Леди Бриджертон заподозрила ее во втором и осуждающе сказала:
   — На твоем месте я не стала бы так веселиться. Дафна с трудом подавила смех и ответила:
   — Мне кажется, мама, ты сама предпринимаешь героические усилия, чтобы оставаться серьезной. Я ошибаюсь?
   Сквозь стиснутые зубы ее мать еле слышно выдавила:
   — Да, ошибаешься, — и отвернулась, чтобы окончательно не выдать себя.
   Тем временем Энтони и Саймон выбрались из воды, промокшие до нитки и взирающие без всякого одобрения друг на друга. Им было не до смеха. А тот, кто стал невольной причиной всего этого, благоразумно спрятался где-то на яхте.
   — Может, тебе следует вмешаться, дочь моя? — сказала леди Бриджертон, чем вызвала недоумение Дафны.
   — Мне? А зачем?
   — Все выглядит так, будто Энтони и наш гость вот-вот вцепятся друг в друга.
   — Но почему? Во всем виноват Грегори.
   — Разумеется. Но они ведь мужчины, а значит, не любят попадать в смешное положение, — мудро рассудила леди Бриджертон, — и будут искать из него выход. Не драться же им с двенадцатилетним мальчиком?
   Она как в воду глядела, потому что как раз в эти минуты Энтони со злостью взирал на Саймона и ворчал:
   — Я бы сам справился, если б не ты… Твой прыжок на сходни только напугал мальчишку.
   — По-моему, ты первый прыгнул, — парировал Саймон.
   Их слов ни леди Бриджертон, ни Дафна не слышали, но по раздраженному выражению мокрых лиц и угрожающим позам промокших фигур можно было легко понять, что оба они отнюдь не обмениваются любезностями и выражениями сочувствия.
   — Сейчас займутся поисками виноватого, — шепнула леди Бриджертон. — Я бы советовала тебе приблизиться к ним.
   Дафна не стала спорить — она и сама чуяла опасность.
   Однако, подойдя к ним вплотную, поняла с беспощадной ясностью, что ничего сделать не может, ибо тут бессильны все действия и слова. Все же со смелостью отчаяния, зная, что навлечет этим на себя и на Саймона еще больший гнев брата, схватила мокрого герцога за плечо (рука сразу стала холодной) и решительно сказала:
   — Помогите же взобраться на этот корабль!
   Саймон взглянул на Энтони. Энтони взглянул на Саймона. Оба уставились на Дафну. Она тряхнула Саймона за плечо.
   — Наш разговор еще не закончен, Гастингс, — прошипел Энтони.
   — Далеко не закончен, Бриджертон, — отозвался тот.
   Из чего Дафна поняла, что отношения между друзьями дошли до точки кипения и пар вот-вот вырвется наружу.
   Чтобы этого не случилось, она усилила нажим на плечо Саймона, понуждая того идти.
   — Вам обоим нужно скорее обсохнуть, — сказала она. — Идемте.
   Напоминание о речной ванне не вызвало у купальщиков поневоле приятных ощущений. Они еще раз обменялись взглядами, не сулящими ничего хорошего, и разошлись.
* * *
   Обратный путь показался всем долгим и томительным. Ближе к ночи, когда Дафна уже готовилась ко сну, ею овладело странное беспокойство. Сон все не шел, поэтому, накинув пеньюар, она отправилась на нижний этаж в поисках теплого молока и хоть какого-нибудь собеседника. Если не первое, то второе в их большой семье она рассчитывала обязательно обрести. Но кругом было тихо и безлюдно.
   Однако на полпути в кухню она услышала кашель и недовольное хмыканье из кабинета Энтони. Что он делает там в такой поздний час?
   Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Старший брат сидел, нагнувшись над столом с бумагами, и что-то писал. Пальцы его были перепачканы чернилами. По всей видимости, он отвечал на деловые письма, но отчего в такой неурочный час?
