Николай Коняев
Тайны Шлиссельбургской крепости

Вступление. Ключ русской истории

   21 ноября 2010 года в крепости Орешек города Шлиссельбурга зазвучало церковное пение. Падали с серого неба снежинки, ледяным холодком тянуло с Ладоги, на развалинах храма Рождества Иоанна Предтечи состоялось первая за последние девяносто лет литургия. Совершили ее недавно назначенный настоятелем храма Рождества Иоанна Предтечи игумен Евстафий (Жаков) и иеромонах Украинской православной церкви Московского патриархата Гавриил (Коневиченко).
   За спиною игумена Евстафия (Жакова) уже три поднятых из руин храма: храм Иоанна Предтечи в Старой Ладоге, храм Петра и Павла в Знаменке, храм Равноапостольной княгини Ольги в Михайловке. Еще два храма возрождены им в Карелии.
   Храм Рождества Иоанна Предтечи в Шлиссельбурге – уже шестой в этом списке.
 
   Не так уж и много найдется в России мест, подобных этому продутому студеными ладожскими ветрами островку.
   У основанной внуком Александра Невского князем Юрием Даниловичем крепости Орешек – героическое прошлое, и понятно, почему шведы так стремились овладеть ею.
   За девяносто лет оккупации они перевели на свой язык название крепости – она стала Нотебургом – и укрепили цитадель, но 11 октября 1702 года русские войска «разгрызли» шведский орех.
   Говорят, что Петр I послал на остров офицера с приказом командиру штурмующего отряда подполковнику Семёновского полка М.М. Голицыну отступить. Голицын ответил посыльному: «Скажи царю, что теперь я уже не его, а Божий», – и велел оттолкнуть от острова лодки.
   Штурм продолжался. Крепость была взята. Павших во время штурма героев похоронили внутри крепости.
   На стене церкви Иоанна Предтечи была установлена доска в память о них, но потом эту доску увезли в Санкт-Петербург, в музей города.
   Ну а герой штурма, конечно, не мог знать тогда, что берет крепость, в которую через несколько лет засадят его брата, князя Дмитрия Михайловича Голицына.
 
