- Благодарю вас. Я до сих пор признательна вам за помощь, которую вы оказали мне... в Третьяковской галерее.
   Лиз отступила:
   - Я вас плохо понимаю. Разве это были вы?
   - Я такая же американка, как вы, которая, подобно вам, стремилась служить великому делу.
   - Помогая Бурову?
   - Я должна была шпионить за ним. По заданию вашего бывшего жениха Ральфа Рипплайна. Меня заслали сюда, но я водила за нос боссов.
   Лиз расхохоталась, восхищенно глядя на гостью. Она потребовала, чтобы Эллен рассказала ей обо всем.
   - Вы надули Ральфа? - воскликнула наконец Лиз, прерывая рассказ. - Вы прелесть! Я сразу почувствовала в вас героиню.
   - Нет. Я была слишком слаба. Даже не сдержала себя, когда вы признались мне здесь, в гостинице, что Буров приходил к вам в палатку.
   - Боже мой! Да я была для него лишь мешком с отрубями. Потому я и уступила его вам.
   - ...и вышли замуж за моего мужа.
   Ошеломленная Лиз в изумлении уставилась на Эллен.
   - Мы повенчались с Роем в Африке, в джунглях, перед звездами... Я воспитываю здесь нашего сына.
   Лиз всплеснула руками:
   - Боже мой, дорогая! Так ведь он вас до сих пор любит. Вы его Дочь Дивная Солнца. Как у Петрарки его Лаура. Ведь настоящее чувство выше всего земного и уж во всяком случае выше записей в канцелярских книгах.
   - И план создания второго Солнца вы назвали "планом Петрарки"?
   - Да. Маленькая женская слабость. Я тоже хочу чего-то великого, красивого, что возвышается над всем... если уж у меня нет... любви...
   - И вы отдали этому великому все, что имели?
   - Да. И мне не хватает, хотя я и пустила на ветер все наши миллиарды. Мне нужны все советские ядерные боеголовки. Я прилетела за ними сюда.
   - И вы рассчитываете получить их?
   - Я знаю все возражения против нашего плана. Юпитер - второе Солнце выжжет Марс. Можем ли мы гарантировать, что нет марсиан, что мы не погубим ради себя чужую цивилизацию? Я знаю, все знаю... Счастье одного всегда покупается несчастьем другого.
   - А если термоядерные реакции на Юпитере перейдут во взрыв?
   - Тогда взрыв еще одной сверхновой звезды, которую заметят с какой-нибудь планеты в туманности Андромеды. Во всяком случае, это непохоже на жалкую судьбу будущих поколений, которую готовит им Кандербль с Игнесом "планом Икара".
   - Торможение Земли, приближение ее к Солнцу?
   - Да, расходуя для этого воду океанов, превращая порты в горные селения, в которых некому будет жить.
   - Буров понял бы вас.
   - Сербург? О да!.. Я часто мысленно советовалась с ним. Говорила даже об этом Рою.
   - Он знает его?
   - Преклоняется перед ним. А вы?
   - Я продолжаю его дело. Может быть, вас познакомят с этим сегодня в Кремле.
   - Я так много жду от сегодняшней встречи! Сразу же вернусь в Америку. А вы? Когда вы вернетесь домой?
   Эллен опешила:
   - Я? Домой? - Она никогда об этом не думала.
   - Считаете, для вас там найдется мало дела? - спросила Лиз, пытливо глядя на гостью. - Ведь Буров не жив.
   - Да, не жив. В бюллетенях пишут, что температура его тела 3,2° С.
   - Это ужасно. Нельзя даже поплакать на его могиле.
   - Буров требует не слез, а действия. Мне нужно сделать не меньше, чем вам, Лиз.
   Эллен встала. Ей впервые сказали об Америке, как о ее родине.
   - Я знаю, - сказала Лиз. - Вы вернетесь в Америку, если Буров умрет.