   Энтони устроил в их доме деловой кабинет и часто проводил в нем время, приходя из своего холостяцкого жилища, однако обычно делал это днем. И Дафна никогда еще не видела его с пером в руке.
   — Почему ты не поручишь эту работу своему секретарю? — негромко, чтобы не напугать его, спросила она. Он поднял голову.
   — Чертова кукла решила зачем-то выйти замуж, — сказал он, — и умчалась в Бристоль.
   — Что ж, — с улыбкой произнесла Дафна, — такое случается с молодыми женщинами. Но разве из этого следует, что хозяин должен до рассвета торчать за письменным столом?
   Энтони взглянул на часы.
   — Еще только полночь. Но все равно ты права. — Он отодвинул от себя бумаги, потянулся в кресле. — Дела могут подождать до утра. А ты почему не спишь?
   — Совершенно не клонит ко сну. Спустилась сюда в поисках горячего молока, а вместо него обнаружила тебя. Вернее, услышала твою ругань.
   — Что?.. А, да. Это чертово перо! — Энтони взглянул на свои пальцы. — Почему-то мажется, будь оно проклято! — Он виновато улыбнулся. — Я стал часто ругаться и поминать черта, да?
   Дафна рассмеялась. Она уже давно привыкла к довольно прямолинейному языку старших братьев, они не очень-то сдерживались при ней, и это было даже приятно — значит, считали ее своей, доверяли, были откровенны.
   Она посмотрела на разложенные по столу бумаги.
   — Полностью вошел в дела семейства?
   Он кивнул с кислой миной:
   — И тоже захотелось горячего молока от всего этого. Почему ты не позвонила, чтобы принесли?
   — У меня более смелая мысль, Энтони. Отчего бы нам не попробовать самим? Все слуги давно спят. Правда, — добавила она немного растерянно, — я не имею ни малейшего понятия, как его кипятить.
   — Думаю, кипятить совсем не обязательно, — тоже не слишком уверенно сказал брат. — Пойдем, там разберемся. В кухне было совершенно темно, сюда проникал только лунный свет.
   — Отыщи лампу, — скомандовала Дафна. — А я попробую найти молоко. Ты сумеешь зажечь свет?
   — Попробую, — не очень уверенно сказал Энтони.
   Дафне было приятно это полуночное общение с братом — сейчас он выглядел гораздо спокойнее, чем всю последнюю неделю, когда почти не разговаривал, а только рычал, и все больше на нее. Хотя на Саймона тоже. Но тому что — пришел и ушел, а Дафна все время под рукой у раздраженного брата.
   Она продолжала в полутьме греметь посудой, искать кувшин — или куда его наливают? — с молоком.
   Позади затеплился свет, Дафна обернулась, чтобы увидеть победоносное выражение лица Энтони.
   — Я зажег ее! — воскликнул он.
   Это звучало почти как у Юлия Цезаря: «Пришел, увидел, победил!»
   Ее слова прозвучали не так триумфально:
   — Молока нигде нет.
   — Что ж, — весело сказал Энтони, — пойду искать корову.
   — Не надо коровы! Вот оно! Под самым носом. Как я раньше не увидела? Искала кувшин, а оно в бутыли.
   — Нужно во что-то перелить и подогреть, — сообразил Энтони.
   Они подошли к плите.
   — Она холодная, — разочарованно произнесла Дафна. — Как ее разжечь?
   — Понятия не имею.
   — Я тоже.
   Они радостно рассмеялись, словно сообщили друг другу что-то неимоверно веселое.
   — Знаешь, — сказал потом Энтони, — я слышал от умных людей, что холодное молоко гораздо полезнее горячего.
   — Ты не поверишь, я сейчас подумала о том же!
   Энтони взял с полки две кружки.
   — Наливай!
   Они сидели на табуретах возле кухонного стола и с удовольствием пили свежее молоко. Энтони налил себе еще.
   — А тебе, Дафна?