   Петр I переименовал вставшую в истоке Невы крепость в Шлиссельбург – «ключ-город», объявляя тем самым, что этим ключом он открывает для России выход к Балтийскому морю.
   Однако новая, придуманная Петром I «профессия» крепости оказалась ненужной русской истории, потому что не прошло и полгода, как сломан был сам замок. В устье Невы тогда началось строительство Санкт-Петербурга, и хотя Шлиссельбург укреплялся все эти годы, никакого участия в боевых действиях он уже не принимал.
   Прошло более полутора десятков лет, прежде чем Петр I решил употребить свой «ключ» в тюремных целях.
   Первой узницей Шлиссельбурга он сделал свою сестру, царевну Марью Алексеевну, обвинив ее в заговоре, в котором она не участвовала. А следом за сестрой превратил в узника «города-ключа» и святого благоверного князя Александра Невского, вернее, его святые мощи, которые посмели не поспеть в Петербург к празднованию первой годовщины Ништатского мира. Решено было не ввозить их в Петербург до следующей годовщины и держать в Шлиссельбургской крепости.
   Переход от воинской доблести к новой специальности нелегко дался старинной русской крепости, и в скрежете тюремного ключа различается нечто большее, чем обыкновенное лишение свободы. Ведь тогда, в 1723 году, в крепости случился пожар и святые мощи Александра Невского сильно пострадали в огне, но все равно по воле Петра I были торжественно встречены в Санкт-Петербурге.
   Торжественно встретили и другую узницу Шлиссельбурга – Евдокию Лопухину. Ее засадила в крепость императрица Екатерина I, но через год царица Евдокия вышла на свободу, и вышла уже… бабушкой императора Петра II.
   А «город-ключ» продолжал скрежетать, смыкая несмыкаемое, и племянница Петра I, Анна Иоанновна, заточила в крепость членов Верховного тайного совета, которые избрали ее на царство: братьев Долгоруких и князя Дмитрия Михайловича Голицына.
   Узником Шлиссельбурга стал потом и любовник Анны Иоанновны, курляндский герцог Эрнест Иоганн Бирон, сделавшийся после ее кончины регентом при четырехмесячном императоре Иоанне VI Антоновиче.
   Впрочем, Бирон сидел в Шлиссельбурге всего полгода, а вот Иоанну VI Антоновичу не повезло. Он просидел в крепости «безымянным колодником» девять лет и был убит при попытке поручика Мировича освободить его.
   Кровь безвинного страдальца, кажется, впервые обагрила древние камни Шлиссельбурга.
   Больше царственных особ в Шлиссельбургскую крепость не сажали.
   Теперь узниками цитадели были: участник башкирского восстания мулла Батырша Алев, убитый при попытке побега, и масон, прославленный издатель Николай Иванович Новиков; декабристы: Михаил, Николай и Александр Бестужевы, В.А. Дивов, Я.М. Андреевич, А.П. Юшневский, А.С. Пестов, И.И. Пущин, И.И. Горбачевский, М.М. Спиридов, А.П. Барятинский, В.К. Кюхельбекер, Ф.Ф. Вадковский, В.С. Норов, П.А. Муханов, А.В. и И.В. Поджио и поляк Валериан Лукасинский, проведший в одиночном заточении почти 38 лет; основатель и вдохновитель «Общества святых Кирилла и Мефодия» Николай Иванович Гулак и известный революционер-народник Михаил Александрович Бакунин; участник заговора Каракозова Николай Андреевич Ишутин и член центрального национального комитета Польского восстания 1863 года Бронислав Шварце; народовольцы Н.А. Морозов, М.Р. Попов, М.Ф. Фроленко, В.Н. Фигнер, М.Ю. Ашенбреннер, М.В. Новорусский, Т.А. Лопатин и Л.А. Волкенштейн.
   В Шлиссельбурге производились теперь и казни.
   10 октября 1884 года, у крепостной стены, обращенной к Ладожскому озеру, повесили членов военной организации «Народная воля» офицеров А.П. Штромберга и Н.М. Рогачева, а 8 мая 1887 года – обвиняемых по делу «Второго 1 марта» А.И. Ульянова, П.Я. Шевырева, В.С. Осипанова, В.Д. Генералова и П.И. Андреюшкина.
   «Среди русского народа, – сказал тогда Александр Ульянов, – всегда найдется десяток людей, которые настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать чем-нибудь».
   И слились эти слова со скрипом ключей, открывающих двери злу и мраку, скопившемуся в шлиссельбургских подземельях, и откликнулся на них гимназист в далеком Симбирске, сказавший: «Мы пойдем другим путем».
   Бесконечным и кровавым для России оказался этот путь, и вот, кажется, и нет уже давно ни Российской империи, ни СССР, а всё еще не кончается эта мучительно долгая дорога.
   – Владыка прещедрый! Слыши слова похваляющихся разорити святую веру православную! Стань в помощь мне! Ты бо еси Бог наш и на Тя уповаем! – сказал в минуту смертельной опасности для всей Руси святой благоверный князь Александр, собираясь на Невскую битву, и кажется, что только эти слова и способны заглушить недобрый скрежет шлиссельбургских ключей.
   И вот исполнилось время, и эти слова зазвучали наконец-то и на студеном ладожском сквозняке…
   И повторил их внучатый племянник повешенного в Шлиссельбурге Александра Ульянова игумен Евстафий (Жаков)[1]. 12 октября 2010 года указом высокопреосвященнейшего Владимира, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского, игумен Евстафий назначен настоятелем храма Рождества Иоанна Предтечи в крепости Орешек города Шлиссельбурга.
   И слушают эти вечные слова первыми вошедшие в разрушенный храм бронзовые бойцы стрелковой роты 1-й дивизии НКВД и 409-й морской батареи, которые, продолжая героическую летопись крепости Орешек, обороняли в годы войны и крепость, и эту церковь.
   Почти 500 дней небольшой гарнизон держал здесь оборону, и все эти дни реял над колокольней Иоанновского храма советский флаг, и все эти дни совершалась Божия помощь, о которой в минуту смертельной опасности для Руси говорил святой благоверный князь Александр Невский.
   И, стоя рядом с бронзовыми защитниками острова, слушаешь эти слова на развалинах открытого ледяному ладожскому ветерку собора Рождества Иоанна Предтечи, и кажется, видишь, как начинают подниматься стены собора, как воздвигаются обрушенные купола, как вершится Чудо Господне…
 
   Шлиссельбург.
   21 ноября 2010 года

Часть первая
Шлиссельбургские псалмы
От убийства святого до убийства императора (1323–1764 годы)

   А из Котлина озера[2] вытекла река Нева, и пала в Ладожское озеро против град Орешка.
«Книга Большому Чертежу» (1627 г.)