   Раздался телефонный звонок. Обе женщины вздрогнули. Эллен сняла трубку и заговорила по-русски. Оказывается, за Лиз пришла автомашина.
   Они спускались вместе в скоростном лифте. Лиз ощутила невесомость и закрыла глаза. Она подумала, что могла бы полететь на своем "Петрарке" к Юпитеру...
   Эллен посадила Лиз в автомобиль, на прощание обняв и поцеловав ее.
   - Я никогда не думала, что вы, Лиз, станете для меня примером, - загадочно сказала Эллен, захлопывая дверцу.
   Она долго смотрела вслед отъехавшей машине, наблюдала, как она завернула по набережной, появилась потом на мосту, выезжая на магистраль, которая приведет ее прямо к Кремлю. Потом Лиз улетит в Америку. А Эллен?
   Автомобиль с Лиз въехал через древние ворота за старинную крепостную стену и остановился около ярко освещенного дворцового подъезда.
   С неба уже смотрели строгие звезды, из-за зубчатой стены поднималась неправдоподобно огромная красноватая и овальная луна. Лиз подумала, что скоро и Солнце станет таким же холодным... Она передернула плечами.
   Оставив пальто в вестибюле - ей пришлось самой снять его и повесить за барьер на вешалку, - Лиз мельком взглянула на себя в золоченое зеркало и стала подниматься по уходившей высоко-высоко мраморной лестнице. Она думала о встрече с Эллен. Что она скажет Рою?
   Веселова-Росова встретила Лиз и познакомила ее с академиком Овесяном. Лиз подумала, что русские или советские люди, как они называют себя, напоминают американцев. У них тоже много национальностей. Этот седой академик с жгучими глазами, ястребиным носом и порывистыми движениями был так непохож на Корнева или Бурова.
   Кандербль тихо беседовал с пожилой красивой дамой, по-видимому, давней своей знакомой. Лиз не успела познакомиться с ней, подошли мистер Игнес и находившийся в Москве профессор Леонардо Терми, знаменитый физик. Она поразилась перемене в нем. Он был теперь худ, постарел, когда-то чистое лицо без морщин преобразилось - две глубокие горестные складки у щек и скорбное выражение больших глаз.
   Вошел нестареющий Рыжий Майк - сенатор Никсон в сопровождении очень пожилого, низенького человека в очках, с задумчивым лицом. В его неторопливых движениях ощущалось удивительное спокойствие.
   Присутствующие притихли, подтянулись.
   Алексей Александрович, руководитель Штаба Солнца, созданного содружеством коммунистических стран для борьбы с оледенением планеты, пригласил всех в зал заседаний.
   Лиз уже знала, какое огромное значение имел этот федеративный орган в жизни многих стран. Люди одинаково страдали от оледенения, где бы они ни жили, к какому бы лагерю ни принадлежали. Под руководством Штаба Солнца развернулась историческая борьба с ледяной коркой, которую провели в свое время по инициативе Роя и американцы. Штаб Солнца разумно пользовался резервами зерна, распределяя их между странами, спасая их от голода. Коммунистические страны потому и страдали меньше от обледенения, чем страны старых порядков, что там было велико спасительное организующее начало, объединяющее все ресурсы и все усилия.
   И вот теперь Лиз привелось принять участие в одном из заседаний Штаба Солнца.
   Сидели за полукруглым столом вперемежку - хозяева и гости.
   На столе стояли вазы с фруктами и бутылки с приятными напитками. Лиз вспомнила об обеде в Беркли, о Рое и... опять об Эллен, с которой свела ее судьба. Как теперь будет дальше? По-прежнему теперь уже не выйдет!..
   Но сейчас предстояло обсудить вопрос, как бороться с общенародным бедствием.
   В середине совещания Алексей Александрович пригласил всех выйти во двор Кремля, чтобы наблюдать эксперимент, проводимый Советским Союзом.