   — Спасибо, мне достаточно.
   Она облизнула губы, поерзала на табурете, устраиваясь поудобнее, повернулась лицом к Энтони. Сейчас самый подходящий момент поговорить с ним, чего ей хотелось все эти дни. Ну, вперед, Дафна! Освободи свою душу, если сумеешь. Спроси, что хочешь, и скажи сама.
   — Энтони, — начала она нерешительно. — Могу я спросить?..
   — Разумеется, сестрица. О чем?
   — О герцоге Гастингсе.
   Кружка со стуком опустилась на стол.
   — Что, о нем?!
   — Только… сохраняй спокойствие, Энтони. Я знаю, ты не любишь его…
   — Это не совсем верно, Дафна, — ответил Энтони, подавляя вздох, — он один из моих ближайших друзей. Брови ее поднялись почти в изумлении.
   — Не сказала бы, если судить по твоему поведению.
   — Просто у меня не вызывает доверия его отношение к женщинам. В частности, к тебе.
   — Ты говоришь глупости, Энтони! — горячо возразила она. — Я не собираюсь играть роль его адвоката и могу вполне поверить, что он, как ты говорил, шенапан [5], даже распутник, но твердо знаю и верю, что эти свои качества он никогда не проявит по отношению ко мне. Хотя бы потому, что я твоя сестра.
   Энтони сидел с каменным лицом, и видно было, что слова сестры его нисколько не убедили.
   Она продолжала:
   — Не будь таким упрямым, Энтони. Ведь даже если предположить, что ему чужды всякие нормы мужской чести и морали, он должен понимать, что ты просто убьешь его, если он преступит их.
   И это предположение Энтони пропустил мимо ушей и ничего не ответил, а только поинтересовался:
   — О чем ты хотела спросить меня?
   — Спросить? — Она наморщила лоб, делая вид, что совсем забыла свой вопрос, поскольку не придает ему никакого значения. — Ах, да. Мне было любопытно узнать, отчего Гастингс так настроен против женитьбы. С ним что-нибудь случилось?
   Энтони снова стукнул кружкой об стол, на этот раз так, что остатки молока выплеснулись на скатерть.
   — Черт возьми, Дафна! Ведь мы, кажется, договорились, что вся эта дурацкая затея — просто розыгрыш! А выходит, ты подумываешь о нем как о муже? Это немыслимо!
   — Какие глупости, Энтони! — с искренним (в чем она не была до конца уверена) возмущением воскликнула Дафна. — Я просто любопытствую.
   — Лучше всего, — резко проговорил он, — если ты вообще выкинешь эту мысль из головы! Из любопытства она пришла к тебе или нет — не важно. Заруби себе на носу: этому не бывать! Ты поняла меня, Дафна? Он никогда не женится на тебе!
   — Чего уж тут не понять? — ответила она. — Я же не совсем еще выжила из ума. Поняла, даже если бы ты не кричал на весь дом.
   — Вот и прекрасно. И закончим на этом.
   — Нет, не закончим. Ты все-таки не ответил на мой вопрос.
   Энтони в недоумении уставился на нее:
   — О Господи! Какой вопрос?
   — Почему Гастингс упорно не хочет жениться?
   — Зачем тебе это знать? — устало спросил брат.
   По правде говоря, самые разные мысли бродили в ее голове, вплоть до самых фантастических, но она сумела найти, как ей казалось, естественную форму их выражения.
   — Во-первых, — сказала она, — мне просто любопытно, как я уже говорила тебе, а во-вторых, ты должен понять и согласиться, что для будущих претендентов на мою руку и для общественного мнения вообще может быть очень важным знать, что за человек этот герцог… После того, как он откажется от меня.
   — Мы же договорились, что это ты откажешься от него! — рявкнул Энтони.
   — Конечно. Так и будет. Но разве кто-нибудь поверит?
   — Поверят! Зная тебя, все поверят! Ей была приятна уверенность брата, но сомнения не оставляли ее.
