Чуть дальше, ближе к правой стене, красовалось десятка два револьверов самых разных видов, больших и маленьких, с длинными стволами и короткими. Пистолетов не было – ни одного, никакого намека на них. Вру, один вижу, одноствольный, с длиннющим стволом и под жуткий калибр. Это что-то охотничье скорее, нежели боевое.
   Хватало в лавке и всего остального. Были кобуры и ремни, патронташи и подсумки, рюкзаки из толстой парусины и добротные кожаные ранцы, много инструмента, масло и щелочь в бутылочках.
   – Револьвер мне нужен, – ответил я, разглядывая оружие и сразу соображая, какие требования к оружию предъявлять. – Со средней длины стволом, под хороший патрон.
   – Одиннадцать миллиметров, длинный? – уточнил хозяин, отступая к стенду с короткостволом.
   – Именно, – кивнул я, размышляя при этом, есть ли у них калибр крупнее обозначенного. Если есть – я бы взял.
   «С откидным барабаном», – хотел я добавить, но в последний момент одумался. А есть у них вообще такие или как? Я пока только переломный видел или просто в кобуре.
   – Переломный не хотите? – сказал он, отвернулся к стене и снял со стенда большой револьвер, здорово похожий на все тот же «уэбли» девочки, только с длинным стволом и рукояткой покрупнее, широкой снизу, возле которого видны были цифры «27». Ну и барабан был куда длиннее, естественно.
   – Замок не разбалтывается? – спросил я.
   Оружейник вроде как даже чуть удивился вопросу, пожал плечами, затем ответил:
   – У него замок крепкий, нашей мастерской, а если вдруг и разболтается, так вам в любом городе поправят. Лавки везде есть. Да и сами видите – накладной замок, поменять – пара минут. И запор двойной.
   – Дайте глянуть, – кивнул я, протягивая руку.
   Револьвер был увесистым, как и подобает оружию под такой калибр. Ствол сантиметров пятнадцати в длину, восьмигранный, застежка замка под большим пальцем слева. Опа… даже не все так просто, ствол-то обычный, цилиндрический, просто он внутри кожуха, который соединен с рамкой. Открывался револьвер с негромким щелчком, ствол «провисал» на сантиметр примерно. Я потянул его дальше. И из оси барабана вылезла звездочка экстрактора. Выглядело и вправду все солидно. И качество изготовления, кстати, исключительное. По любым критериям, потому что на коленке ствол в кожух не вставишь, это ежу понятно.
   С одной стороны, от такой системы в свое время отказались из-за ее склонности к разбалтыванию, а с другой – выпускали ее тоже не один десяток лет. И до появления «нагана» с подобными переломными «смитами-и-вессонами» вся русская армия ходила.
   Против американского обыкновения, этот револьвер был «двойного действия», то есть самовзводный, но и с возможностью взведения курка вручную. Это радовало.
   – А вон тот можно посмотреть? – спросил я, указывая на револьвер, очень напоминавший вполне современный «смит-вессон». Возле него было написано «29».
   – Пожалуйста, – кивнул хозяин, протягивая требуемое. – Мастерской Васильева револьвер, а ствол харламовский. Добротный товар.
   Насколько я понял, сказанное что-то значило, но уточнять не стал. Взял в руку оружие, покрутил. Да, верно, ствол у него был короче, чем у «переломного», сантиметров двенадцать-тринадцать, и тоже в кожухе. Стержень экстрактора как раз в прилив кожуха убирался – для безопасности и чтобы не цеплялся. Подгонка тоже исключительная, спереди глянешь – так сразу и не поймешь, что там два слоя металла. Барабан привычно для нашего времени откидывается вбок, форма максимально простая, даже без долов. Странно это, кстати, потому что винтовки здесь больше век девятнадцатый напоминают. Странно. Хотя… с винтовками, если приглядеться, тоже не все просто, ложи у многих вполне современные по форме, те же приклады и спортивные, с «подушкой», и «монте-карло»… нет, не все так просто, как на первый взгляд кажется.
   А вот этот револьвер очень напоминал современный «смит», особенно формой защелки барабана: очень уж она была у прототипа характерная. И опять же качество изготовления… То, что я держал в руках, поражало гладкостью поверхностей и подгонкой деталей. Хотя все очень просто, ничего лишнего, даже прицельные нерегулируемые, самое примитивное «железо». Да, рукоятка… рукоятка тоже не как у старых, а более современная по типу, «смыкается» со спусковой скобой, дает опору на средний палец. Такие в нашем мире, не соврать, уже во второй половине двадцатого века появились.
