.
   Заклинкина отправили спать к кузнецу, в просторный дом. Имел кузнец две слабости: охоту – он и с войны притащил «трофей», четыре пуда свинца, отрубленных где-то от «никому не нужной» болванки, чтобы катать дробь… – и чарочку после трудов. Пошатываясь, Фёдор Григорьевич объяснял гостю, стоя во дворе:
   – Ты у меня хоть всю жизнь живи! Мы не корыстные. Мы, знаешь, какие? Вы, московские, двужильные, а мы ещё пуще! Ты раненый был? Меня по частям собирали, голова-то была как горшок раскоканная. Уже все отказались. Один упрямый нашёлся, как я, хоть и харьковский! Доктор Минько! Не знаешь? Он меня сшил и выпустил немца добивать… А сам ты женатый? Нет? Женим! Невесту найдём!
   Толя же, подметив что-то в отношении Агаши к Николаю Сергеевичу, обдумывал, хоть в голове и сильно шумело, одну «штучку», как про себя он называл вещи, которые любил при случае проделывать не за «надежды» и деньги Щербиненко, а лично для себя, на потребу своей «богатой», «широкой» натуре, так сказать, для «души»!
   Ещё там, на берегу, при первой встрече, не понравился Николай Заклинкину. Небрежность тона задела самолюбивого молодого человека. Когда же в разговорах за столом упомянули о жене Николая, мелькнула у Толи мысль подстроить семейную каверзу этим людям. Подобную «штучку» он однажды уже проделал с успехом…
   Щербиненко не раз приказывал молодому инженеру найти связи с Институтом Энергии и крепко бранил за неудачи. Теперь связь есть, и он постарается её укрепить! Тут «штучка для души», пожалуй, поможет? Явиться в Москве к жене Николая Сергеевича в положении нужного человека? Я, дескать, там был лично и могу подтвердить! А жена у Николая, верно, с характером (за столом Николай показывал фотографию Таты).
4
   Как во многих старых наших поселениях, так и в Лебяжьем было в старину три родовых корня. Дальние потомки их родством между собой не считаются, но фамилии-клички предков сохранились до наших дней. Пойти по селу – всё Кизеровы да Тагиловы, а между ними – Меньшиковы.
   Старожил радушен, но на слова скуп. Болтливых не любит. К гостю присматривается и охотно испытает его на деле. Вопросы задаёт не зря и ответами интересуется. Нового человека встречает без стеснения, но фальши не терпит. Таков и лебяженский кузнец.
   Проработав с зари в кузнице, Фёдор Григорьевич Кизеров разбудил заспавшегося гостя – пора завтракать! Узнав, что московский гость «инженер по металлу», потащил его в кузницу.
   Не стоит вдаваться в подробности, но Заклинкин, имевший ловкость до сих пор видеть производство только издали, позорно провалился на экзамене по мотору «челябинца» и по нехитрой термической обработке стали в практических условиях кузницы, где ковка была только частью механической мастерской.
   Получив неожиданно единицу за свои познания, что, впрочем, прошло незаметно для срезавшегося, Заклинкин отправился в дом Павла Ивановича. Там старуха Фёкла Ивановна поднесла ему «с похмелья» стаканчик. Братьев же не было – они спозаранку отправились на озеро Большие Мочищи. Расспросив, где это озеро, Заклинкин понял, что это – то самое, – с «птичкой» на карте!
   Вернувшись от нечего делать в кузницу, Толя успел в один день получить от Фёдора Григорьевича вторую единицу – за сотню привезённых патронов («Этого у нас хватит только на две зари, и то, если скупо стрелять!») и за рассказ о вчерашней охоте.
   Виду не показав, Фёдор Григорьевич про себя пришёл к решению: «Пустой парень!»
   Это не помешало радушному кузнецу повторить, к слову, приглашение пожить сколько вздумается, но упоминания о невесте на этот раз не было, чего Толя не уловил. Он отправился в дом председателя колхоза за своими вещами.
   Там, оставив гостя одного, Фёкла Ивановна ушла. Толя воспользовался случаем и поднял крышку чемодана, не запертого и, видимо, не хозяйского. За свою инициативу Заклинкин был вознаграждён. Сверху лежало письмо не интересного для Толи содержания и неоконченное. Но там же был и конверт с адресом дома и с именем Наталии Владимировны, жены Николая. Это было удачей в плане задуманной «штучки»!