   — А вообще, — продолжал Энтони, — я тоже не понимаю, откровенно говоря, почему Гастингс так настроен против брака. Но помню, он всегда придерживался такого мнения. Хотя, между нами…
   Он замолчал.
   — Что «между нами»? — живо подхватила Дафна.
   — Нет… ничего.
   — Говори, я не отстану!
   — Ох… я только хотел сказать, что к женскому полу он всегда проявлял достаточный интерес.
   — Как и ты, братец?
   Энтони не сдержал смеха:
   — Как и я, сестрица. Но я никогда не давал клятву безбрачия.
   — А он давал?
   — Да. И звучало это гораздо серьезнее и убедительнее, чем в устах многих так называемых убежденных холостяков.
   — Теперь мне понятно.
   Энтони снова издал вздох, на этот раз — облегчения.
   — Мой тебе нешуточный совет, — сказал он со всей серьезностью. — Выбери себе пару из числа новых кавалеров и забудь о Гастингсе. Он неплохой человек, но не для тебя.
   Дафна услышала только то, что хотела услышать.
   — Если он неплохой, — повторила она, — то…
   — Он не для тебя, — с еще большим нажимом сказал Энтони.
   Однако у Дафны осталась смутная надежда, что, быть может, ее брат все-таки ошибается.

Глава 9

   Снова герцог Гастингс был замечен в обществе мисс Бриджертон. (Или она в его обществе.) Речь идет о мисс Дафне Бриджертон (если кто-то, как и ваш автор, немного путается в именах представителей этого огромного семейства).
   Не выглядит ли несколько странным, что, за исключением прогулки в Гринвич, о чем наша «Хроника» сообщала десять дней назад, их видели вместе лишь на вечерних раутах?
   Вашему автору достоверно известно, что после того как две недели назад герцог Гастингс побывал с визитом у мисс Бриджертон дома, их нигде не встречали вдвоем, даже на конной прогулке в Гайд-парке…
   «Светская хроника леди Уислдаун», 14 мая 1813 года
 
   В середине мая Дафну можно было увидеть в бальной зале дома леди Троубридж, расположенного в Хампстед-Хите, на северной возвышенной окраине Лондона, неподалеку от лесопарка, знаменитого своими праздничными парками.
   Она выбрала удобную позицию в самом углу залы, где ей удавалось до поры до времени скрываться от осаждавших ее поклонников (числом поболее десяти), жаждущих пригласить ее на танец.
   Откровенно говоря, ей не хотелось не только танцевать, но и находиться в доме у леди Троубридж. Нет, она не имела к упомянутой даме никаких претензий: просто здесь не было Саймона.
   Это отнюдь не означало, как и вытекает из вышесказанного, что она была обречена провести весь вечер, находясь в категории «пристенного цветка», как называли острословы девушек, которых не приглашают на танцы. Напротив, недавние предсказания Саймона сбылись в полной мере, и у Дафны не было отбоя от поклонников. Из девушки, которая всем нравилась, но не более того, она превратилась в самую популярную в нынешнем сезоне, в самую «обожаемую», самую «несравненную».
   Таково было мнение света, а с ним не очень-то поспоришь. Все, в том числе и те, кто еще не так давно (как, например, леди Джерси) говорил, что Дафне Бриджертон не видать успеха как своих ушей, заявляли теперь, что всегда были уверены в неотразимости этой девушки и отнюдь не скрывали своего мнения, только никто почему-то не хотел им верить.
   Но повторим: несмотря на то что ее танцевальная карточка была целиком заполнена уже в первые минуты прибытия на бал и вереница кавалеров поочередно и сообща наперебой предлагала ей бокалы с лимонадом, фрукты и печенье, — несмотря на все это, она не испытывала ни удовлетворения, ни радости, ибо рядом не было подлинного автора и режиссера всего этого действа — Саймона, герцога Гастингса.