Глава первая
Основание первого мира

   И преклони небеса и сниде, и мрак под ногами Его.
   И взыде на херувимы и лете, лете на крилу ветреню.
Псалом 17, ст. 10 – 11

   Уже не простиралась тьма над бездною, свет отделился от тьмы, и отделилась вода, которая под твердью, от воды, которая над твердью, и явилась суша, и произвела вода пресмыкающихся, и птицы полетели над землею, по тверди небесной…
   Так, семь тысячелетий назад, был сотворен Мир, а совсем недавно, как утверждают геологи, всего четыре тысячелетия назад, качнул Господь Ладожское озеро, и чистейшая вода его, превращаясь в Неву, потекла вначале по долине Мги, а потом, прорвав перешеек, по долине Тосны, наполняя отступающее Варяжское море.
   И в новом море хватило бы простора мореплавателям всех миров, но оно почти сразу стало местом бесконечных сражений и кровопролитных стычек между немногочисленными народами, населявшими здешние берега…
   Тогда и поставили новгородцы, еще не различая названиями озеро Нево и вытекающую из него реку, на острове, который двумя рукавами обтекает в своем истоке Нева, крепость.
   Случилось это в лето 6381 от Сотворения мира, а от Рождества Христова в 1323 году.

1

   Месяц уже дымились костры на Ореховом острове и стучали топоры новгородских плотников.
   И можно было укрыться за крепостными стенами от пронизывающего холода, которым тянуло с озера, но князь Юрий Данилович стоял на берегу и, не обращая внимания на ветер, треплющий рыжие волосы, вглядывался в бесконечную даль горящей на солнце воды.
   Набегая на отмели, закипали белыми гребнями волны, шумели на россыпях галечника и валунов, мешаясь с обрывками всплывающих в памяти псалмов.
   «В скорби призвал мя еси, и избавих тя; услышах тя в тайне бурне; искусих тя на воде пререкания.
   Слышите люди мои и засвидетельствую вам»…
 
   Больше месяца стоял князь со своей дружиной на острове и еще не видел полного штиля, но уже несколько раз наблюдал миражи, возникающие то тут, то там над озером; различал ладьи, надвигающиеся порою на лесистые берега, а иногда видел скалистые острова, парящие над водой в тусклом небе.
   Странным было это озеро, проносящее в рыбьем серебре небес неведомые острова, шепчущее своими волнами в прибрежной траве обрывки псалмов, как шептал их перед своей кончиной князь Михаил Тверской…
 
   «Рече и ста дух бурен, вознесошася волны Его; Восходят до небес и низходят до бездн: душа их в злых таяше»…
 
   Свеи, с которыми ратился князь прошлым летом, называли это озеро Альдога.
   Против них и надобно было стоять Юрию Даниловичу нынешним летом после того, как, захватив обоз и казну, загнали его осенью в Псков сыновья покойного князя Михаила.
   «Смятошася, подвигошася яко пияный, и вся мудрость их поглощена бысть»…