   Шли по дорожке над кремлевской стеной. Огней на набережной уже не было. Небо казалось серым и пасмурным, и только часть его над городом светлела. Снег на реке внизу казался темным.
   - Рассвет над Москвой-рекой, - тихо сказала Лиз. - Как у Мусоргского...
   Стоявшая рядом с Лиз пожилая дама улыбнулась. Потом, став сразу серьезной, посмотрела на ручной хронометр, надетый поверх рукава пальто. Лиз уже знала, что Анна Седых - руководитель ракетного центра коммунистических стран.
   Лиз прежде не вставала на рассвете. Она никогда не думала, что он разгорается не на горизонте, а высоко в небе. Несколько параллельных линий барашковых облаков вдруг ярко вспыхнули там с краев, словно повернулись скрытой до сих пор стороной. Потом из-за причудливых туч вырвались раскрытые веером лучи. Неужели они существуют на самом деле, а не выдуманы художниками? И они двигались, эти лучи, как в миллион раз усиленное по яркости северное сияние. А над ними уже пурпуром и золотом пылали свисающие с неба занавесы. Лиз с волнением ждала, когда появится край остывшего светила. Но вместо холодного зимнего солнца из-за дымной полоски над городом вдруг всплыла ослепительно яркая звезда. Что это? Неужели красавица зорь Венера, опередившая Солнце? Яркая даже на светлом оранжевом небе, она слепила, на нее невозможно было смотреть.
   Алексей Александрович обходил гостей и передавал каждому темные очки.
   Через некоторое время по обе стороны блистательной Венеры появились еще две такие же звезды. Лиз уж поняла, что звезды не могут так сверкать.
   И только теперь показался край огромного Солнца, красного, "закатного", но все еще жаркого, совсем не такого, какой ночью была луна.
   Солнце вставало в фантастической оправе из двенадцати поднятых в небо самоцветных камней, умножая его свет. Глаза щурились. Лицо ощущало ласковое тепло.
   Созвездие светил! Тепло жизни, свет радости, лучи надежды! Жизнь, жизнь, жизнь! Ее начало и смысл! Ее красота и движение! Ее ширь и бессмертие!
   Лиз увидела рядом с собой Алексея Александровича.
   - Петрарка-поэт создал Дочь Дивную Солнца, - сказала она. - Разве не поэты ваши ученые, которые создали созвездие солнц?
   - По мере сгорания термоядерного топлива будут запускаться новые спутники с искусственными солнцами, - сказал Алексей Александрович.
   - Не понимаю, - недовольно заметил мистер Игнес, - чем это лучше "Икара"? На фонари придется израсходовать не только ядерные запасы, но и воду океанов.
   - Хотя бы тем, - возразил ему Терми, - что эффект не надо ждать десятилетиями.
   - Уже сейчас можно загорать, - смеясь, поддержал сенатор Никсон.
   - Тогда, если позволите, мы передадим Штабу Солнца все ядерные материалы, предназначенные для космической боеголовки корабля "Петрарка", - объявила Лиз.
   - Спасибо, - сказал Алексей Александрович. - Нам это пригодится.
   - А как же ваш космический корабль? - повернулась к Лиз Анна Седых. Она с удивлением глядела на американку. Может быть, у нее слезы на глазах оттого, что она смотрела на Солнце и новое созвездие светил? Или она плакала?
   Лиз плакала. Ей было бесконечно жаль себя и своей мечты, которой она отдала все, что имела. Что теперь остается у нее. Рой? Но у него есть любовь к Дочери Дивной Солнца, которая непременно вернется в Америку, потому что Бурову уже не выйти из камеры анабиоза. Где же будет место Лиз?
   И вдруг Лиз, вытерев платком набежавшие слезы, обернулась к Анне Седых и сказала:
   - Вы руководитель ракетным центром, запускающим космические корабли. Разве мой "Петрарка" не годится для исследовательских целей? Разве не стоит достичь на нем Юпитера и кольца астероидов, исследовать эти осколки когда-то взорвавшейся планеты, раскрыть тайну ее поучающей гибели? Во имя Земли, чтобы с ней этого никогда не случилось?