   Ее вовсе не задевало то, что, когда они виделись на каких-то званых вечерах, он непременно с поразительным постоянством хотя бы один раз, да упоминал о своем неприятии самого института брака. (Хотя — скажем в его защиту — при этом он никогда не забывал выражать свою благодарность Дафне за то, что она спасает его от яростных атак отчаявшихся честолюбивых матерей.) Не задевало и то, что зачастую во время коротких встреч он внезапно становился молчаливым или порою позволял себе довольно резко разговаривать с кем-то в ее присутствии. Все это искупалось редкими минутами, когда они оставались как бы вдвоем («как бы» — потому что вокруг всегда были люди) где-нибудь в уголке залы или во время очередного тура вальса, и она могла вволю смотреть в его серо-голубые глаза, почти забывая о сотне, если не больше, пар глаз, следящих за ними. Забывая, что их роман, их влюбленность, ухаживание призрачны, ложны.
   Она больше не пыталась говорить со своим старшим братом о Саймоне. Враждебность Энтони к герцогу, которая ее огорчала и удивляла, не становилась меньше. Когда мужчины встречались, Энтони вел себя учтиво, но холодно, и было заметно, что он едва сдерживается.
   И все же она видела — или ей хотелось этого, — что ростки былой дружбы сохраняются, пытаются прорваться сквозь завесу взаимной неприязни, и надеялась, что, как только закончится весь этот спектакль и она станет супругой какого-нибудь скучнейшего, но благородного человека, которому никогда не будет принадлежать ее душа, — когда произойдет все это, ее любимый брат и Саймон вновь станут друзьями.
   Что касается Саймона, он, возможно, бывал бы чаще на балах, где мог встречаться с Дафной, если бы не условие, которое поставил Энтони и с чем он сам согласился: видеть его сестру как можно реже. (Совсем одурел этот Энтони от свалившегося на него чувства ответственности за судьбу семьи!) Еще он неоднократно говорил Саймону, что надеется, что благодаря их дурацкой в своей основе выдумке Дафне удастся как можно скорее найти достойную партию из числа вновь появившихся и проявляющих незаурядную энергию кавалеров и забыть о существовании герцога Гастингса со всеми сумасбродствами его характера.
   Дафна не разделяла чаяний брата и была втайне рада появлению на званых вечерах Саймона еще и потому, что оно останавливало натиск поклонников.
   Огорчало ее, как уже было сказано, что появлялся он редко, а также то, что после неудачного купания в Темзе ее брат совсем потерял над собой контроль — можно подумать, Саймон своими руками столкнул его тогда в воду — и беспрерывно пичкал Дафну ругательными и оскорбительными эпитетами по адресу бывшего однокашника, не гнушаясь совсем уж малоприличными историями из их прошлой совместной жизни. Эти истории отнюдь не отталкивали ее от молодого герцога, а действовали, как часто бывает, противоположным образом.
   Тем не менее Саймона сегодня не было. А если бы он был, то наверняка снова уговаривал бы ее поскорее найти подходящую партию. И это бы ее не только раздражало, но и весьма огорчало.
   Она не витала в облаках и понимала — такое должно вскоре неминуемо произойти — у нее появится супруг, и этому так или иначе будет способствовать человек, которому общественная молва уже присвоила звание «Роковой Герцог». А начало всему положила юная Филиппа Фезерингтон, воскликнувшая как-то в присутствии нескольких человек, что у Гастингса роковая внешность. С тех пор его иначе как Роковым Герцогом уже не называли. За глаза, конечно.