   – Перезаряжать чуть дольше придется, – напомнил продавец, но больше ничего не сказал.
   Тут он тоже прав, но только отчасти: приспособиться ко всему можно. Кстати, скорозарядники я здесь вижу в продаже, грубоватого вида, бронзовые, похоже, со стальными головками, еще даже подумаешь – носить такие гирьки на поясе или не надо. А, вру, вон еще стальные, по типу пружинных зажимов, эти полегче будут.
   – Рукоятку поменять можно или сделать – только мерку сниму, – добавил старикан со шкиперской бородой.
   – Мерку… нет, не получится, с судном мы, – покачал я головой. – Да и так удобно.
   Я взял их в руки, оба револьвера, покрутил, примерил в ладони, пару раз навскидку прицелился в рисованный портрет какого-то злодея, вывешенный на стене с уведомлением о розыске. Оба ухватистые, увесистые, но хорошо лежащие в руке. Затем отложил «уэбли», или как там его, а то, что назвал про себя «смитом», показал хозяину и спросил:
   – Двадцать девять рублей за этот?
   – Верно, с простой кобурой и шестью снаряженными патронами, – ответил хозяин. – Еще что нужно?
   Я уже обратил внимание, что револьверы большинство людей носит не на основном своем ремне, а на дополнительном, свисающем на одно бедро, где кобура, с гнездами под патроны. Такие ремни лежали у хозяина на прилавке, и на один из них я указал пальцем, стараясь не называть его вслух, чтобы не оплошать с названием.
   – Патронташ? – уточнил хозяин, беря ремень с прилавка, и я энергично кивнул. – В два рубля вам обойдется, – сказал он, протягивая мне ремень из крепкой кожи. – На тридцать патронов гнезда. Что-то еще?
   Ходить с пустым патронташем не годится, странно это, поэтому пришлось разориться на два десятка снаряженных патронов к револьверу, которые я распихал в гнезда, а затем взял две коробки гильз – револьверных и для винтовки. В довершение всего нож купил, с клинком сантиметров пятнадцать, в ножнах. Без ножа нельзя – он не только для драки, он вообще нужен. И на этом мы закончили.
   Патронташ я сразу нацепил на себя, с удовлетворением заметив, что он хитрым карабинчиком дополнительно крепится к подвесной или брючному ремню, исключая съезжание вниз, а на него повесил кобуру с револьвером, но не на бедро, а на живот, наискосок, и почувствовал себя еще уверенней. Попробовал пару раз быстро выхватить – и убедился, что оружие выскакивает легко, а клапан откидывается движением пальца. Хозяин внимательно наблюдал за моими манипуляциями, но не комментировал. Потом взял два пружинных скорозарядника, и на этом шопинг закончился. Я рассчитался, и мы вышли на улицу.
   – Кушать хочется, но надо к полковнику, срочно, – сказала Вера, за все время пребывания у оружейника не проронившая ни слова. – Мы и так нарушили, что сразу не пошли.
   – Ну так пошли, чтобы не нарушать, – кивнул я, поправляя ранец, болтавшийся сейчас на одном плече. – Чего тянуть! Где это?
   – В форте.
   – Пошли в форт. Потом перекусим.
   Форт виднелся прямо перед нами, в паре сотен метров, но дорога вела к нему не прямо, а огибала деревянный забор, за коим возвышалось фабричного вида зданьице, которое Вера поименовала «кирпичным заводом». И эта самая дорога сначала вывела нас к берегу, где меня ожидал очередной сюрприз – пляж.
   Нет, в самом пляже ничего удивительного не было – желтая полоса чистого песка и набегающие на нее волны несильного прибоя. Но компании детей на пляже ударили по стереотипам, причем уже в который раз. Не далее как час с небольшим назад я видел «церковную казнь», из чего заключил, да и из всего прочего, что Церковь здесь силой и влиянием не обделена. И при этом я всегда полагал, что там, где Церковь в такой силе, там и без ханжества не обойдешься. Но то, что я сейчас увидел, эту картину развалило в один момент – загорелые и мускулистые мальчишки и девчонки носились по песку друг за другом, одетые лишь в полотняные шорты вроде «семейных» трусов, ну и у девочек были какие-то совсем не впечатляющие топы, конструкция которых явно диктовалась отсутствием эластичных тканей в местном ассортименте.