2

   Непростым было положение, в котором оказался летом 1323 года внук Александра Невского князь Юрий Данилович. Долгой – череда событий, которая привела его на Ореховый остров.
   Много лет боролся Юрий Данилович за великокняжеский престол…
   В 1317 году, женившись на сестре хана Узбека, ставшей в крещении Агафьей, он получил-таки ярлык на великое княжение, но одолеть дядю, тверского князя Михаила Ярославовича, не сумел, и на следующий год – новгородцы ходили на Або и не могли пособить ему! – потерпел поражение.
   Молодая жена Юрия попала тогда в плен и умерла в Твери.
   Юрий Данилович поспешил обвинить в этом отравлении дядю.
   Михаила Ярославовича вызвали в Орду и 22 ноября 1318 года казнили на берегу Терека. Тело его Юрий Данилович привез в Москву и после долгих переговоров передал тверичам, стребовав с них немалый выкуп.
   Однако, хотя главный соперник и был мертв, хотя его сын Дмитрий Михайлович, прозванный Грозные Очи, и признал в 1321 году законность власти Юрия Даниловича, однако ни он, ни его брат Александр не простили ему убийства отца.
   Тем более что скоро тверским князьям представился случай свести счеты.
   В 1322 году, когда по просьбе новгородцев ходил Юрий Данилович разорять «осиное гнездо» свеев – город Выборг, он, дабы не лежало серебро мертвым грузом, пустил через купцов-посредников в оборот ордынскую дань Тверского княжества.
   Проценты набежали немалые, но очень дорого обошлись они Юрию Даниловичу, поскольку, сведав о его предприятии, Дмитрий Грозные Очи немедленно отправился в Орду.
   И вот когда «Георгий, великий король Руссов, осадил замок Выборг с великой силой в день святой Клары», хан Узбек передал ярлык на великое княжение владимирское Дмитрию.
   Не повезло Юрию Даниловичу и под Выборгом.
   Хотя и было у него 22 тысячи войска, но ни штурмом, ни осадой взять крепость не удалось. Ратники и дружинники Юрия Даниловича опустошили тогда окрестности Выборга, без счета перебили народа, множество свеев взяли в плен и отправили в Суздальскую землю, но на этом и завершилось дело.
   Сам Юрий Данилович, вернувшись в Новгород, собрался ехать в Орду, но не сумел пробраться сквозь тверские волости.
   Александр Михайлович Тверской перехватил Юрия на реке Урдоме и отнял казну. Самому Юрию Даниловичу с трудом удалось спастись, убежав с остатками дружины в Псков.
   Там он и провел нынешнюю весну.
   Слава Богу, что свеи не забыли выборгского разорения, и новгородцы, решив поставить в истоке Невы на заросшем лещиной Ореховом острове крепость, снова призвали Юрия Даниловича.

3

   Уже окружили земляным валом деревянную крепость, а свеев всё не было.
   – Должны прийти… – уверил Юрия Даниловича тысяцкий Аврам Олферьевич. – Когда они свою Ландскрону поставили, чтобы выход в море перекрыть, мы и года терпеть не стали. Сразу ихнюю крепость разрыли, чтобы твердость та была ни во что, за их высокоумие…
   Аврам Олферьевич отправлял гонца в Новгород. На столе лежали грамоты, запечатанные печатью тысяцкого. На обороте печати изображен был святой всадник с копьем, подпись к которому сообщала, что это святой Авраам, хотя на иконах так изображали только святого покровителя князя Юрия Даниловича – Георгия-Победоносца.
 
   И снова, сам не помнил как, оказался Юрий Данилович на ладожском берегу и, глядя на вспыхивающие в бегущей воде искры костров, прислушивался, как мешаются с шуршанием темной воды в прибрежной осоке всплывающие в памяти псалмы:
   «Объяша мя болезни смертныя, беды адовы обретоша мя, скорбь и болезнь обретох и имя Господне призвах. О, Господи, избави душу мою! Милостив Господь и праведен, и Бог наш милует.
   Храняй младенцы Господь, смирихся и спасе мя»…
 
   И как-то и не заметил Юрий Данилович, как возникли из этого шума ладожской воды на отмелях голоса.
   Это плотники у костра – у одного племянник недавно из Твери вернулся! – разговаривали о покойном князе Михаиле, о том, как был тот убит в Орде.
   – После приставили к князю семь сторожей, возложили на выю тяжелую колоду, и так и держали до самой казни… – звучал в темноте голос. – А хан в то время двинулся на охоту к берегам Терека. Повлеки таксама и князя тверского. Еще смолоду имел он обычай каждую ночь петь псалмы Давида, и теперь, осужденный на смерть, утешал себя этим пением. Так он молился со слезами всякую ночь, а днем старался ободрить своих спутников. Ему предлагали бежать, но он отвечал, что и прежде никогда не бегал от врагов, не побежит и теперь. Не бросит в беде бояр своих и слуг. Почти месяц страдал князь, а однажды разогнул Псалтирь и попал на слова: «Сердце мое смятеся во мне, и боязнь смерти нападе на мя. Страх и трепет прииде на мя и покры мя тма. И рех: кто даст ми криле яко голубине, и полещу и почию» (Пс. 54, 5–7). И вот, едва дочитал псалом, как ворвались в шатер, будто дикие звери, палачи, всей толпой набросились на князя, топтали ногами, а один из них, который уже давно бежал от княжеского суда в Орду, выхватив нож, вырезал сердце князя. Сказывают, что в ту же ночь многие из христиан и иноверных видели, как два облака осенили то место, где находилось честное тело убиенного князя. Облака то сходились, то расходились, и сияли, точно солнце. И в Маджарах[3], где поместили тело князя в хлеву, многие из жителей видали, что над тем местом поднялся огненный столб до самого неба. Другие же видели радугу, которая склонялась над хлевом. Отсюда тело Михаила повезли в Москву; и в дороге тоже были чудесные видения – множество народа со свечами и кадилами окружало тело князя, светлые всадники носились в воздухе над колесницей. А через год, когда привезли князя в Тверь, открылось и самое главное чудо – тление совершенно не коснулось тела… Теперь многие тверичи молятся у гробницы своего князя и получают разрешение от недугов…
   Рассказчик смолк.
   – Что же? – раздался в темноте другой голос. – Столько князь Михайло с Новгородом ратился, а Бог прославил его?
   – Выходит, что так… – рассказчик подкинул в костер сучьев, и поднялось облако огненных искр, истаивающих в холодной черноте неба. – Выходит, что тепереча предстоит он у Престола Божия…