   Когда до ушей Дафны дошло это не то одобрительное, не то совсем нелестное прозвище, она приняла его всерьез: да, в нем было нечто роковое, глубоко задевшее ее душу и сердце. И вины Саймона в этом она не видела. Он по-прежнему относился к ней с подчеркнутым уважением, проявлял сдержанное внимание, чуть сдобренное легкой ироничностью. И она отвечала ему тем же. Даже Энтони признавал, что манеры и поведение Саймона вьщге всяческих похвал. Но, добавлял ее брат, это все чисто внешнее, а что прячется за оболочкой приличия, даже благородства, — покрыто мраком. И если мрак рассеется…
   Дафне тоже хотелось, чтобы он рассеялся, но не для разоблачения лживости и лицемерия, в чем подозревал Саймона ее брат, а чтобы лучше разобраться в чувствах герцога. В том, какой же он на самом деле.
   Пока же он не предпринимал никаких попыток, чтобы оказаться с ней наедине, чтобы притронуться губами хотя бы к обнаженной части ее руки. Поцелуи достались только лишь пальцам, затянутым в перчатку, и то всего два раза.
   Они непринужденно беседовали на нескольких званых вечерах, но недолго. Потанцевали друг с другом, но всего по два танца, чтобы не шокировать общество. Они…
   В общем, чего там говорить, вспоминать, перечислять… Она уже знала без всяких сомнений, что влюбилась в него. И при этом — какая ирония судьбы! — была вынуждена проводить в обществе Саймона намного меньше времени, чем хотелось — чтобы окончательно не убить интереса к себе у появившихся и множившихся поклонников и, главное, не вызвать ярости Энтони.
   Саймон же, в свою очередь, старался бывать в ее обществе ровно столько, сколько необходимо, как он считал, для того, чтобы не возбуждать излишних надежд на его предполагаемый брак и в то же время не давать понять, что он свободен для кого-то другого.
   Нелепая и, в общем, болезненная ситуация — Дафна пришла к такому выводу, стоя сейчас у холодной мраморной стены залы. И все это очень печально.
   Продолжая думать об этом, она не могла не вспомнить, что, несмотря на его категорические суждения о браке вообще и, следовательно — так она понимала, — об отношении к женщинам (во всяком случае, ее круга), она время от времени ловила в его взгляде на нее почти неприкрытое желание. (Или ей казалось? Неужели она так испорченна?) Он уже не позволял себе сравнительно вольных фраз того типа, что вырывались у него в доме леди Данбери, когда он еще не знал, что Дафна из семьи Бриджертон, но тот же жадный — или как это приличнее назвать? — взгляд она, ей-богу, ловила на себе… Нет, она не ошибается… Конечно, он сразу отводил глаза, отворачивался, а у нее перехватывало дыхание и по коже пробегали мурашки.
   Его глаза! Кое-кто сравнивал их с ледышками, но как они теплели и таяли, когда он переводил взгляд на нее! Его слова могли быть жесткими, интонации раздраженными, но то, что таилось в глазах, разоблачало его…
   Если, конечно, она опять не выдает желаемое за действительное.
   Дафна не сдержала вздоха. С воображением у нее всегда обстояло хорошо, оставалось только ждать, когда мечты превратятся в явь.
   — Эй, Дафф! Что ты примостилась в углу? Отдыхаешь?
   К ней подходил Колин со своей обычной ребяческой улыбкой на губах. Красивый парень, ничего не скажешь, и жизнь принимает легко и радостно, как птица небесная. После возвращения из Парижа он уже успел завоевать сердца многих девушек и некоторые из них (мы говорим о сердцах) разбить. Ничего серьезного, разумеется, — так, полудетские шалости. К счастью, ему еще не очень скоро придется думать о собственной семье и делать выбор.
   — Я не отдыхаю, — ответила она брату. — Я прячусь.
   — От кого? От Гастингса?
   — Совсем нет. Он же отсутствует.
   — Ничего подобного. Он здесь.
   Хотя Дафна хорошо знала, что любимым развлечением Колина (после игры на скачках и беготни за распутными женщинами) было поддразнивать свою сестру, она все же не могла сдержаться и не без волнения переспросила:
   — Ты не выдумываешь?
   Он состроил обиженную мину и, кивнув в сторону входной двери, торжественно произнес:
   — Видел собственными глазами четверть часа назад. Что? Как пишут в стихах, «забилось учащенно сердце»?