   Анна Седых ответила, что вопрос о полете "Петрарки" требует тщательного изучения.
   Лиз приветливо улыбнулась ей. Она уже не плакала.
   Часть третья
   ВЕЛИКАЯ ВЕСНА
   Весной начинается жизнь.
   Глава первая
   ВЕЛИКАЯ ВЕСНА
   "Никогда я не думал, что так трудно расставаться со своей рукописью. У меня к ней щемящее чувство привязанности, словно к живому человеку... Быть может, к тому, кто написал ее первую, так и не переписанную страницу?
   Чокнемся, старина! Почтим память когда-то существовавшего бравого репортера шести футов ростом и двухсот фунтов весом, с улыбкой киноковбоя встречавшего удары кожаных перчаток и судьбы. Убедился, что волосы седеют с висков, а на коже загадочной клинописью появляются некие письмена жизни. Как безжалостно расшифрованы они в этом дневнике, ждущем последней точки!
   Лиз вернулась из Москвы вместе с появлением созвездия светил, которые зажгли в небе русские, снова удивив мир. Пора бы перестать удивляться, и все же...
   Да, это была удивительная... Великая весна!
   Со всей силой летнего зноя обрушилось созвездие светил на ледяную корку, уже взломанную миллиардом трещин и на поверхности Земли, и в сознании людей. Весна уносила в первых потоках не только ледяной покров земли, но и "холодную войну", его породившую.
   Какая веселая, какая бурная и обещающая была эта весна с фейерверками новых звезд и надежд, с бурными ураганами пьянящей атмосферы, с наводнениями переполненных радостью рек!
   Сегодня, как никогда, я почувствовал, что действительно весной начинается жизнь!
   И даже мокрые исхудавшие люди, которых снимали с крыш затопленных внезапным половодьем домов, говорили не о своем погибшем имуществе, а о летнем тепле, что вернулось на Землю.
   И еще одна радость волной прокатилась по планете. Сам по себе Сербург стоил этой радости. Но речь шла уже не только о нем, но и обо всех людях. Наконец-то ученые, объединившись, русские и американцы, арабы и индийцы, победили самую страшную болезнь на Земле - рак. И не только рак. Попутно, кажется, они замахнулись и на старость.
   Говорят, что те, кто видел Бурова и какую-то его ассистентку, излеченную одновременно с ним, не надивятся на них, будто умывшихся живой водой.
   И вся Земля сейчас умывается живой водой великого половодья!..
   Том телеграфировал мне:
   "Дядя Рой. Всходы прут из земли, как бешеные. Непременно приезжай убирать урожай. Фермер Том".
   Природа словно старалась нагнать упущенное время. Поля кипели жадной зеленью. Газеты печатали бюллетени о видах на урожай... вместо уголовной хроники.
   Но пессимисты всегда добавят "для здоровья", в бочку меда столовую ложку касторки.
   "А как же дальше? Ведь термоядерные фонари скоро сожрут все ядерные запасы коммунистических стран. А дальше?"
   Это порождало тревогу. Никто не хотел снова ледников на полях.
   Конечно, было множество людей, ни о чем не задумывавшихся и торопившихся дожить свою жизнь повеселее. Слава богу, моя "Мона Лиза" не таскалась теперь с ними по ресторанам "Созвездие светил", в которые переименовали прежние "Белые карлики".
   Нас с Лиз газеты славили как первых американских благотворителей, отдавших ядерные материалы "Петрарки" Штабу Солнца. Пронырливые газетчики подсчитали, что, совершив благородный акт для потомства, мистер Бредли (так теперь величали меня газетчики) и Лиз Морган, подобные один раз взлетающим обреченным муравьям, неизбежно погибнут, разорятся!