   Там же сидели несколько средних лет женщин с маленькими детьми, прикрывшись от солнца плетеными тростниковыми зонтиками. Нормальный провинциальный пляж, когда все взрослые на работе. Все как у нас.
   – А что, дети не в школе уже? – спросил я, бросив взгляд на часы.
   Вера глянула на меня чуть удивленно, потом спохватилась и ответила:
   – Сейчас их домой отпустили, на лето. И работать по домашним делам они только до обеда могут, а после обеда – свободны. А школа у нас не здесь, здесь только начальная церковная.
   – А после начальной? – заинтересовался я.
   – После начальной всех отправляют на Детский остров, это через узкий пролив от Большого. И там все учатся с десяти и до четырнадцати лет.
   – Ты год, получается, как закончила?
   – Да, школу девочек, – кивнула она.
   – У вас раздельно учатся?
   – Конечно. – Она вновь чуть удивилась моему вопросу. – Мы же там живем – как можно смешивать? У нас свои дела, девчоночьи.
   Тут она чуть смутилась и слегка покраснела.
   – И не видитесь с мальчишками? – удивился я.
   – Почему не видимся! – удивилась девочка. – Каждые выходные у нас танцульки и все такое, и в другие дни все время что-то вместе делаем. Даже пляж и конный манеж у нас общие. Просто школы разные и живем отдельно. А у вас как?
   – У нас все вместе, но в школе не жили, а после уроков по домам шли.
   – А кто живет далеко? – удивилась она.
   – У нас школ было больше. А сами школы, наверное, меньше.
   – Это сколько учителей тогда надо? – поразилась она.
   – Ну не знаю… Хватало, наверное, – пожал я плечами. – Кстати, а после школы есть где еще учиться? Если кто больше знать хочет.
   – Если совет преподобных выберет такого ученика, то его потом переводят на Большой остров, с согласия родителей, и там он уже учится на инженера, или мастера, или даже священника, – ответила Вера.
   – То есть сами отбирают?
   – Да, смотрят, кто самый лучший, и затем предлагают.
   Ну, может, оно и к лучшему? Больше народа «у сохи и у станка» и меньше никому не нужных «образованцев», на которых только деньги зря потратили и для которых диплом – способ не работать руками.
   – Совет преподобных… – задумался я. – Школа Церкви принадлежит?
   – Конечно! – Вера вроде даже как слегка возмутилась вопросу. – А кто еще имеет право учить?
   – Ну… да, верно, – кивнул я, решив в дискуссии на такую скользкую тему не вступать.
   Пока из того, что я заметил, местная Церковь таким уж злом мне не казалась, хоть я сам, мягко говоря, хорошим христианином никогда не был и к этому званию не стремился. Нравы… мне почему-то вспомнилась Скандинавия, где церковь никогда за «общую нравственность» не боролась, а полагала таковой лишь прилежание в труде и честность в делах, отчего скандинавы в свое время и добились столь многого для столь малых стран, пока верх с низом не перепутали, равно как и их Церковь.
   – А тот, с крестом на груди, который казнью командовал, – священник?
   – Да, преподобный Симон, – подтвердила Вера. – Ему суд в этом городе.
   – Значит, здесь судит преподобный? – удивился я. – Все случаи?
   – Ну… да, – как бы недоумевая от такой моей необразованности, ответила девочка. – А кому еще суд, как не ему, если суд Господу? Он ведет службы каждый день, и он судит. Ему подчинена больница и школа для маленьких, где учатся писать и читать. И ясли для детей негров, если они есть в городе.
   – В смысле?
   – Что – в смысле? – не поняла девочка.
   – Что за дети негров?
   – Ну чего непонятного? Ребенок рождается без татуировки, а значит, таким, каким его создал Господь, – пустилась она в объяснения. – А значит, свободным от рождения и допущенным к Таинству Крещения. Поэтому с неграми такие дети жить не могут, негры их испортят и отвратят от Господа. Их воспитывают сначала в яслях, а потом отправляют в школы на Детский остров.
   – А потом?
   – Потом – кто куда, – пожала она плечами. – У нас училка была из таких детей, например. В основном на Большой остров они уезжают, в церковное войско или на тамошние фабрики. Или учатся дальше. Священники часто получаются из них.
   – Понял, – кивнул я, подумав, что это лучше, чем в нашем мире было, где дети рабов рождались рабами, а крепостных – крепостными, после чего спросил: – А кто управляет городом?
   – Голова, – ответила она. – А полковник командует объездчиками и ополчением, когда его собирают.