   Пропустив колкость мимо ушей, она ответила:
   — Просто он говорил мне, что не собирается на сегодняшний вечер.
   Колин подмигнул ей:
   — Тогда что здесь делаешь ты?
   Имитируя возмущение, она сказала:
   — Моя жизнь не вращается вокруг Гастингса, чтоб ты знал.
   — В самом деле, дорогая сестрица?
   Ну что за нахальный тип! И какой проницательный, несмотря на молодость!
   — Да, в самом деле, — упрямо подтвердила она, утешая себя тем, что вовсе не солгала, потому что жизнь ее действительно идет в стороне от Саймона, хотя о мыслях этого не скажешь.
   Внезапно глаза юного шалопая сделались непривычно серьезными.
   — Тебе плохо, сестрица? Скажи откровенно.
   Она сделала удивленное лицо:
   — Не понимаю, о чем ты…
   Он усмехнулся с видом всеведущего человека:
   — Прекрасно понимаешь.
   — Прекрати свои глупости, Колин!
   — Прекращаю, сестрица. Но советую, вместо того чтобы тратить время и силы на споры со мной, сдвинуться с места и отыскать герцога, пока его не увела какая-нибудь коварная красотка.
   Дафна почувствовала, как ее тело непроизвольно рванулось с места, и испугалась, что Колин заметит это. Усилием воли она заставила себя оставаться там, где стояла.
   — Ха! — сказал Колин. — Струхнула?
   — Колин Бриджертон, — голосом своей матери произнесла Дафна, — ты ведешь себя как глупый противный ребенок!
   Это было самым сильным проявлением негодования в ее устах по отношению к брату. Тот и сам не ждал большего, а потому только рассмеялся и затем сказал:
   — А теперь держись, сестрица, так как сюда направляется сам Роковой Герцог. Так, кажется, его называют?.. Я не шучу, возьми себя в руки…
   — Дафна! — услышала она голос, который отличила бы из тысячи.
   Она обернулась.
   — Видишь, — тоном волшебника, наколдовавшего появление Саймона, произнес Колин. — А ты не хотела верить любимому брату.
   — Любимому? — с улыбкой переспросил Саймон, обращаясь к Дафне. — Неужели он заслужил такое звание?
   — Только потому, что мой любимец Грегори прошлой ночью сунул мне в постель лягушку, — отвечала Дафна. — Пришлось временно лишить его этого почетного титула.
   — А у Энтони ты его тоже отобрала? — не унимался Колин. — Интересно, за что?
   Дафна замахнулась на него рукой:
   — Ох, ступай куда-нибудь в другое место со своими шутками.
   — Меня нигде не ждут, сестрица.
   — Еще как ждут. Ты же обещал танцевать с Пруденс Фезерингтон. Она изнывает в ожидании.
   — Никому я не обещал, ты что-то путаешь.
   — Значит, тебя хочет видеть мама. Я слышу ее голос, называющий твое имя.
   — У тебя слуховые галлюцинации, сестра.
   — Просто у меня шум в ушах от твоей болтовни, братец. Ты мне начинаешь надоедать.
   Он картинно прижал руку к груди:
   — О, как ты мне ранишь сердце, Дафф! Как ты ранишь его!
   Саймон посчитал возможным вмешаться.
   — Вам следует выступать на сцене, Колин, — сказал он. — Вы понапрасну растрачиваете здесь ваш талант. Эдмунд Кин [6] умрет от зависти, как только вы ступите на подмостки.
   — Интересная мысль, — задумчиво произнес Колин. — Я должен ее хорошенько обдумать, а потому удаляюсь. Приятного вечера вам обоим.
   Он отвесил церемонный поклон и исчез.
   Дафна и Саймон какое-то время молчали — то ли отдыхая от присутствия Колина, то ли находясь в некотором замешательстве.