   "Мона Лиза", смеясь, показала мне эту газету и сказала, что первый раз видит, чтобы в газетах писали такую безусловную правду.
   - Надеюсь, Рой, ты не бросишь свою неимущую жену? Впрочем, я действительно в последний раз взлечу...
   Я не понял ее, вернее, я понял только, что отныне нахожусь в столь же печальном финансовом положении, в каком начинал свой дневник, рассчитывая на миллион.
   Но разве мог я теперь торговать дневником, обнажая себя не только перед всеми, но и перед Лиз?
   Тревога за будущее Земли росла. Американцы все чаще поднимали голос за то, чтобы не быть на иждивении коммунистических стран, отдавших свои запасы термоядерных боеголовок. Вслед за Лиз Морган (почему-то в этих случаях называли ее девичью фамилию!) то же самое должно теперь сделать и наше государство. Надо заметить, что ядерные материалы требовались как инициирующее начало для управляемой реакции синтеза заброшенного в космос водорода.
   Сенатор Майкл Никсон внес в конгресс законопроект, по которому все бывшие военные ядерные запасы США передавались Штабу Солнца. Он входил в состав Штаба как председатель чрезвычайной комиссии сената.
   Противники сенатора Никсона в начавшейся кампании по выборам президента истошно кричали, что отказаться от ядерной мощи, которая вновь станет ощутимой, когда Солнце наконец выйдет из галактического облака, снижающего его активность - вспомнили весь этот услужливый псевдонаучный бред, - это стать беззащитными от коммунистического вала, это изменить Америке, предать нацию.
   И все же законопроект Никсона стал обсуждаться в конгрессе.
   В небе горело коммунистическое созвездие светил. В Америке было тепло, открылись курорты Флориды и золотые пляжи Калифорнии.
   Президент грозил конгрессу своим правом вето, если законопроект будет принят.
   Законопроект был принят.
   Напряжение достигло наивысшего предела. Пентагон готов был взорваться от гнева. А биржа взорвалась новой паникой. Банки лопались...
   Президент наложил свое вето и вернул законопроект.
   Америка притихла, насторожилась.
   Теперь по конституции США законопроект мог обрести силу лишь в том случае, если за него будет подано две трети голосов.
   Борьба вокруг законопроекта стала решающей стадией борьбы за президентское кресло. Как правило, американскому избирателю нужно четко сказать, за что один кандидат и за что другой. Ведь политические платформы президентов мало чем отличаются. Вот когда один кандидат был за сухой закон, а другой за его отмену, когда один кандидат был за политику изоляции США, а другой за политику мирового господства или когда один был за строительство Арктического моста, соединяющего США с коммунистической Россией, а другой против, - это избирателям понятно.
   Конгресс должен сказать свое решающее слово в этой предвыборной борьбе.
   Но, оказывается, в ней пожелало принять участие неожиданно много людей.
   Их никто не звал, как на поля, где нужно было расколоть льды миллиардом трещин, они направлялись к Вашингтону сами на машинах, на поездах или пешком.
   Я выезжал встречать их процессии, и они напоминали мне столь недавний поход живых скелетов сквозь весеннюю пургу.
   К Вашингтону шли миллионы людей, молчаливых, сосредоточенных, в чем-то уверенных.
   И это было страшно.
   Пентагон попытался заградить им путь войсками.
   Слава богу, наша армия состоит из американцев. Они не пошли дальше того, чтобы перегородить шоссейные дороги танками и бронемашинами. Они задержали поток едущих в Вашингтон машин, но не могли остановить идущих пешком избирателей, пожелавших что-то посоветовать своим конгрессменам. Стрелять в них никто не посмел.
   Потом и броневики убрали с дорог.
   Вашингтон был переполнен. За городом стоял гигантский палаточный лагерь. Авеню Пенсильвании от Белого дома до Капитолия была заполнена стоящими плечом к плечу худыми и решительными людьми.