4

   Несколько пепельных хлопьев отнесло в сторону, и они упали на руки князя Юрия.
   Еще где-то посреди рассказа шевельнулось в нем желание встать и выйти на свет костра, прерывая разговор, но позабыл тогда князь о своем желании. Нахлынули воспоминания: сколько соболей, бобров и куниц подарил он ханским женам в Орде, сколько серебра раздал эмирам и темникам, приближая погибель Михаила.
   И тот холодный день 22 ноября 1318 года, когда вместе с покойным Кавдыгаем смотрели они на берегу Терека на казнь Михаила, тоже припомнился ему.
   И князь подавил в себе похожий на стон вздох.
   Перекрестился, глядя на звезды, сверкающие в черноте августовского неба.
   – Избавит миром душу мою от приближающихся мне, яко во мнозе бяху со мною… – пробормотал он.
   И тут же услышал ответ.
   – Возверзи на Господа печаль твою, – шевельнулся ветерок в темноте у воды. – И Той тя препитает: не даст в век молвы праведнику…
   И так явственно прозвучали эти слова, что встал Юрий Данилович.
   Что-то большое и высокое привиделось ему в августовской тьме.
   – Это ты, что ли, Михайло Ярославович, тут? – спросил он, шагнув к воде. – Чего тебе?
   Но уже качнулось, унеслось большое и высокое в темень озера, названного свеями Альдога.
   – Ты же, Боже, изведеши их в студенец истления, мужие кровей и льсти не преполовят дний своих, – зашумела на отмели озерная волна.
   – Аз же, Господи, уповаю на Тя… – откликнулся этому шуму князь.

5

   На следующий день пришли свеи…
   Они встали на берегу в виду крепости, поднявшейся на Ореховом острове, день простояли так, а потом вместо рати прислали на остров послов.
   «В лето 6831 (1323 от Р.Х.) ходиша Новгородци с князем Юрием Даниловичем в Неву и поставиша город на усть Невы на Ореховом острову, – записал тогда в Новгороде летописец. – Тут же приехавше послы великие от Свейского короля и докончаша мир вечный с князем и с Новым городом по старой пошлине».
   Так 12 августа 1323 года был заключен Ореховецкий мир, подведший итог трем десятилетиям беспрерывных стычек. Впервые официально была установлена между Великим Новгородом и Шведским королевством государственная граница.
   Западная часть Карельского перешейка и соседняя с ней область Саволакс отошли шведам, восточная часть перешейка с Корелой и всем течением Невы и частью Финского залива, включающей половину острова Котлина, – Новгороду. Граница от Финского залива прошла по реке Сестре.
   От новгородцев договор подписали: князь новгородский Юрий Даниилович, посадник Алфоромей и тысяцкий Аврам. От Швеции – Герик Дюуровиц, Геминки Орисловиц, Петр Юншин.
   Это был первый мирный договор, и даже в 1478 году, когда Новгородская земля утратила независимость и подчинилась Москве, Ореховецкий договор продолжал действовать.
   И подписали это международное соглашение на острове, который холодная вода Альдоги обтекала двумя широкими сильными течениями, чтобы слиться позади и превратиться в полноводную реку, наполняющую Балтийское море, ставшее почти на три столетия общим для всех…