   Заклинкин со своими вещами устроился у кузнеца и стал писать домой. Первое письмо, – чернилами и в конверте, с адресом одной из столичных улиц, – труда ему не стоило. Второе же писалось не просто и потребовало черновика. Тщательно выводя грубые буквы карандашом, Толя удовлетворённо и весело улыбался. Исписанный лист сложил треугольником и запечатал маркой. Написал адрес, использовав сведения из чемодана Николая Сергеевича.
   Карандашная заклинкинская «каллиграфия» довольно ловко связывала судьбы двух людей в ущерб третьему. Письма попали в почтовый ящик на воротах сельсовета и скоро начали свой путь по назначению.
   Заклинкин же был вознаграждён за доброе дело встречей с Агашей. Он проводил её на конеферму и счёл, что и здесь произвёл хорошее впечатление. Вечером он дождался возвращения братьев и отметил про себя: «Николай не брал ружья, и вид у обоих очень серьёзный…» За ужином братья молчали, а Толя беседовал с Павлом Ивановичем и, довольный собой, отправился провожать Агашу. Девушка охотно слушала весёлого москвича и у своего дома задержалась. Однако случилось так, что Заклинкин, привыкнув к некоторым вольностям в обращении, совершенно неожиданно в ответ на нагловатое «движение» получил такую пощёчину, что у него, в точности по затасканному, но верному выражению, из глаз посыпались искры. А Агаша преспокойно объяснила:
   – Вы, Анатолий, кажется, Николаевич, особо не обижайтесь. Не всякая допустит…
   Всё это не помешало Толе спокойно уснуть. День прошёл для него не праздно. А пощёчина – пустяк!
   Братья, притворив двери в горнице, тихо беседовали перед сном с Павлом Ивановичем, – беседовали довольно долго, около, часа. Бывший командир полка поставил точку, сказав:
   – Военная тайна!
   И без всякой связи со всем, говорившимся до этого, спросил:
   – А вы, Алексей Фёдорович, этого Заклинкина давно знаете?
   На полученное объяснение – ничего не сказал.
5
   Утром Анатолий Николаевич пошёл на охоту, избрав целью озеро Большие Мочищи. Братья почти весь день провели вместе, что-то обсуждая и записывая. В четыре часа за Алексеем Фёдоровичем заехал товарищ Шуйских по пути в район из соседнего колхоза.
   В семь часов вечера все четыреста шестьдесят два места в районном клубе были заняты. Вносили дополнительные стулья, мобилизуя все ресурсы. Проходы заполнялись теми, кто не поместился на широких скамьях со спинками. Товарищ Шуйских произнёс обычные слова вступления. Зал ждал.
   Много разных людей – мужчин, женщин…
   – Товарищи! – громко произнёс Алексей Фёдорович, испытывая резонанс незнакомых стен, и сделал паузу. Сказав себе «Ни одного специального трудного слова!» и встретившись с глазами Веры Георгиевны, он начал.
   Учёный говорил о труде, о творчестве, сливая воедино бывших перед ним и себя. И те, кто слушал его, понимали, что он говорит о любви к Родине, об истинном смысле науки.
   Безраздельно властвовала над собравшимися в зале мысль, утверждавшая вступление грядущего в сегодняшний день. Границ не было. Далёкие звёзды стали солнцем, и вот они излучают потоки сверкающего тепла на свободную Землю. Изменялся климат. Послушная воле, в урочный час расцветала весна. Мрак отступал, изгоняемый из пределов владений счастливых людей. И самая смерть – неизбежность – готовилась пасть на колени! Ломались оковы Вселенной – шёл Человек!
   И время исчезло… Аудитория принимала рассказы о замечательных тайнах энергии не только слухом и разумом, но и чувством. Люди тянулись вперёд, улыбались, беззвучно шевелили губами… Некоторые оглядывались и вновь замирали. Задние, не замечая, встали…
   Почувствовав токи, идущие к нему из коллектива, общее чувство которого уже превращало случайное собрание в единое целое, Алексей Фёдорович связал себя с этим целым, что нужно одинаково и великому оратору, и каждому чуткому лектору.