   На широких ступенях лестницы здания Верховного суда расположились журналисты, кинооператоры и репортеры телевизионных студий. По старой памяти я устроился тут же. Ребята из газет шумно приветствовали меня, своего коллегу, который, по их словам, из короля информации стал королем сенсации. Полушутя-полусерьезно они величали меня государственным деятелем, хвастаясь, кто из них чаще и больше писал обо мне в связи с планом "миллиарда трещин", "проектом Петрарки" и... разорением Лиз Морган.
   Сюда же, к "рупору народа", явилась делегация от прибывших избирателей. Они хотели очень немногого - пожелать конгрессу отвергнуть вето президента, ну и конечно, вместе с вето и самого президента, который уже не будет иметь никаких шансов на переизбрание.
   Узнав о моем присутствии, делегаты сразу же атаковали меня просьбой помочь им вести переговоры с конгрессменами в Капитолии. Это предложение меня несколько ошарашило, но мои коллеги теперь уже вполне серьезно посоветовали мне согласиться. Судьба таких трудных переговоров во многом зависит и от того, кто будет их вести...
   Так я оказался уполномоченным народа. В сопровождении делегатов я отправился в тот самый Капитолий, по коридорам которого еще недавно бродил с Лиз в ожидании вызова в комиссию сената. Рослые солдаты, стоявшие на мраморных ступенях, циркулем расставив ноги и символически сжав в руках автоматы, пропустили нас.
   Я еще не забыл месторасположение офиса Майкла Никсона и сразу направился туда. В приемной сидела крашеная очкастая секретарша, которая с испугом посмотрела на нас, узнав, что мы делегация от всех избирателей, наводнивших Вашингтон.
   Рыжий Майк тотчас принял делегацию. Выслушав наше желание выступить на совместном заседании палаты представителей и сената, Никсон спросил:
   - А кто именно будет выступать с речью?
   - Мистер Бредли, - в один голос ответили мои спутники.
   Майкл Никсон улыбнулся и, приказав секретарше проводить делегатов в зал заседаний, задержал меня у себя.
   - А знаете ли вы, что этот выбор во многом знаменателен? - сказал он, когда мы остались одни.
   Я развел руками.
   - То, что эти люди выбрали уполномоченным именно вас, - свидетельство не только вашей популярности, но и большого доверия. - Рыжий Майк прошелся по кабинету. - И такую популярность просто преступно не использовать в высоких целях... Собственно, имя Роя Бредли американцам стало известно сразу же после атомного взрыва в Африке. Вы описали его и, кажется, даже были там после несчастья первым ядерным комиссаром?
   Я кивнул, довольный, что он не вспомнил об отравленных стрелах и Женевских соглашениях.
   - И это вы, мистер Бредли, черт возьми, возглавили знаменитый "план Петрарки", желая зажечь в небе второе Солнце, а потом отдали космическую ядерную бомбу Штабу Солнца?
   - Это была собственность моей жены, - попытался оправдаться я. - Она оставила себе на память космический корабль.
   - Слушайте, Рой, - сказал он, подходя ко мне и кладя мне руки на плечи. Человек, проведший у нас в Америке план "миллиарда трещин", действительно может представлять народ. И я желаю вам большого успеха.
   У него были не только рыжие волосы, которые не седели, но и веселые рыжие глаза. Я представляю, что с такими глазами вполне можно было удрать с тюремного двора во время шествия на электрический стул, уцепившись за сброшенную с геликоптера лестницу.
   - Мистер Бредли, - продолжал он. - Могли бы вы рассказать избирателям, кто вы такой?
   Я развел руками.
   - Я не умею говорить о себе, сэр.
   - Но ведь вы столько видели! Неужели вы ничего об этом не писали?
   Кажется, я покраснел, потому что он стал допрашивать меня с куда большим пристрастием, чем на заседании чрезвычайной сенатской комиссии, где я готов был попасть под стражу.