6

   Понимал ли сам Юрий Данилович, что, по сути, он продолжал дело, которое начал его дед, святой князь Александр Невский, разгромивший в 1240 году в Невской битве шведов и остановивший первый крестовый поход на Русь?
   Ответить на этот вопрос непросто.
   Когда читаешь житие святого князя Александра Невского, поражает то, что воинскую доблесть, талант полководца и мудрость правителя он совмещал с подлинным христианским смирением. Святой благоверный князь, по сути дела, преподал нам, своим соотечественникам, великий национальный урок того, как, подчиняя свое своеволие Божией воле, может обрести русский человек воистину сверхчеловеческие способности, помогающие ему совершить невозможное.
   Александр Невский не мог знать того, что известно сейчас любому школьнику. Разумеется, он и не догадывался, что, разгромив нашествие Биргера, защитил не только новгородские пределы, но еще и будущую столицу империи, которую, столетия спустя, построят возле Невской битвы его потомки.
   Разумеется, Александр Невский не знал, что, пробираясь в далекий Каракорум, он очерчивает своим путем южную границу этой империи…
   И мы видим сейчас, что выбор святого князя оказался безукоризненным и с геополитической точки зрения. Сохранив православие, Русь надежно прикрыла с помощью татар северо-западные земли, где уже при внуках и правнуках святого Александра Невского началась кристаллизация нового центра Русской земли – Москвы, – разросшегося в могущественнейшее государство, вобравшего и подчинившего себе и другие русские княжества, и своих завоевателей…
   И это государство, которое через века прозревал святой князь, не могли сокрушить никакие враги…

7

   Внук Александра Невского, князь Юрий Данилович, оказался мельче своего деда, и как полководец, и как государственный деятель, а уж о том подвиге христианского смирения, который каждодневно совершал его святой благоверный дед, Юрий Данилович, кажется, и вообще не задумывался.
   Но странно…
   Вопреки собственной бесталанности и мелочности, вопреки своей гордыне и мстительности, он шел по проложенному дедом пути, и даже и совершая преступления, обусловленные, кажется, только собственным злым своеволием, он продолжал начатые его святым дедом дела, вёл страну по назначенному пути.
   На следующий год Юрий Александрович пойдет со своей дружиной в Заволочье, чтобы подчинить новгородской воле Великий Устюг, и уже оттуда, по Каме, обходя тверские заставы, спустится на Волгу и прибудет в Орду.
   Узнав об этом, великий князь владимирский Дмитрий Грозные Очи сам поспешил к хану Узбеку.

8

   Они встретятся 21 ноября 1325 года…
   Столкнутся возле спящих на земле, похожих на заросшие лишайниками валуны верблюдов.
   Был в тот день праздник на Руси – Введение во храм Пресвятой Богородицы, канун седьмой годовщины мученической смерти отца Дмитрия князя Михаила Тверского.
   Юрий хотел сказать о том, что он думал августовскими ночами на Ореховом острове, но, встретившись с горящими ненавистью глазами Дмитрия, понял, что не сможет ничего сказать.
 
   «Удивися разум Твой от мене, утвердися, не возмогу к нему.
   Камо пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего камо бежу?
   Аще взыду на небо, Ты тамо еси…
   Аще сниду во ад, тамо еси»…
 
   Княжеское ли дело объяснять, что и когда ты почувствовал?
   Княжеское дело приказы отдавать, сражаться и посылать людей на смерть…
   И жалко, совсем не по-княжески улыбнулся Юрий Данилович, но улыбка эта, показавшаяся князю Дмитрию Грозные Очи злой усмешкой, помутила его рассудок.
   Выхватив застрявшую в ножнах саблю, Дмитрий Грозные Очи обрушил смертельный удар на брата, убившего его отца.
 
   Говорят, что перед смертью человек вспоминает свою жизнь.
   Может, и перед глазами князя Юрия встали в тот последний миг и убитые им русские князья, и построенная на Ореховом острове крепость.
   Юрий Данилович ничего не совершил доброго, только возвел эту крепость, и он не знал, что странным образом эта крепость вбирает в себя то многое, что еще мог бы – и злого и доброго! – совершить он, вбирает всю его несовершившуюся судьбу.
   И, может быть, и догадался бы в последний свой миг князь Юрий Данилович, может быть, уже различал он в блеске занесенного над ним клинка тусклый блеск изливаемой в Неву воды Альдоги, но уже не оставалось времени…
   Юрий Данилович вобрал в себя сабельный удар брата, и, прижимаясь к верблюду, похожему на заросший лишайниками валун на берегу Невы, мягко сполз наземь, словно укладывался спать.