   На пределе волнения Алексей Фёдорович кончил простыми словами:
   – И этим всем мы обязаны… – он назвал имя вождя советского народа и замолчал.
   В зале было жарко. Люди очнулись не сразу. Глубоко взволнованный товарищ Шуйских дрогнувшим, но верным голосом начал слова первой строфы Гимна.
   Давно так не пели в Чистоозерском. Три вечерних часа надолго остались в памяти людей, побывавших тогда в районном клубе…

Глава третья
В ДЕРЕВНЕ

1
   После окончания доклада Алексей Фёдорович, глубоко взволнованный всем пережитым, незаметно вышел из двери клуба, забыв шляпу на столе президиума. Его встретила Лидия Николаевна. Она держала под руку свою молодую помощницу и радушно приветствовала Алексея Фёдоровича:
   – Вы, конечно, останетесь ночевать у нас? Вам приготовлена комната в доме приезжих! А сейчас пойдёмте к нам пить чай.
   Алексей Фёдорович довольно неловко отклонил приглашение, ссылаясь на необходимость вернуться в Лебяжье, и подошёл к машине. Ему хотелось побыть одному. Поспешно подбежавший шофёр завёл мотор.
   В нескольких километрах от Чистоозёрского Алексей Фёдорович попросил шофёра остановиться. Он ходил в темноте по полю, не чувствуя высокой стерни, оставленной комбайном, удивляясь своему состоянию. Почему он отказался от приглашения главного врача? Естественно было бы согласиться… Алексею Фёдоровичу всё виделась масса внимательных лиц и среди них ярко выделялось одно…
   Он подошёл к машине, решив сказать шофёру вернуться в Чистоозерское, но вместо этого почему-то спросил:
   – Вы давно живёте в Чистоозерском? – и сел на заднее сиденье, не вслушиваясь в ответ.
   Водитель машины секретаря райкома знал наизусть каждый куст у дороги и каждую кочку. Взволнованный лекцией, он, по своему собственному выражению, вёл машину, «как дьявол». Не многим более чем через полчаса машина влетела в спящее село и круто затормозила перед домом Павла Кизерова.
2
   Тёмная горница в доме председателя лебяженского колхоза встретила Алексея Фёдоровича огненной точкой горящей папиросы. Николай не спал.
   – Ну, Алёша, как прошла твоя лекция?
   Освежённый и несколько успокоенный быстрым движением в ночном, прохладном воздухе, старший брат ответил:
   – Я, кажется, сказал то, что хотел. Ты знаешь, я в первый раз говорил перед такой аудиторией. Но я чувствовал, что меня понимают. Ты понимаешь, я чувствовал, что каждое моё слово доходит… Почему ты не спишь? Плохо себя чувствуешь?
   На светящемся циферблате ручных часов стрелки показывали время за полночь. В темноте было слышно, как Николай натягивал сапоги. Он ответил:
   – Просто здесь душно. Я хочу покурить на улице.
   Братья вышли вместе. Над спящим селом в небе мерцали звёзды. Братья сели на широкую скамью у забора.
   – А ты не хочешь спать? – спросил младший.
   – Нет, я чувствую какой-то подъём. Дай мне папиросу!
   – Смотри, не приобрети дурной привычки! – пошутил Николай.
   Алексей Фёдорович курил, неловко держа папиросу. В густой темноте ничего не было видно, кроме двух красноватых точек.
   – Сколько времени, ты думаешь, мы пробудем здесь, Алёша?
   – Отец сказал мне, когда я говорил с ним из Н-ска, что он даёт мне отпуск и просит меня пробыть здесь недели две. Он хочет, чтобы я отдохнул и привёз тебя здоровым.
   – Давай подводить итоги, – предложил Николай.
   Собственно говоря, почти всё было окончено. После прочтения записей в книжке Николая Павел Иванович ежедневно выставлял сторожей на озере, но ничего особенного там больше не наблюдалось.
   Братья решили сменять сторожей, чередуя дежурства на время остающихся лунных ночей. Следовательно, через несколько дней можно будет уехать. Завтра должен прибыть лаборант от Станишевского для приёма растений, преждевременно потерявших хлорофилл, и останков погибших птиц.
   Отчёт готов, результаты анализов послужат потом приложением к нему. Главное – это описание наблюдений.