   Мне не грозило тюремное заключение за отказ от ответов, но я все рассказал ему... и даже про дневник.
   Сенатор свистнул:
   - Вот как! И далеко он у вас, этот дневник?
   - Сказать по правде, я с ним не расстаюсь, сэр.
   - Давайте его сюда.
   - Но...
   - Ведь вы же уполномочены всеми этими людьми.
   - Да, - подтвердил я.
   - Так вот. Я требую этот дневник... для них.
   Я начал догадываться, что затеял этот человек, я боялся повредить сам себе. Мне показалось это даже смешным... И все же я отдал ему заветную книжицу.
   Он повел меня на совместное заседание палаты представителей и сената, где, как известно, я произнес первую в своей жизни речь, которую потом всегда ставил сам себе как образец для всех последующих выступлений.
   Смысл моей речи был крайне прост. Я вспомнил нашу с Лиз встречу с живыми скелетами и первые шаги малого человечества близ Рипптауна. Я рассказал об этом конгрессменам так, как это было записано в дневнике. И закончил словами: "Созвездие солнц должно гореть!"
   Вето президента было отвергнуто. Законопроект о совместных усилиях с коммунистическими странами в деле борьбы с обледенением планеты был принят.
   Судьба старого президента была решена, актуальным становился вопрос о новом президенте.
   Майкл Никсон просил меня не уходить из Капитолия.
   Очкастая секретарша достала мне сандвичи, бутылку пива и занимала меня несколько часов разговорами.
   Боже мой! Сколько может говорить женщина!..
   На улицах ликовала толпа. Там устроили карнавальное шествие, в котором мне очень хотелось принять участие, но Майкл Никсон, сидя в своем кабинете, читал мой дневник, и я ждал результатов. Я таки попал под стражу!
   Вечером он вышел в приемную с воспаленными глазами. Он был близорук и не сразу заметил меня в углу дивана. Я почтительно встал.
   Тогда он, к величайшему удивлению своей секретарши, по-медвежьи облапил меня и расцеловал.
   - Надо сейчас же напечатать этот дневник, дорогой мой Рой, сейчас же... в миллионе экземпляров. Только пока что вам надо отказаться от авторского гонорара.
   - Да, но... - промямлил я.
   - Газеты будут печатать его по цене объявлений фельетонами, - продолжал он, расхаживая по комнате. - Но мы достанем на это деньги. Брошюры будут выходить выпусками. Сколько слов в каждой вашей главе?
   - Пятьсот, сэр!
   - Великолепно, парень! Трехколонник! И все одного размера? Неплохой навык. Итак, американцы должны знать своего Роя.
   - Прежде я ничего не имел против, сэр, но... Мне не очень хотелось бы, чтобы в числе этих читателей была моя жена.
   - Черт возьми! - вскричал сенатор. - Какое неожиданное препятствие! Впрочем, если ваша жена такова, как вы описали "Мону Лизу", то...
   - Что, сэр?
   - Я с ней переговорю. Она ведь американка!
   Он был стремителен, как рыжий ураган, рожденный Великой весной созвездия светил.
   Я догадывался о его планах и... не сопротивлялся, победив в себе чисто мальчишеский ужас перед Лиз, которая все прочтет и все узнает.
   Сенатор Майкл Никсон улетел с моим дневником к Лиз, а я дописывал в знакомом номере гостиницы "Лафайет" вот эти страницы, к которым мне предстоит добавить лишь одну страницу свидания с Лиз. Она позвонила мне из Нью-Йорка по телефону, что ждет в баре того самого ночного клуба, в котором она впервые объявила о нашей помолвке... где я с ней отплясывал, как до того с Эллен.
   Она приехала туда раньше меня, ведь мне нужно было прилететь из Вашингтона. Она сидела за тем же самым столом, за которым я отдал стюарту последний комок своих долларов. Кажется, у нас с ней было сейчас немногим больше.