   – Ага! – сообразил я и добавил: – А что! По уму.
   Завершение фразы было уже специально Вере адресовано, чтобы не подумала, что я здешнее мироустройство сразу сомнению подвергаю. А я и не подвергал, я пока просто усваивал информацию. Куда мне подвергать, если я третий день здесь и часа два как в город приехал, – рано еще.
   Еще один поворот – и нашим глазам открылся вид на ворота форта и гавань. Гавань была велика, хоть причалы занимали и небольшую ее часть. А еще она хорошо защищена от штормов с моря далеко выдающейся косой и волноломом, на сооружение которого явно положили немало сил. У пирсов стояло десятка два парусных судов, все больше двух– и трехмачтовых, преимущественно гафельные шхуны и грузовые барки. Хватало и рыбацких лодок, которые забили своей разноцветной массой пространство между двумя ближними пирсами, на которых раскинулся небольшой рыбный рынок. Пахло этой самой рыбой, но и еще чем-то, вроде как смолой или дегтем.
   – Видишь, во-он там! – показала пальцем Вера. – Двухмачтовая, с коричневыми бортами и голубой полосой по фальшборту. В самом конце.
   – Ага… – кивнул я, присмотревшись к простенькому с виду, но ухоженному судну метров двадцати пяти в длину, с небольшой надстройкой на палубе, ближе к корме, пришвартованному к самому дальнему пирсу.
   – Это наша «Чайка», – с гордостью сказала девочка.
   – Красивая, – ответил я, нимало не покривив душой: для меня все парусники всегда красивыми были.
   – Отец ее всего два года как достроил, – вновь погрустнела девочка. – Он такой счастливый был, когда пришел на ней с верфи, что даже договорился в школе, чтобы меня на две недели отпустили с ним в плавание. Забрал меня прямо с урока, и мы пошли на Кривую Раковину за копрой и пальмовым маслом. Так здорово было.
   Я не нашелся что ответить. Так себе из меня утешитель, если честно. Стоит ей погрустнеть, и я сразу совершенно теряюсь. Не умею я обращаться ни с детьми, ни с подростками и меньше всего с теми из них, которые только что осиротели. Я даже подумал, грешным делом, что Вера так привязалась ко мне потому, что я попался ей на дороге в тот момент, когда она больше всего нуждалась в отце. А что я еще заметил, так это то, что этот ребенок стал мне совсем не безразличен – разбудил, наверное, какие-то дремавшие до сих пор отцовские чувства. Ну да и к лучшему, наверное. Не было у меня никогда никого, а тут вдруг… нет, дочерью назвать – еще заслужить надо право. Посмотрим. Мой ребенок, короче.
   А в общем… надо заново учиться отвечать за кого-то еще, кроме самого себя. Пора уже, а то как со службы ушел, так и забыл, как это делается.
   Тем временем мы приблизились к воротам форта, возле которых, под навесом, опиравшимся на столбы в диагональную черную и белую полосу, дремал какой-то дедок с револьвером на поясе и латунной бляхой на шее – сторож, видать. Сам форт явно давно не выполнял обязанностей оборонительного сооружения – потребности такой не возникало, поэтому ворота в него были распахнуты и никто свободному входу и выходу не препятствовал. Судя по всему, с тех пор как сия крепость обросла со всех сторон городом, ее настоящее значение утратилось окончательно, и она превратилась в аналог местного Кремля, эдакий административный анклав.
   – Здесь вся власть городская квартирует? – спросил я свою спутницу.
   – Здесь, – кивнула она. – Тут и голова, и полковник, и даже тюрьма здесь. Городской арсенал и склад резерва, все как полагается.
   – Откуда ты такая грамотная в организации службы? – подколол я ее.
   – Этому в школе учат, на уроках военного дела, – чуть удивилась она вопросу. – У вас не так?
   – Да… почти так, – согласился я, вспомнив свои уроки НВП.
   Мы прошли в ворота, створки которых, сделанные из толстенного деревянного бруса и перехваченные стальными лентами, были распахнуты настежь, и оказались в не таком уж обширном дворе – я ожидал другого. Внутри форт был поделен стенами на несколько отдельных территорий, и вся левая, если смотреть от центрального прохода, сторона была отгорожена.
   Сам центральный проход был вымощен кирпичом и сейчас ремонтировался. Небольшой участок был огорожен бечевкой, и там двое в простых холщовых портках и длинных рубахах подновляли песчаную подушку. На лицах у обоих виднелась татуировка, причем татуировка фигурная, плотная, покрывавшая почти всю кожу, – не слово «НЕГР», выбитое клеймами. «Природная», так сказать.