   Старший знал многое, ещё не доступное младшему. Но Алексей уехал из Москвы до возвращения Степанова из Красноставской.
   – Отец решит, – говорил Алексей Фёдорович, – у меня есть много мыслей и предположений, но ты знаешь, я не люблю игры воображения. Нужно уметь себя ограничивать. Всему своё время.
   Алексей помог брату в окончательной редакции отчёта. Изложение обладало теперь должной полнотой. Наблюдения Николая Сергеевича были очень ценны.
   – Как великолепно, что я здесь оказался! – говорил он.
   Следовало завтра отослать доклад.
   – Полуночники! – с этим приветом из темноты, начинавшей чуть светлеть, появился Павел Иванович.
   – А ты не полуночник, командир? – отозвался Николай.
   – Председатель колхоза может спать или не спать в любой час ночи. Это его дело. А вам кто разрешил?
   Павел Иванович сел и, переменив шутливый тон на серьёзный, спросил:
   – Всё о том же итоги подводите? Обсуждаете?
   Выслушав, задал ещё вопрос.
   – Как письмо пошлёте, а?
   И, не получив ответа, вдруг неожиданно и непривычно для братьев, язвительно, вызывающе поддразнил:
   – А вы поручите вашему гражданину милому, Заклинкину?..
   Алексей Фёдорович счёл долгом заступиться:
   – Поручить ему я, конечно, не собираюсь. Я его не знаю… Но вы его невзлюбили! За что же? Бесцветный, но безобидный человек.
   Павла Ивановича прорвало:
   – Эх, Алексей Фёдорович! Мы здесь по-колхозному судим, по-колхозному! Или любим, или не любим! Вы что же думаете? На вас люди не смотрят? Не беспокойтесь! В каждом доме скажут по два слова – и полная характеристика! Я споткнусь – мне заметят… Да я не про себя говорю. Вот, к примеру, Николай наш. Вы думаете, его здесь принимают с моих слов? Нет, я тут ни при чём. Его здесь ценили, мерили, весили по-своему. Он нам прошлой осенью советы давал по строительству. Толково вышло. Ему записали. Любит он в камышах наших комаров своей кровью кормить? Охотник? Понятно! Нашу степь любит? Понятно! Ему у нас двери открыты. В любой дом войдёт – за стол посадят, спать положат. Вот вы у нас несколько дней. Вам, Алексей Фёдорович, первое слово уже записали. Лекцию прочли? Завтра запишут второе. Поживёте ещё, запишут третье – и баста! И в самую точку попадут, будьте уверены! Я вас знаю, но я тут ни причём. У нас народ вольный, на слово не верит. А вот такая штучка, как ваш (он резко нажал голосом на слово «ваш») знакомый… Сразу как бельмо на глазу! Охотник? Врёшь! Ружья не держал и не хочет. Инженер? Фёдор полуграмотный больше его в десять раз знает! Ещё сказать? Хватит! У нас таких ценят с первого взгляда! Таким по курортам шляться! Чего он к вам привязался? Чего он сегодня шатался на Большие Мочищи?
   Здесь «командир полка» прервал свою речь и достал папиросу. Огонёк спички в неподвижном воздухе осветил резкий профиль и сердито сдвинутые брови. – Так как же будем? Что же вы решите с письмом?
   Братья молчали, не находя ответа.
   – Так вот вам, друзья и мои дорогие гости, – Павел Иванович сказал это сердечно и тепло, – здесь я командир полка и я за всё отвечаю! Ваше письмо дойдёт, самое позднее… послезавтра. А там дальше, – завтра посмотрим!
   Последние слова опять кому-то грозили.
3
   Итак, сам того не подозревая, молодой инженер Анатолий Николаевич Заклинкин был взят на замечание!
   Всё поведение, все жесты, слова и манеры гражданина Заклинкина были фальшивы в новой для него обстановке. Анализ, данный Павлом Ивановичем Кизеровым, был безупречно прост и ясен. А вывод? Этот вывод сам Заклинкин сделал мгновенно!
   Дома обоих Кизеровых – председателя колхоза и кузнеца – стояли рядом, разделённые только дворами. Разбуженный в тишине ночи шумом быстро проскочившего и резко затормозившего автомобиля, Заклинкин вышел во двор и задержался там. Пока он стоял и почёсывался, до него донеслись звуки голосов братьев, усевшихся на скамью.
   В густой темноте, неслышно ступая босыми нотами, Заклинкин пробрался вдоль забора, притаился, отделённый от братьев только досками, и подслушивал, сначала спокойно, а потом с восторгом! Он многого не понимал и с жадностью запоминал, повторяя про себя услышанное. Какая удача! Какая удача!.. Как всё замечательно получается!
   Но когда к братьям подошёл и заговорил бывший командир полка, председатель колхозной артели, Заклинкин начал дрожать, как в ознобе. Его обдало холодным потом не только от содержания речи, но и от гневного тона Кизерова. Заклинкину уже казалось, что петля душит его. Он уже видел себя схваченным этими грубыми мужиками. Они душили его – умного, ловкого, способного, красивого! Он внезапно вспомнил пощёчину, полученную от Агаши…
   Когда трое людей ушли в дом, Заклинкин ненавидел их дикой злобой крысы, попавшей в капкан. Он вернулся в честный дом кузнеца и солдата Кизерова Фёдора, улёгся и, дрожа от страха и злости, воображал, что бы он с ними сделал, со всеми: с братьями, с Павлом Кизеровым, со старой Фёклой, с Шурой-Сашурой, с Агашкой, со всем этим колхозом, с этими идиотскими врачами. Уж он бы их и руками, и ногами, и зубами, и ножом, и клещами, и огнём!..
   И его жадное дыхание отравляло мирный сон трудовой семьи. Но за что? За что? А как же! Ведь они могли помешать ему! Ведь они уже мешали ему надевать каждый день новые костюмы, обувь, кутить в ресторанах, бездельничать, жить лёгкой наживой! Они мешали ему жить!
   Несколько успокоившись, Заклинкин стал рассуждать. Главное – это скорее уехать. Вряд ли его могут здесь задержать, – что здесь могут знать? Ведь он ничем себя не: выдал… Но своим лисьим инстинктом Заклинкин чувствовал прямую угрозу себе в словах председателя колхоза и окончание его монолога понял лучше, чем занятые своими мыслями братья. Завтра, вернее сегодня, – в дорогу! Оставаться не было смысла. Он разведал в несколько раз больше, чем было приказано. Не только премия – его ждёт сверхпремия! И там, в столице, можно будет «переменить» кожу, – это Щербиненко обещал устроить. Ведь ему ещё два года «работы», а там обещано – за границу и новое гражданство.
   Ночь тянулась бесконечно. Инстинкт всё твердил: беги, беги!..
4
   В страдную пору, когда день год кормит, люди рано встают.
   Павел Иванович начал действовать на рассвете, ещё до восхода солнца. Он соединился по телефону с одним из своих друзей в районном центре – начальником районного отделения милиции. Тот обещал сговориться с аэродромом в областном городе, чтобы было место на московском самолёте для посланца в столицу. Обещал он также посодействовать, чтобы из Чистоозерского сейчас же прислали самолёт для переброски гонца в «область». Покончив с этой частью разговора, Павел Иванович повёл такую речь.
   – Теперь слушай. У тебя дел много? Ты бы сам сюда прилетел, да пожил бы у меня денёк-другой!
   – А что, у тебя дело есть? – ответил на приглашение приятель, руководствуясь не смыслом малозначащих слов, а тоном «командира полка».
   Но Павел Иванович не был склонен к дальнейшей беседе. Он сделал паузу, откашлялся и закончил:
   – А вот ты прилетай, мы с тобой и решим, есть дело или нет! Всё!
   – Ладно, жди!.. – получил командир удовлетворивший его ответ и повесил трубку.
   В эту длинную ночь Заклинкин не заснул ни на минуту. С первым лучом рассвета он был уже одет, но не выходил во двор. Подсмотрев, что председатель колхоза, наконец-то, прошёл по улице, Толя сделал над собой немалое усилие и побежал проститься с братьями.
   – Я очень доволен знакомством… Теперь я поеду кончать отпуск в другом месте…
   Братья ещё только вставали. Ранний визит и быстрый отъезд Заклинкина не произвёл на них впечатления.