   – Это кто такие? – шепнул я.
   – Негры, на город работают.
   – Пленные?
   – Нет, пленных дальше отправляют, на рудники, в наказание, – ответила Вера. – Там тяжело, а здесь оставляют тех, кого купили. Или кто сам пришел.
   – А у кого покупаете? – удивился я.
   – У турок чаще всего.
   – А у этих, из Племени Горы?
   – С ума сошел? – поразилась она моему вопросу. – Племя Горы ловит негров из племен, что близко живут. Им убежать ничего не стоит, свои рядом. Или какую другую пакость сделать. А турки привозят издалека, и им бежать некуда.
   – А в местные племена?
   – Племена не любят чужаков с другой татуировкой, – объяснила Вера. – Сделают рабами или просто убьют. Или перепродадут Племени Горы, а те – туркам.
   – А у вас свои негры есть? – спросил я. – Ну дома в смысле.
   – У нас Василий работает, его еще дед нанял. Старый совсем. И все.
   Смысл моего вопроса до девочки явно не дошел. А я по-другому и сформулировать не мог, да и ляпнуть лишнего опасался.
   – Но он уже не негр на самом деле, – продолжала она между тем. – Лет двадцать как не негр уже.
   – Это как? – теперь уже не понял я.
   – Если негр готов вступить в лоно Церкви Христовой, то он ходит в больницу при храме, и там ему начинают выводить татуировку с лица, – вновь пустилась в объяснения моя спутница. – Когда ее всю сведут, местный преподобный допускает его к Крещению. И после этого он совсем свободный человек, потому что никто не вправе принуждать христианина, вернувшего себе облик Божий. Правда, никто и не обязан его больше кормить, поэтому он должен найти себе работу.
   – Ага… – только и нашелся я что ответить.
   Так… то есть статус вот этих двоих, что плиту укладывают, что-то вроде «химиков». Ладно, будем пока как-то так считать.
   – Вот здесь полковник сидит, – сказала между тем Вера, указав на низкую деревянную дверь в стене массивного одноэтажного флигеля, напоминающего цейхгауз.
   Никакой охраны у двери не было, поэтому мы просто толкнули дверь и оказались в полутемном и довольно прохладном, особенно после уличного зноя, помещении. Низкий потолок, маленькие окна в глубоких нишах, длинный стол, за которым сидела уже знакомая четверка – «Цыган», недавно на наших глазах клеймивший преступников, и трое его помощников, все с висящими на шее латунными бляхами со знаком креста и какой-то надписью. На столе, на металлической подставке, расположился кипящий чайник, а на развернутой бумаге красовалась горка свежих калачей.
   В углу комнаты стояла ружейная пирамида, в которой в рядок выстроились вороненые винтовочные стволы, на стене висели какие-то плакаты о розыске и объявления и еще черный простой крест. К моему удивлению, никаких икон в «красном углу» я не увидел, хоть и ожидал.
   – Чем служить можем, уважаемые? – спросил пожилой дядек, тот, что держал на казни коробку с клеймами.
   – Нам бы к полковнику, – сказала Вера. – О нападении на обоз рассказать.
   – Туда проходите, – лаконично сказал он, указав на еще одну дверь, в дальнем конце караулки.
   – Спасибо, – хором ответили мы и направились туда.
   За дверью оказалась еще комнатка, теперь уже совсем тесная, бо́льшую часть которой занимал письменный стол, заваленный бумагами. На побеленной стене, возле обязательного креста, висела большая карта окрестностей города с какими-то пометками и воткнутыми в нее флажками и значками. Еще на стене, на крючьях, как у оружейника на стенде, висело несколько разных винтовок.
   За столом, на простом и не слишком удобном стуле, грубо сколоченном из деревянных брусков, сидел среднего роста человек в сбитой на затылок шляпе. Недлинная борода, худое и умное лицо, загорелое на местном солнце до цвета мореного дерева, голубые, очень светлые глаза. Одет он был в черную жилетку-разгрузку с множеством карманов и серую рубашку под ней, с завернутыми до локтей рукавами. Все левое предплечье покрыто целой сеткой шрамов, словно кто-то пытался прожевать руку этого человека и немало в этом преуспел.
   – Проходите, не стесняйтесь, – подбодрил он нас, едва мы показались на пороге, и снимая шляпу при виде Веры. – С чем пожаловали?