   А кузнец Фёдор Григорьевич посмотрел вслед гостю и сплюнул…
   Осенью наши автоколонны быстро и весело возят тяжёлое зерно на линейные станции железных дорог. Заклинкин сделал около двухсот километров, сидя верхом на мешках с колхозной пшеницей в семитонной машине, и к вечеру в скором поезде уже мчался «домой».
5
   Павел Иванович представлял братьям гонца. Потерявший на войне ногу солдат, колхозник Тагилов Пётр, не спеша повесил на грудь, под рубашку, мешочек с толстым пакетом, а председатель колхоза его инструктировал:
   – Ты хоть и не пьяница, а помни – ни капли! И о пакете никому ни слова! И лучше вообще ни с кем в разговоры не пускайся. Помалкивай! И не спи! Выспишься после вручения пакета. Адрес есть на пакете. Ты его не вынимай понапрасну. Вот он тебе на отдельной бумажке – не потеряй. В столице погости, если понравится…
   Тагилов сидел молча, глядя в сторону. Слушал внимательно и постукивал костылём. Поднял голову и посмотрел пронизывающими серыми глазами на Алексея Фёдоровича. Потом глянул на «командира полка».
   – Это как на войне?
   – Да, Пётр Кондратьевич, и я на тебя полагаюсь. Мы с тобой отвечаем за большое дело. Если бы тебя не было, я сам бы поехал.
   Ястребиные глаза опять прошлись по лицам.
   – Доставлю. Будет сделано!
   – Ты, Пётр Кондратьевич, там нашего Николая Сергеевича мать и жену увидишь. Ты о болезни скажи так: чуть поболел и здоров. А то напугаешь! – закончил напутствие Кизеров.
   Ястребиный взор смягчился. Пётр Тагилов понимающе кивнул головой, положил в карман письма братьев домой, крепко пожал руки на прощанье и, ловко помогая себе костылём, пошёл за Павлом Ивановичем, который нёс на плече солидный мешок с деревенским угощением жильцам дома с мезонином, – так уж полагается по старому русскому обычаю.
   Алексей Фёдорович смотрел им вслед и думал: «Какие у нас люди!» Потом, чему-то обрадовавшись, подхватил на руки Шуру-Сашуру и крепка поцеловал её в смуглую щёку.
   Девочка взвизгнула, засмеялась, выскользнула из осторожно-неумелых рук, отскочила «для безопасности» на порог, потёрла щёку и спросила:
   – А ты всегда такой колючий?
   Николай, не узнавая брата, смеялся над его непривычной резвостью:
   – Он, как ёж, колючий, ты его берегись!.. А ты, Алёша, становишься экспансивным. Я тебе советую, на всякий случай, бриться здесь каждый день. Знаешь, ты становишься любезным с дамами! Это – ново!
   Девочка, не решаясь покинуть порог, сообщила:
   – Папаня бреется через день и тоже бывает колючий!
   Не смущаясь, Алексей Фёдорович широко улыбался и потирал подбородок. Правда, нужно побриться…
6
   Павел Иванович встретил друга из районной милиции и усадил в самолёт своего гонца в Москву. Поглядев вслед самолёту, друзья не спеша пошли, мирно беседуя, по дороге.
   Что мог сказать «командир полка» о Заклинкине? Ничего, если серьёзно подумать. Совсем ничего! Но Евгений Геннадьевич Меньшиков, начальник районной милиции, слушал его внимательно…
   Николай Сергеевич решил взять брата на «домашнее» озеро.
   Вновь прибывший их любезно проводил, оттолкнул лодку и направился в кузницу.
   Фёдор Григорьевич, вместо приветствия, радостно гаркнул:
   – На заре нынче птица валом валила на Гагарье! Если не взял ружьё, – бери моё, мне нынче некогда!
   – А у тебя гость?
   – Уехал, да ну его к лешему!
   – Что так?
   – А так!
   Однако время сказать, что председатель колхоза не сразу узнал об отъезде Заклинкина. А когда узнал, крепко сжал зубы Павел Иванович. И про себя выругался крепко. Правильно почувствовал Заклинкин своим лисьим чутьём: решительный, верящий себе «командир полка» хотел задержать незваного гостя. Пусть будет превышение власти, пусть накажут за самоуправство – там посмотрим!
   А в кузнице Фёдор Кизеров повернулся спиной к начальнику районного отделения милиции и сорвал своё дурное настроение на молотобойце:
   – Зазевался, бей!