   – Обоз наш побили, – сказала Вера. – Павла-купца, что с Большого Ската, какой на Торг пошел. Мы двое уцелели, и больше никого.
   – Кто? – спросил полковник, поднимаясь из-за стола и делая шаг к карте. – И где?
   К моему удивлению, а я привык к тому, что понятия «женщина» и «карта» несовместимы, Вера, ни на секунду не задумавшись, ткнула пальцем в какую-то точку на карте, добавив:
   – Здесь. Сразу, как степь закончилась, в овраге. Племя Горы. У них ружья были, вот такие…
   Она обернулась ко мне, и я понял без слов, чего она хотела. Снял с плеча трофейную однозарядку, выложил на стол перед полковником. Туда же присовокупил старый револьвер. Тот кивнул коротко, револьвер сразу отодвинул в сторону, не найдя в нем ничего интересного, а винтовку взял в руки, осмотрел.
   – Турецкая работа, – сказал он. – Уже не в первый раз вижу. Специально для негров делают, чтобы подешевле. А ты что скажешь, боец?
   С этими словами он обратился ко мне.
   – А я не знаю, – ответил я без излишней выдумки. – Могу сказать только, что такой затвор с рычагом – дешевле и не придумаешь. Но сломать невозможно, и стрельнет неплохо, пока затвор не разболтается.
   – Правильно думаешь, – кивнул полковник. – Но говоришь странно. Откуда сам?
   – Не знаю, – пожал я плечами. – Проблема у меня с этим.
   Насчет таких вопросов я давно для себя решил – из легенды выбиваться не надо. Решили, что у меня «мозги помялись», на том и стоять будем.
   – Не понял, – прищурился собеседник.
   – Память я потерял, большими кусками, – ответил я. – Как раз во время боя.
   С этими словами я снял с головы шляпу и повернулся к полковнику здоровенной, налившейся лиловым и покрытой запекшейся кровью ссадиной.
   – Вот как, – чуть удивился тот. – А ты что о нем знаешь, барышня?
   Вера вздохнула, чуть переигрывая, затем сказала:
   – Отец его на Торге нанял – он с другим обозом пришел. Сам откуда-то с севера, крещен Алексеем. Отец о нем больше знал, а мы и поговорить толком не успели.
   – Кем нанял? – по делу уточнил полковник.
   – Телохранителем мне, – ответила Вера без запинки. – И законным защитником. Он меня и спас, собственно говоря, только сам вот… по голове получил при этом.
   – Ну… ты скажи… – даже озадачился местный военачальник. – А что помнишь, добрый человек?
   – Да все… кусками как-то, – неопределенно ответил я. – Дом помню как выглядит. А где это – не помню. Людей каких-то помню. Что умею – ничего не забыл. Как-то так.
   На мой взгляд, так и нормально получилось. Как у Доцента из «Джентльменов удачи» – «тут помню, тут не помню». Классика.
   – Девица… тебе тогда перед нашим преподобным надо клятву принесть, что человек Божий Алексей тебе законный защитник, иначе никак. А он уже свидетельство даст, что принял такую клятву.
   С этими словами он посмотрел ей в глаза строго. Но девочка не смутилась – она себя давно уверила в том, что такова была бы отцова воля, поэтому согласилась со всей горячностью. Полковнику такой оборот дела понравился – по всему видать, доверие вызвал. Тут с клятвами на Библии, или на чем там еще принято, наверняка не шутят.
   – А тебе… – сказал он, обратив свой взгляд на меня, – …могу вот что присоветовать: мы тебя на карточку снимем. И отошлем на Большой остров с пакетботом, а они оттуда дальше пошлют, с уведомлением, что, мол, потерял память человек, может, знает его кто? Глядишь, в ином месте и вспомнят. Как?
   Вспоминать в этом мире меня некому, так что согласился я легко. Зато подозрений меньше на мой счет будет. Зачем мне подозрения, когда у меня еще вопросы впереди будут – по имуществу спасенного ребенка и ее отношениям с дядей. Не надо такого, чтобы в меня можно было пальцем тыкать.
   – А насчет Племени Горы уверены были?
   – Конечно, – кивнул я, благо Вера про это все мне по дороге разобъяснить подробно успела. – У них на лбах пик трехглавый был, какому они молятся. Это я как-то помню.
   – Застрелил кого? – уточнил полковник.
   – Троих он успел, – ответила за меня девочка.
   – Сам видел? – еще раз спросил полковник.
   – Вот как вас сейчас, – ответил я.